Страницы творчества » Страницы творчества - 2016

Здесь живут, а не выживают…

Размышления писателя о российской глубинке. Из неё самой

 

Не знаю, как вас убедить в достоверности телефонного разговора с москвичом, побывавшим в Прибеломорской Карелии (Vienan Karjala). Он, член российского правительства, рыбачил на севере республики, сильно замёрз, поэтому глубоким вечером постучался с друзьями в первую попавшуюся избу… А потом, через какое-то время и в другом хуторе или деревне — ещё в одну… Так вот: гостей не просто дважды приветили-обогрели, им оказали не ритуальное, а искреннее, притом, как выразился этот москвич, «степенное» гостеприимство. И не удержался от откровения: редко, мол, чувствовал себя своим и равным среди людей, которых встретил впервые. И которые при этом не отреагировали на озвученный статус (да и узнаваемость) гостя. Зато проявили не провинциальную бесхитростность, а достоинство хозяев своей земли. Меню, включавшее горячие суп и рыбник, я не уточняю, но гостям запомнились предложенные им постельные принадлежности, почти такие же, как в добротном отеле. И это в доброй сотне километров от ближайшего райцентра — Беломорска, на полпути между Петрозаводском и Мурманском.

 

Вот, собственно, и все подробности. Добавить сюда можно немногое: хозяевами одного дома оказались северные карелы, другого — русские поморы. Когда после его поездки к нам в Карелию мы разговаривали с ним по телефону, мой московский собеседник, находясь в философском расположении духа, спросил скорее себя, чем меня: почему мы чаще мусолим скандалы вместо того, чтобы отзываться на человеческое, при этом весьма «цивилизованное» тепло? И добавил: а ведь это тема нетелефонного разговора.

Действительно, пройдитесь по форумам. Порою кажется, что они существуют для накопления и консервации человеческой злобы и уныния. И уж точно вы не найдёте в них ни благодарностей, ни наоборот извинений, ни просто разговора о Доброте и Мудрости. Уже это ставит вопрос как минимум о социальной ответственности активистов соцсетей. Тем более что их роль стремительно и неуправляемо возрастает.

Кстати, именно в Карелии число постоянных пользователей соцсетей и телезрителей, получающих общественно значимую информацию соответственно из интернета и ТВ, практически сравнялось — приблизительно по 40 процентов. Правда, опять-таки в Карелии сделаны пробные шаги по сближению власти и блогерского сообщества страны. За пять лет мы пережили столько же блогерских «десантов». Их участники оказались вполне адекватными и отзывчивыми на гостеприимство, которое оценил и наш московский гость. Хотя, скажу честно, своих активистов соцсетей, проявляющих такую же «позитивность», мы пока не вырастили. И вряд ли этому поможет предложение наших гостей сделать Петрозаводск «блогоматерью» городов — для начала — российского Северо-Запада. Проблема всё-таки общая и региональными ноу-хау её не решить.

Хотя она заслуживает подробного разговора. И вот почему: мнение о регионе, особенно периферийном, о людях, которые его населяют, их нечастных радостях и повседневных заботах во многом складывается из реляций-отчётов, выраженных языком отталкивающего официоза. За счёт обобщений и клише эти отчёты часто таковы, что за словесами не виден сам человек. Кроме того, мы вынуждены доверять традиционным СМИ, тоже по-разному ангажированным и отражающим в основном злобу дня — часто ею становятся скандалы.

Ещё одним источником наших «отечествоведческих» представлений служат личные впечатления. Путешествующим (блогерам и рыбакам в том числе) здесь и карты в руки. И останавливаюсь я на этом столь подробно лишь по формальной причине. Проговаривая мысли, заложенные в эту статье, с авторитетным, тоже московским, журналистом и, соответственно, рассказывая ему о первотолчке к её написанию, услышал симптоматичную ремарку: история, мол, с благодарным гостем — это, по восприятию непредвзятого читателя, либо фейк, либо провинциальный феномен. И вообще, это не характерно для нашей скорее суетной, чем рациональной жизни. Я ещё подумал: может, мы и прочие нормы перестаём воспринимать как естественные? Впрочем, это одна сторона дела.

Другая — состоит в утверждающемся мнении, что пульс времени и жизни бьётся исключительно в столице или столицах. Увы, они представляют собой скорее голову, которая, конечно же, управляет всем телом, но не всё тело. Отсюда, как частность, возникает общее мнение, что в столицах-мегаполисах живут, а в глубинке выживают. Вот и в показательных общегосударственных обращениях к согражданам регионы почти не называют. Но именно за их счёт происходит «кровообращение» всей страны, то есть, протекает жизнь, ничуть не менее важная и живая, чем в столичных коридорах. Продолжая образный ряд, выскажусь определённее: то, что голова думает о собственном наполнении и внешних «бакенбардах», не более значимо, чем здоровье всего организма страны.

Со ссылкой даже не на гостей, а на потомственных провинциалов, предположу, что в глубинке не только легче дышится (особенно в отпуске), здесь больше естества жизни. И не только в виде натурно осязаемой физической пахоты (во всех смыслах этого слова), той же рыбалки и колодцев с обжигающе холодной водой. Здесь чутче следят за смыслом сказанного, тем паче — сделанного, за движением глаз, губ, улыбкой, потому что неправду чувствуют сразу и, если её, как говорится, перебор, реагируют без гостеприимства. Особенно здесь, в Карелии, где не было задающего холопство крепостного права, этика и мораль основывались, в том числе, на жёстких принципах старообрядчества (чего стоит выгская община, некогда считавшаяся моделью общественного бытия на русском Севере?), а здравый смысл требовал приноровиться и к природе, и к среде обитания (выживания!) различных этнических и социальных групп. Чаще переплетённых друг с другом и потому искавших взаимного согласия и выгоды, а не поводов для ссор. Кстати, не слепок ли это со всей нашей необъятной страны, столь разнообразной и непохожей на многие другие?

Трудно сказать, сознательно или по наезженной колее строилась здесь и кадровая политика. О ней вспоминаю всякий раз, когда возникает спор о роли личности. Не в истории вообще, а в жизни этой малой для живых людей родины. Во всяком случае, то, что изначально краем руководил поэт и просветитель Гавриил Державин, через века обернулось градообразующей ролью Петрозаводского университета. В Петрозаводске живет рекордное для страны число работников научного цеха на душу населения. А авторитет самого харизматичного руководителя советской Карелии — Ивана Сенькина — основывался не только на тогдашней хозяйственной конъюнктуре (в частности, на экспорте леса и глобальной потребности в газетной бумаге), но и на его нечасто упоминаемых карельских корнях. Во всяком случае, за бюст Сенькина, установленный перед бывшим обкомом, можно не беспокоиться — краской его, во всяком случае, не обольют.

Эти корни — наследственно передаваемые традиции неторопливости, немногословия, основательности, выносливости, запасливости — порой даже удивляли, хотя при этом вызывали уважение. Так, в воспоминаниях маршала Александра Василевского есть примечательный эпизод: прибытие на Дальний Восток войск, ранее воевавших на Карельском фронте. Разгрузка лыж (по три пары на бойца), поротно «модернизированных» печек (с «шишкоприёмниками») и прочего таёжно-приполярного инвентаря лишь поначалу вызвала улыбки встречавших эшелон — дело-то было в знойном в тех краях июле 1945-го! Сохранение местных традиций — не только гостеприимства — это условие формирования общероссийской культуры, шаг к внутривенному воспроизводству национальной идеи. А не только повод удивиться тому, что в Карелии плохо приживаются рестораны азиатской и прочей иноземной кухни. Зато печь пирожки-калитки и плести обереги здесь умеют многие. И считают это обыденным и органичным — а что, у других разве иначе?

Впрочем, подведу черту под кадровой историей. О месте последних руководителей края лучше расскажут наши внуки-правнуки. Расскажут, когда будет, кого с кем сравнивать. Не предвосхищая исторические оценки, всё же поясню: и нынешний глава Карелии — Александр Худилайнен, финн с дальними местными корнями, по меньшей мере, упорствует в создании условий для экономического роста края при сохранении лучших черт его заповедности. Правда, чаще на память приходит другое. Довелось когда-то прочесть первоначальный сценарий некогда популярного фильма «Сибириада». В сценарии был не попавший на экран эпизод: хозяина, скажем, Красноярского края вызвали на ковер в Кремль, так сказать, за все сразу и по полнойСидя в салоне закреплённого за губернатором Ту-134, он разглядывает карту своих «владений» и размышляет: «У меня только болот в три раза больше, чем территория Франции». Так и нынешнему хозяину Карелии приходится получать «сверху» не меньше и не реже, чем его красноярскому коллеге. Карелия — огромная по европейским меркам страна: больше Прибалтики, чуть меньше некогда могущественной Австро-Венгрии.

Вот и имеем, с одной стороны, экологический, поэтому туристический, мегазаповедник (более 60 тысяч рек и 27 тысяч озёр) с репутацией, подтвержденной не только рыбаками, но и песней про «елей ресницы». Плюс значительную часть таблицы Менделеева, правда, глубоко в недрах, а ещё самую протяженную границу с Евросоюзом. И заманчивый выход через Белое море в Арктику… С другой стороны, — массу системных проблем, по правде говоря не столько карельских по истокам. Наверное, эта тема заслуживает более серьёзного разговора о роли и репутации центра в самочувствии окраин. Обнадёжим федеральных начальников: в глубинке проблемы лежат в затрагивающей равно всех экономической плоскости. Так вот: межэтническая составляющая чаще помогает их преодолевать.

Как легко продолжить этот позитивно-образный ряд рунами Калевалы, обобщёнными Элиасом Лённротом (кстати, по российскому паспорту — Ильёй Ивановичем), Кижами, Валаамом, Рускеалой и прочими штатными достопримечательностями. Но вернусь к открытиям, сделанным моим московским собеседником. Приведу его высказывания, на мой взгляд, более знаковые и запоминающиеся, чем статистически иллюстрированные разделы отчётов, сиюминутно-публицистические репортажи, туристические буклеты и ремарки журналистов — всё замкнутое на общероссийски воспроизводимые стереотипы. Гость, настроенный, надо признать, не на одни лишь комплементы, сказал приблизительно так:

— Знаешь, карельская глубинка — настоящие живые города. Кстати, Костомукша в чём-то цивилизованней Дубны или Зеленограда… Хоть тресни,  люди у вас реально живут, отнюдь не выживают из последних сил, типа, все в нищете и социальной безысходности!

Или вот ещё:

— Будешь смеяться, Петрозаводск меня удивил тем, что Ильичу на вашей главной площади вручили шапку-ушанку — наверное, чтоб в кепке не простудился.  Смешно? Но ведь как тонко…

А потом в разговоре выяснилось, что одинаково чтимая нами поэтесса Римма Казакова именно Карелии посвятила такие строки:

 

Здесь простор, покой, уют.

Жизнь легко втекает в осень.

Потому что здесь живут,

а не выживают вовсе…

 

Борис Подопригора,

литератор

(Петрозаводск)

 

 

 

***

Звонок народного артиста

 

Много лет моя мама, Анастасия Андреевна, говорила мне: «Ну что ты, Толик, позоришься, книги за свои крохи печатаешь. Не смеши людей». Но когда  вышла книга «Аналой», моя мамочка больше не ругала меня, сказало только: «Доводишь людей до слёз». Для меня эта оценка была важна: «до слёз», значит не стыдно и подарить… 

Объявление о том, что 19 ноября в Братск приезжают народные артисты  Александр Михайлов и Елена Проклова, взбудоражило мою душу накрепко. Но именно в этот день было моё дежурство на работе, а у нас шибко-то не подменишься. Иду в дом культуры «Транспортный Строитель» и говорю директору Светлане Ивановне Новиковой, что может быть как-то можно передать мою книгу «Аналой» любимому артисту Александру Яковлевичу Михайлову. Книгу я подписал так: «Вечная память великим русским людям: Василию Ивановичу Белову, Василию Макаровичу Шукшину, Виктору Петровичу Астафьеву, Валентину Григорьевичу Распутину, Михаилу Сергеевичу Евдокимову, Николаю Рубцову»…

Далее привёл своё стихотворение: 

 

«Распутин, Астафьев, Белов -

Деревни славянская лира,

Прозрение русских умов,

Словестность кондового мира.

 

С поклоном, Анатолий».

 

А вечером 19 ноября раздался звонок по сотовому телефону. Гляжу, номер мне неизвестен. В трубке слышу: «Анатолий! Это тебе Александр Яковлевич Михайлов звонит». Глубоко вздохнув, говорю: «Господи»! В трубке слышу смех, и до боли знакомый голос: «Спасибо тебе Анатолий, я уже пролистал твою книгу, ты написал о моих друзьях. Но почему на спектакль не приехал»? С сильным биением сердца отвечаю: «У нас на работе, шибко-то не подменишься, мужики сменщики матерятся, людей не хватает. Зарплата моя десять тысяч, на другую работу переходить уже здоровье не то, да и положение с работой в городе совсем никудышное». Слышу снова голос любимого артиста: «Рассказ твой «Совесть» прочитал, понравился, и о Распутине хорошо. Расскажи мне о рассказе «Защитник земли русской». Пересказал коротко рассказ, а концовку - знаю её наизусть – прочёл. Рассказал Александру Яковлевичу о своих взглядах: « Все произведения наших писателей деревенщиков обращены по сути к нашим бабушкам и женщинам». Говорил, а попутно в голове прокручивалось, как бабушка Виктора Петровича Астафьева в то время пока её внук был на войне, ходила пешком через пол-России, чтобы помолиться в храме о любимом внуке. Вспомнил и о Василии Ивановиче Белове, который по рассказам своей матери, написал не одну воистину кондовую книгу. Абрамов « Братья и сёстры», Солоухин «Время собирать камни», Можаев «Мужики и бабы»… Господи! Да разве возможно в эти драгоценные для меня минуточки было охватить хоть малую толику того, о чём всегда думаю… И вдруг почувствовав, что говорить нужно самое важное, спрашиваю, есть ли у меня в запасе ещё хоть несколько  минуточек. В ответ слышу уверенный голос: «Говори Толя? - И вдруг вопрос: - А сколько тебе лет»? Оторопев, отвечаю: «Пятьдесят» - «Мальчишка ещё совсем, ну давай читай стихи»…

 

Незатейливо, скромно и с болью в груди

Я люблю тебя милая Родина.

За колосья ржаные, проливные дожди,

От того, что во мне непогодина.

За минуты такие и пасмурь в душе

Благодарен безмерно Создателю,

Потому как грустить, но любить на земле

Божьей волей дано обывателю.

 

Слышу в трубке: « Слушай, Толя, давай я передам той женщине, что давала мне твою книгу, десять тысяч рублей, хоть немного помочь тебе, жаль всё-таки, что ты не приехал, но теперь у меня есть твой телефон. А есть ли у тебя ещё книги? Книга «Аналой», большая, где же ты деньги взял на издание»?- «Пятьдесят лет было, вот и надумал издать рассказы, написанные в течении многих лет. Копил помаленьку». Перечислив названия книг, забываю сказать, что издано ещё три книги для детей. Говорю Александру Яковлевичу: «Чую, скоро спектакль у вас… Можно ещё одно стихотворение прочту?». И снова дорогой для моего сердца человек, говорит: читай.

 

Если на земле добро и зло,

Если на земле любовь и смерть,

Если на земле тебе не повезло,

Если на земле дано терпеть,

То возьми тепло идущее с икон,

То возьми преданья деревенских слов,

То возьми земной родителям поклон,

 То возьми молитвы вечный зов.

В этой жизни сложности кругом,

В этой жизни гнёт нас суета,

В этой жизни успокоит дом,

В этой жизни есть и красота.

Нам бы только верить во Христа,

Нам бы только праведно идти,

Нам бы только истину в уста,

Нам бы только отчее нести.

 

Проговорили мы с любимым артистом более двадцати минут, и вот разговор окончен. В центральном Братске начинался спектакль, а я в родном посёлке Гидростроитель с неуспокоившимся сердцем ходил и думал: вот же человек, нашёл время позвонить. 

Всплыл ещё один момент разговора: «Я ж с Читинской области родом, из старообрядцев». Я, конечно, читал биографию Александра Яковлевича: детство пришлось на послевоенное, голодное время. Когда сгорел дом, семья Михайловых ютилась в сырой землянке. Мама Степанида Михайловна работала посудомойкой, прачкой, санитаркой, таскала кирпичи и шпалы. Именно мама приобщила сына к прекрасному - пела ему народные песни и частушки, аккомпанируя сама на балалайке. Вспомнились и слова Александра Яковлевича: «Я выступаю, где людям не очень хорошо. Ездил в тюрьмы, детские дома, бывал с концертами в Чечне»… При этих словах трепыхнулись и в моей памяти воспоминания: как мы с настоятелем храма Всех Святых в земле Российской просиявших Андреем Огородниковым и поэтом Юрой Розовски ездили по тюрьмам и деревням. Александр Яковлевич вдруг говорит: « Я на горе Пикет каждый год бываю, хорошо там, душа отдыхает» - «А я, Александр Яковлевич, для двух пожилых, бывших колхозниц Алтая, и друга Сергея Маслакова на горе Пикет песню вашу любимую «На горе, на горушке пел». Очень полюбились мне песни вашего друга Михаила Сергеевича Евдокимова, нет-нет да пою их, душа велит». Успел поведать я и о бабы Анином аналое. Как та, сердешная, прожила всю жизнь в старенькой времяночке, отказавшись от трёх квартир в пользу молодых медсестёр. Говорю Александру Яковлевичу: «Я теперь всю ночь не усну, думать буду». - «Ну, что ты Толя, зачем, спи спокойно и береги себя, с Богом…

Спустя два дня написал письмо вдове Василия Ивановича Белова, Ольге Сергеевне, и, конечно же, упомянул о звонке Александра Яковлевича Михайлова…

 

Анатолий КАЗАКОВ

(Братск)

 

 

 

***

ТВОРЕЦ «ЗОЛОТОГО СЛОВА»

(К 90-летию поэта и писателя Николая Воронова)

 

1

 

Память человека имеет драгоценное свойство – удерживать в своих «запасниках» даже те детали встреч, расставаний, дружб и размолвок во времени и жизненном пространстве, кои вначале казались незначительными… В моём рассказе «казалось» – слово ключевое. Вот как оно раскрылось. Л. Д. Салтыкова, большой и внимательный друг писателей, как-то в разговоре поинтересовалась у меня:

– А вы были знакомы с писателем Николаем Вороновым?

Подумав, я ответил:

– По книгам – да.

– А лично?

– Немного.

– Можете что-нибудь вспомнить?

– Попытаюсь…

Так робкий клубочек «казалось» стал постепенно разматываться.

 

2

 

1966-й год. Ташкент. Лето. После недавнего знаменитого землетрясения город заново строится. На помощь столице Узбекистана, где я жил в то время и работал на тепловозо-вагоноремонтном заводе токарем, со всех концов страны тянутся составы с техникой и рабочими. После смены, в начале и в конце каждого месяца, вечером я спешил в клуб железнодорожников на занятия лито, где собирались начинающие поэты и прозаики.

Однажды на наш «огонёк» заглянул ещё не старый, но уже с седой всклокоченной шевелюрой и лицом сильно пьющего человека, гость. Представляясь, гость сказал, что прибыл в Ташкент со строителями из Магнитогорска, назвался поэтом Юрием Евсиковым, показал тоненькую книжицу стихов, изданную в Челябинске. Поскольку никто из нас, молодых, ещё не имел своего собственного сборника, незнакомец сразу же вызвал в наших сердцах уважение! После прочтения Юрием нескольких стихов и отрывка из поэмы о декабристе Бестужеве Марлинском это чувство в нас закрепилось ещё больше.

Руководитель нашего лито поэт-фронтовик Виталий Качаев попросил Евсикова рассказать о магнитогорских коллегах. Юрий охотно, как о своих близких друзьях, поведал о мэтре уральской поэзии Борисе Ручьёве. Многие из нас были уже знакомы с его прекрасной поэмой «Любава». Рассказал о своей дружбе с поэтом, как он выразился, «есенинской силы и чистоты» Валентином Сорокиным. А потом задумался и произнёс:

– В 50-е годы я посещал магнитогорское лито. Руководил им замечательный поэт и прозаик Николай Воронов. Это он мне  помог словом и делом издать эту книжку, –  и Юрий с нескрываемой гордостью снова выставил на обозрение свой сборник и, как бы, между прочим, добавил: – О Николае Воронове вы скоро услышите!

 

3

 

И ведь Евсиков оказался прав. Через два года он принёс в лито один из номеров журнала «Новый мир» за 1968-й год. Открыл нужную страницу и громко возвестил: «Познакомьтесь!». Там был опубликовал роман Николая Воронова «Юность в Железнодольске».

Когда роман был прочитан, я понял, что произведение автобиографично, а Железнодольском, автор называл свой любимый Магнитогорск. В романе красочно, запоминяюще и неповторимо было показано «утро детства» самого Воронова, отрочество и юность в предвоенные и военные годы, его родители, первая влюблённость на фоне полуразрушенной и голодной страны… Правдивые, до оголённого нерва страницы, в те непростые годы в печати вызвали бурную полемику, со всеми вытекающими из этого последствиями. Правда во все времена не нравилась власть предержащим, а вот читателям роман пришёлся по душе. И мне тоже. Ведь похожие ситуации в те годы происходили во многих семьях, коллективах. Только разобраться в них, вникнуть в суть и правильно понять могли не все. Не смотря на жёсткую, не всегда аргументированную критику, автор нашёл в себе силы значительно улучшить некоторые главы – и стилистически, и сюжетно. Вскоре роман стали переводить на разные языки. К писателю пришло заслуженное признание.

Большая часть творчества Николая Воронова посвящена людям труда, рабочей теме, ныне грубо осмеянной новыми «хозяевами жизни», нуворишами, ставшими в одночасье владельцами «заводов, газет, пароходов». Но как бы то ни было, автор никогда не изменял раз и навсегда избранной теме и  в новых своих произведениях воспевал «симфонию мартеновских печей», вкус подового хлеба, замешанного руками крестьянина «на жарком солнечном круге».

Однако будет не совсем верным мнение, что Воронов посвятил себя только одной теме. На самом деле, палитра жанров его произведений разнообразна: тут и рассказы, и повести, и романы, и фэнтези, а также стихи, посвящённые разным аспектам нашей многообразной жизни, действительности, природе, людским взаимоотношениям… В этом ряду особое место, даже почётное, занимают книги писателя, посвящённые детям, отрочеству, юношеству… Сами их названия, на первый взгляд, лёгкие, загадочные, звонкие, уже говорят о некой тайне, ожидающей читателя: «Голубиная охота», «Мальчик, полюбивший слона», «Смятение», «Побег в Индию», «Тёплые монеты»…

О чём эти рассказы, повести, романы под разными обложками? О неповторимой уральской природе, обитателях лесов, полей и рек, о настоящей любви и дружбе, достоинстве и чести… Не зря же многие лучшие произведения автора продолжают включаться в антологии, учебники и тематические сборники... Они предназначены читателям всех возрастов: ведь кем-то очень мудро подмечено, что дети всегда были и будут завтрашними взрослыми, а взрослые всегда были и останутся вчерашними детьми.

 

4

 

В начале нового тысячелетия, когда у меня отняли родину и мой родной великий русский язык, я вынужден был переехать в Москву, куда меня пригласили возглавить охотничий журнал. На первых порах я поселился в Переделкино в доме друга-писателя на улице Серафимовича. И каково же было моё удивление, когда я вскоре узнал, что совсем неподалёку от меня живёт писатель Воронов. В одной из вечерних прогулок я и познакомился с ним. Представился, сказал, кто я и откуда. Рассказал Николаю Павловичу о своём впечатлении о прочитанном его романе «Юность в Железнодольске». Вспомнил также о поэте Юрии Евсикове, долго колебался: спросить, не спросить? – помнит ли он такого. Ведь Валентин Васильевич Сорокин при имени Евсикова сразу оживился. Ностальгически и по-доброму улыбнулся. Сказал о нём несколько добрых слов, возвращаясь памятью к поэтической молодости. Наконец, я отважился:

– Николай Павлович, а вы помните поэта Юрия Евсикова?

 Мэтр удивлённо глянул на меня:

– А откуда вы его знаете?

Тут мне пришлось пересказать о моём знакомстве с Юрием. Выслушав мой рассказ до конца, Николай Павлович почему-то грустно вздохнул:

– Конечно же, помню… Жив ли он?

– Извела наша извечная пагубная привычка.

– Значит, спился… Это за ним водилось ещё в Магнитогорске. А ведь я верил в его талант!

Много горечи мне послышалось в словах Воронова, заботами которого вышли на плодотворную литературную дорогу прозаики и поэты – К. Нефедьев, А. Турусова, В. Машковцев, Н. Курочкин и многие другие. А вот Евсикову, увы, чего-то не хватило, скорее всего, силы-воли.

 

5

 

В достопамятные советские времена о писателях, оставивших заметный след в литературе, выходили книги «Воспоминание современников» о том-то и том-то. Наверное, пришло время подумать о такой книге и о писателе Николае Павловиче Воронове, пока здравствуют его друзья-коллеги, почитатели его многоцветного дарования, родные… Думается, творец «золотого слова», коим, несомненно, являлся Воронов, чьё творчество высоко ценили такие великие писатели, как К. Паустовский, В. Катаев, А. Твардовский, В. Астафьев, В. Боков, вполне заслуживает такой чести.

 

6

 

Вот поставил точку и моё ключевое слово «казалось» само собой исчезло. И не надо даже креститься, как в таких случаях говорила моя бабушка. Потому что вспомненное мной, пусть немногое, но было былью.

 

Николай КРАСИЛЬНИКОВ

 

***

«… СТРОЧКОЙ ДОСТАТЬ ДО ЗВЕЗДЫ…»

 

       Владимира Фёдорова многие коллеги, писатели России, порой называют человек-оркестр за талант сочетать в себе самые разные творческие ипостаси. Драматург, просветитель, фотохудожник, журналист, редактор… Но в первую и главную очередь - известный российский лиро-эпический поэт. Причем, поэзия для Владимира Николаевича не жанр, а состояние духа и души. Не так давно Владимир Федоров выпустил новую книгу стихотворений «Небесные тетради». Она и стала поводом поговорить о нем. Приятным поводом.

       Многие писатели в разное время считали, что именно поэзия лежит в основе почти всех видов литературного творчества. Поэтому если кто-то скажет, что поэтические сборники Владимира Федорова "Автограф души", "Красный ангел", "Формула любви", «Небесный пилигрим», "Восьмигранная Ойкумена" и другие являются первоосновой его, как писателя разножанрового, с этим не поспоришь. Не хотелось бы приумалять его, как автора известных на всю Россию драматургических произведений и повестей  «Скрипка», «Гражданин №1 навсегда исчезнувшего города»". Ведь драматургия во многом стала началом его литературного пути,  но об этом позже. Но поэтическое начало всего, выходящего из-под пера Федорова, очевидно, и в доказательствах для тех, кто знаком с его произведениями, не нуждается.  И как просветитель,  автор многих  научно-популярных эссе о традиционных верованиях северных народов, Федоров духу поэзии не изменяет. Взгляд поэта помогает с  художественной зоркостью и меткостью достучаться до читателя.

       Возможно, как драматург Владимир Николаевич известен больше: театрами Якутии и России поставлено немало его пьес для самого разного возраста.  Есть постановки у него знаменитые. Так постановка драмы "Одиссея инока якутского" удостоена звания лауреата на международном фестивале "Благая весть". Премьера   исторического спектакля «Апостол государев» состоялась во Московском Художественном театре  Чехова в Москве в 2007 году. А в 2012 году в Москве, Санкт-Петербурге и Якутске прошла премьера его музыкальной исторической драмы «Созвездие Марии», которая, Бог даст, в скором времени станет художественным фильмом. С «Созведия Марии», с этой истории уникальной по верности любви, и начался путь Владимира Николаевича в большую литературу. Спектакль «Парижские дни. 1814» (по книге Федорова «Такова судьба гусарская)  поставил московский Молодёжный театр. А год назад там же прошла  премьера другого романтического поэтического спектакля "Африканское сафари".

        Несмотря на то, что Владимир Федоров является лауреатом многих престижных литературных премий, в том числе Большой литературной премии России, совершенно особую значимость в его  творчестве имеет недавно присужденная ему Всероссийская премия им.Николая Гумилева – такого же поэта-романтика и искателя приключений, как и Владимир Федоров.  Даже там, где Федоров, словно продолжая гумилевские традиции, пишет стихи об Африке или рассказывает нам о казаках-первопроходцах Арктики,  он, подобно Гумилеву, остается русским поэтом. А русский поэт – это русский взгляд на мир, неважно, африканский или арктический. Плюс всемирная отзывчивость русского сердца, а сердца поэта – в особенности.  Еще в одном созвучны эти поэта - Николай Степанович Гумилев и Владимир Николаевич Федоров. У обоих сильно чувство ратного духа и подвига. 

      Не так давно у офицера запаса и есаула Якутского казачьего полка  Владимира Федорова вышла книга  «Такова судьба гусарская». Это книга о жизни и судьбе рядового героя-ротмистра Отечественной войны 1812 года. За эту книгу Русская Православная церковь наградила автора медалью, посвященной 200-летию Отечественной войны 1812 года. И эта же книга была признана лучшей на  Всероссийском литературном конкурсе «Твои, Россия, сыновья!».

 

     Чувства сына и защитника-ратника России помогает Владимиру Николаевичу в тяжкой писательской профессии. Это чувство невольно заставляет быть не почивателем на заслуженных лаврах, но подвижником и литературным собирателем России. Я о работе Федорова на посту главного редактора «Общеписательской литгазеты». Помогает строже спрашивать с себя, хотя  порою странно читать в его стихах строчки, которые, казалось бы, не может написать человек со столь внушительным перечнем творческих побед:

     «Свистят, не тронув, стрелы Аполлона, // Не жжет огонь до третьих петухов.//Взъерошенные рифмы, как вороны, // Сидят угрюмо на столбах стихов. // Я над листом бессильно горблю спину. // Не разорвать сегодня звездных пут…// А где-то надо мною гордым клином // Стихи других в бессмертие плывут.

      Или вот такое откровение, какое возможно только в устах настоящего поэта, нестяжателя по своей природе. Ведь нельзя одновременно стяжать небесное и земное:

     «А что ему надо, поэту? // Чтоб строчкой достать до звезды? // Немного бумаги к рассвету. // К закату – немного еды. // Немного удачливой доли. // Но больше – тернистых дорог. // Где вдоволь смятений и боли. // С избытком – утрат и тревог».

       Утрат и тревог у поэтов всегда с избытком. Они, наверное, и являются побудителями творчества. Именно они лежали и лежат в золотом основании настоящей поэзии, всегда устремленной к небу. А небушко русское далеко не всегда радует ясным солнышком,  куда как чаще оно грозовое или ночное, освещаемое редкими  звездами.  Чем талантливее поэт, тем больше он способен увидеть везд и больше поэтов живут в его душе. Говорят, что в каждом из нас живет частица Пушкина. А в каждом, кто вырос в русской глубинке, как Владимир Николаевич, я думаю, живет и частица Есенина. Насельники русской глубинки, волею судьбы ставшие горожанами, так и не сумели порвать родовую «пуповину» связи с родной почвой. И хорошо, что не сумели.

        «В парке осень – обычная осень. //Серый полдень на кронах завис. //Но сквозь тучи проклюнулась просинь //И потоками хлынула вниз. //Я сражен чародейством осенним, //И мне кажется: лишь захочу – //Вдруг шагнет из аллеи Есенин //И взъерошит свой солнечный чуб. //И мы вспомним о женщине в белом, //А потом о другой – в голубом. //Мы в осеннем лесу переспелом //Долистаем до корки альбом. //И щемящая радуга эта //До хрустальности высветлит взор - //Как подарок судьбы для поэта //И смертельный ему приговор».

       «Что без страданий жизнь поэта? И что без бури океан?» - вздохнул как-то один из наших классиков, словно предрекая эту вечную трещину, что неизбежно пройдет через сердце человека, если он поэт. И всем остальным своим творчеством, своей жизнью поэт будет стараться срастить в себе, в своих строчках, земное с небесным. Эти строчки есть незримые, но прочные нити, что только и способны, подобно молитвам, соединить  несоединимое. Поэзия тем и хороша, что существует помимо борения двух правд – небесной и земной. Существует, как искра, высеченная их столкновением.

        Это присутствие в нашей жизни двух реальностей – житейской-земной и поэтической-небесной очень явственно ощущаешь в писательском поселке Переделкино, где мне выпадает счастье время от времени бывать. Вот каким оно предстает в стихотворении ПЕРЕДЕЛКИНО, которое на самом деле вовсе не о поселке, а именно об этих двух правдах человеческой нашей жизни:

     «А названье говорящим было… //Вновь законы высшие поправ, //Переделать власть творцов решила, //Ласково под крылышко собрав. //Дав им рай, где вольно скачут белки, //Слепят росы и пьянит сирень, //Механизм глубокой переделки //Запустили в тот же самый день. //Им страна в счастливой дымке снилась, //Мнились им небесные права, //Но над ними  колесо крутилось, //Приводя в движенье жернова. //И творцы, увы, не замечали //В гениальной детской простоте, //Как они под жернов попадали. //И рождались вновь – уже не те. //С той поры – вглядись или послушай – //В грустных птицах, тенях, голосах //Их неупокоенные души //Реют в переделкинских лесах. //Посмотри в ту темную аллею: //Видишь, как спасаясь от молвы, //Опустив глаза, идет Фадеев //И поднять не может головы. //Сколько с ним истерлось и сломалось //Громких судеб и имен больших… //Но частица малая осталась //Сонмом переделкинских святых.

Непраздный вопрос, а как, собственно, становятся писателями.  Единого ответа тут нет. У каждого из нас свой путь к Богу и в литературу. Однозначно одно: писательство – профессия, которая сама вольна выбирать или не выбирать человека. Так  писательская профессия выбрала когда-то молодого  корреспондента популярной газеты «Молодежь Якутии» Владимира Федорова. Выбор был сделан, что говорится, по любви. Осенен историей  красивой и трагичной любви Марии и Василия Прончищевых, которая  до того захватила молодого журналиста, что под его пером стала поэмой.

Потом фрагмент этой поэмы был опубликован в газете и заинтересовал главного режиссера   Русского театра драмы в  Якутске, где жил в то время Владимир Федоров. Режиссер попросил молодого автора сделать на основе поэмы драму, чтобы поставить ее в театре.

Молодость безоглядна, и, хотя Владимир  Федоров  понятия не имел, как пишутся пьесы, но дерзнул.  В итоге пьеса привела  молодого автора на Всесоюзное совещание молодых драматургов в Юрмалу. И познакомила с руководителем драматургического семинара, знаменитым Алексеем Арбузовым. Мэтр советской драматургии признал несомненный талант Федорова, но отметил, что молодому автору надо постигать законы ремесла.

         Судьба пьесы «Созвездие Марии» сложилась непросто, но в конечном итоге удачно. Она стала радиоспектаклем, попавшим на  на Всесоюзный фестиваль радиоспектаклей в Москве. «Созвездие Марии» получило второй приз и  было  дважды прокручено на всю нашу, огромную страну СССР!

 

        Я думаю, что литературная фортуна была благосклонна к герою моего эссе. Еще много-много лет назад, в делеком 80-ом году поэтическое творчество Федорова отметил и оценил наш выдающийся поэт-классик Юрий Поликарпович Кузнецов. Вот что он сказал о молодом поэте на страницах журнала «Литературная учеба»: « На берегу студёной Лены я познакомился с Владимиром Фёдоровым... Есть в его стихах некое поэтическое предзнаменование… Обратимся к стихам. Да, они угловаты. То там, то сям прорывается детская непосредственность. Чувствуется, что стихи писала размашистая, но легкая рука. Рифмы самые обычные, но по первую пору это не так страшно. Хотя стоит и напомнить, что на рифму может не обращать внимания только тот, кто ею владеет в совершенстве. Фёдоров осязает то, что осязать невозможно… У него редкий дар: осязать поверхность недосягаемых вещей. И как при этом расширяется объем стиха! Несомненно, тут кроются большие потенциальные возможности. Он свежо видит цвет… Обладает внутренним зрением, которому открыты уже не оттенки и виды, а видения. Одно из лучших его стихотворение «Сон» («Чёрные лошади, чёрные лошади, белые вспышки подков…») – это видение. Не каждому дано такое… Но перейдем к эпитету. Эпитет – самый верный показатель духовного уровня. Каков мир поэта – таков и его эпитет. Скуден мир – скуден и эпитет. Богат мир – богат и эпитет. Молодым талантам обычно присущ свежий, взрывной, эмоциональный эпитет, зачастую возвышенно-расплывчатый. Эпитеты  Федорова на уровне ощущений… Порывы есть, но они не закреплены отчетливым эпитетом. Это придёт со зрелостью.  Смелей, поэт! Хоть босиком, но вперед! А теперь о главном. Это память. Не детская, а такая, которая преодолевает детскую и вообще идет дальше рождения и смерти отдельного человека. Такая память называется народной. Она живет в каждом из нас, но подспудно. Если с ней утратить связь, то человек дичает,  глохнет и, как перекати-поле, обречён блуждать по мертвым просторам духовного космополитизма. Владимиру Фёдорову дано её ощущать. Его поэтическая память вызывает из могилы прадеда, она же вызывает из небытия перезвон гуслей. Она же присутствует в других стихотворениях. В такой памяти живо всё. И никогда не умирало, никогда не умолкало. И прорвалось во Владимире Фёдорове. Для молодой русской поэзии такой прорыв – предзнаменование. А что будет дальше, покажет время.

 

       Юрий Поликарпович не просто похвалил поэта, но указал ему пути его движения: «Смелей, поэт!». А главное, признал в Федорове поэта. А что такое похвала из уст самого Кузнецова? Редкость! Время показало, что творчество Владимира Федорова стало очень заметным явлением современной литературы – свой ярко узнаваемый голос он вплел в оркестр поэтов России, где у каждого своя – выстраданная, не заемная тема.

        Не только великий русский поэт Юрий Кузнецов, но и ведущий  критик Русского зарубежья Вячеслав Завалишин отметил это видение Федорова-поэта, предварив его публикацию  в Нью-Йорке следующими словами: «Его слух ловит символ. Природа такого слуха способна слышать запредельное… У него редкий дар: осязать поверхность недосягаемых вещей… Он свежо видит цвет. Такая изобразительность уже не пустяки, но Фёдоров способен на большее. Он обладает внутренним зрением, которому открыты уже не оттенки и виды, а видения…».

        Вот с тех пор и поныне ходит Владимир Федоров по родной земле, образно говоря, босиком, чтобы ощущать силу родной земли:

        «Перелетные души уплывают под звезды, //Оставляя планете бренность сброшенных тел. //Перелетные души, перелетные грезы, //А ведь я не однажды в вашей стае летел.//Невпопад я рождался в окаянном столетье, //Невпопад погибал я в самых глупых боях. //И слепило до боли эпох разноцветье, //Но никак не встречалась эпоха моя. //Оставлял я потомкам завещаньем на небыль //Арбалетные стрелы, эшафотную кровь, //А душа уплывала с надеждой на небо, //Забирая с собою лишь добро и любовь…».

        И хотя в России поэт всегда рождается невпопад и не ко времени, не выбирая времен и мест, но современники да слышат, потомки да запомнят слова  поэта о любви, добре и верности – слова, не всегда сказанные стихами, но всегда остающиеся поэзией.  

 

Эдуард Анашкин, член Союза писателей России, Самарская область

 

 

***

Большая ложь

Евтушенко, Вайда и другие

 

 

Самое подлое из лжесвидетельств — лжесвидетельство о войне Е.Евтушенко. 9 октября умер известный польский кинорежиссёр Анджей Вайда, стяжавший себе имя и лавры крутой антисоветчиной. Его нашумевший фильм "Канал" был показан ещё в 1958 году на Московском фестивале студентов и молодёжи. А не так давно наше телевидение показало его "Катынь". Ах, как после просмотра ликовали тогда антисоветчики, а ныне — Евтушенко! Как же! Ещё один увесистый камень в богатый и щедрый советский огород, вскормивший всех нынешних антисоветских козлов сочной капустой. В упоении никто даже не заметил, что в фильме нет главного героя, запустившего в 1943 году, как ныне говорят, проект "Катынь", — достославного доктора Геббельса. Его роль хорошо мог бы сыграть Эдвард Радзинский или Сванидзе. Но главное, ни Вайда, ни Евтушенко не задались ни одним из многих просто вопиющих вопросов, которые вызывает фильм. Хотя бы: во-первых, почему немцы на весь свет завопили о Катыни не летом 1941 года, когда нагрянули в эти места, а только весной 43-го, то есть странным образом молчали почти два года, а разверзли уста, когда наступающая Красная Армия была уже близко и могла вот-вот явиться? Не для того ли, чтобы, видя неизбежность отступления, скрыть своё злодеяние, свалить его на нас? Не затем ли, чтобы, в предвидении очевидного скорого вступления Красной Армии в Польшу, рассорить нас с поляками, озлобить их против нас? Не с целью ли вбить клин между СССР и союзниками?

Во-вторых, чем объяснить, что, как точно установлено, поляков расстреливали из немецкого оружия? Этого не отрицали сами немцы, но говорили: в жизни всякое бывает… Конечно, конечно. Но поверили бы они, если мы стали бы уверять, что бомбили Берлин в августе-сентябре 1941 года с немецких самолётов? Едва ли. А ведь в жизни всякое бывает…. В-третьих, каким образом оказалось, что руки многих расстрелянных были связаны бумажным шпагатом, который тогда в СССР не производился, а в прогрессивной Германии уже был в ходу?

В-четвёртых, немцы совсем недавно воевали против поляков и, несмотря на быстрый разгром их, всё-таки потеряли в этой войне около 15 тысяч убитыми и больше 30 тысяч ранеными (ИВМВ. Т.3, с.31). И разве не естественно допустить, что вражда немцев к полякам ещё не утихла, и желание отомстить гнездилось в их душах. А тут вдруг они выступают в роли сострадальцев и защитников вчерашних врагов. Не дивно ли?

В-пятых, разве расстрел поляков был для фашистов редким, необычным, исключительным, а не заурядным фактом? Ведь их залпы по мирным людям гремели по всей Европе, их виселицы торчали повсюду, их душегубки дымили по всей оккупированной территории СССР. Например, как установила Чрезвычайная Государственная комиссия, в РСФСР истреблено 1.793000 человек, на Украине — 4.497000, в Белоруссии — 2.198000 и т.д. В Смоленской области, где находится Катынь, они истребили 153 тысячи пленных и мирных русских жителей ("Ни давности, ни забвения", М, 1983. С.60).И так во всех захваченных ими областях и республиках. Что стоило им к этим страшным цифрам прибавить ещё несколько тысяч?..

В-шестых, по данным самих поляков, немцы истребили 6 миллионов их сограждан. И опять: что стоило им к этой чудовищной цифре прибавить ещё несколько тысяч своих врагов? В-седьмых, почему у Вайды хотя бы в каком-то предисловии, вступлении к фильму даже не упомянуты разного рода документы и свидетельства, опровергающие Геббельса? Так, ещё в 1945 году Франтишек Гаек, профессор судебной медицины Карлова университета в Праге, опубликовал брошюру "Катынские доказательства", в которой с фактами в руках разбивал в пух враньё Геббельса в прошлом и враньё Вайды в будущем. Позже, уже в 1952-м, по этому же вопросу профессор выступил ещё раз, и Вайда не мог не знать об этом, так как его выступление было перепечатано не только в московской "Правде", но и в польской газете "Людове демокрацие". Дело в том, что профессор Гаек весной 1943 года был под угрозой концлагеря введён в комиссию судебных медиков, которую подручные Геббельса сформировали из двенадцати специалистов оккупированных ими стран. Их собрали всех в Берлине, а потом на самолёте доставили в Смоленск, в Катынь, где "всё уже было приготовлено". Он писал: "Я лично побывал на месте преступления… Я лично участвовал в осмотре трупов в Катынском лесу весной 1943 года". Тяжело читать его доводы о состоянии трупов, о степени их разложения, сохранности и т.д. Но на основании этого он, как профессионал, делает вывод: "Трупы в Катынском лесу не могли быть погребены за три года до этого, как уверяли немцы, сваливая вину на русских, но были погребены только за год, самое большее за полтора года до нашего прибытия, когда здесь были немцы" (ВИЖ №8’1991, с.68). Не могу цитировать дальше. Но несколько строк привести ещё надо: "Цель гитлеровских преступников в связи с так называемым "катынским делом" была уже тогда ясна. Они хотели отвлечь внимание всего мира от их ужасных преступлений в Польше и Советском Союзе. Я с самого начала считал нацистскую пропаганду лживой" (там же). Ведь это сказал не русский член КПСС.

В-восьмых, чем объяснить, что на бланках некоторых документов, представленных в доказательство советского злодеяния, там, где должно бы в соответствии со временем стоять "ВКП(б)", мы с изумлением видим "КПСС"? В-девятых, представим себе, что Геббельс был правдивейшим и вообще милейшим человеком ХХ века, а немецкие фашисты — лучшими друзьями польского народа и не уничтожили 6 миллионов поляков, а построили в Польше 3 миллиона дворцов бракосочетания и 3 миллиона детских садов с бассейнами. Среди советских же руководителей нашлись такие злопамятные изверги, что возжелали отомстить полякам за поражение Красной Армии на Висле в 1920 году. И вот эти руководящие советские изверги уничтожили 20 тысяч поляков. Но не странно ли в высшей степени, что после этого они положили 600 тысяч своих солдат и офицеров ради освобождения Польши от фашистов да ещё добились весьма существенных территориальных приращений для Польши за счёт Германии? Ведь это абсурд какой-то, нелепица, отрицание самого себя. Неужели Вайде и Евтушенке никогда не пришло в голову сопоставить эти цифры: 20 тысяч и 600 тысяч — или задуматься над помянутой нелепицей, то есть над тем, что для нас трагедия Катыни была бы делом совершенно противоестественным, а для немецких фашистов вполне закономерным, даже плановым. Если даже на минуту допустить, что на советской стороне лежит грех за эти 20 тысяч, то сколько раз он искуплён! Или каждая польская душа дороже ста русских?..

И ведь это не всё. 23 сентября 1920 года Сталин, знавший все обстоятельства катастрофы на Висле (он был членом Военного Совета соседнего Юго-Западного фронта), писал в президиум IХ партконференции: "Заявление т. Ленина о том, что я пристрастен к Западному фронту (которым командовал Тухачевский — В.Б.), не соответствует действительности". И указал истинный масштаб "небывалой катастрофы": 100 тысяч пленных, 200 орудий. И ещё раз подчеркнул: "Т. Ленин, видимо, щадит командование. А надо щадить дело, а не командование" (т.17, с.135). Из этих ста тысяч, из этих пяти Катыней вернулись из польского плена всего несколько кучек. И о них — молчание… Почему молчал поляк Вайда, понятно, но ведь о страшной судьбе русских пленных молчит и голосистый русак Евтушенко, патриотизм которого в трудный для родины час не помешал ему дезертировать за океан.

Минул месяц после смерти Вайды, и 12 ноября в "Новой газете" появилась пятилетней давности беседа с ним обозревателя газеты Ларисы Малюковой. Беседа была сразу после гибели самолёта президента Качинского под Смоленском, но почему-то тогда не напечатана, и в ней лишь упоминается о только что случившейся трагедии. Журналистку радует "ясность ума" собеседника и его "не ослабленная годами проницательность". Она восхищается тем, что Вайда "рассказал правду о Катыни" и вообще никогда не был привайдизатором истории. Он осуждающе сказал: "И в нашем, и в вашем кино востребована ложная героика. К примеру, у нас собираются ставить фильм о героизме Варшавского восстания". А что, разве в этом восстании не было ничего героического? И в нашей войне было много вовсе не "ложной героики", а подлинного героизма. И маэстро с пронзительным умом советовал об этом молчать? Делая такие серьёзные упреки, надо приводить факты. А что ложного в таких, хотя бы, наших фильмах, как "Летят журавли", "Они сражались за родину", "Баллада о солдате"? Другое дело польский фильм "Четыре танкиста и собака", невольно приводящий на память "Трое в одной лодке, не считая собаки". Но самое интересное вот что: "Гитлер и Сталин действуют симметрично". Что это означает? Гитлер напал на Польшу и истребил 6 миллионов поляков. А Сталин ценой 600 тысяч своих солдат освободил Польшу — и это симметрия? Гитлер, наплевав на два добрососедских договора, вторгся в СССР и дошёл до Волги, а Сталин вышиб его, загнал в Берлин, и тот вынужден был пустить себе пулю в лоб — это симметрия? Сталин провёл в Москве грандиозный Парад Победы, а тень Гитлера сидела между Герингом и Гессом на скамье подсудимых в дни Нюрнбергского процесса — это симметрия? Но ещё интереснее вот что: "Сталин хотел завоевать Польшу любой ценой"… Что ж вы, мадам Малюкова, не спросили Вайду: а почему не завоевал? Кто помешал? Может быть, американцы, англичане, французы встали на защиту вашей родины? Как хотите, мадам, но я не верю, что Вайда так сказал, он не мог не знать, что ничего подобного в планах Сталина не было, как не было и плана завоевания Финляндии, который ему приписывают. Я думаю, что эти нелепые слова вы по причине своей начитанностями сочинениями разных радзинских сами вложили в уста знаменитого режиссёра.

Прошло ещё недолгое время, и 26 октября в той же "Новой газете" помянутый Евгений Евтушенко тоже напечатал статью, посвящённую новопреставленному. Там в первых же строках мы прочитали: "В фильме "Канал" А.Вайда показал трагедию его поколения — восстание в варшавском гетто, когда приказ Сталина остановил наши войска на берегу Вислы". Пардон!.. Будущий режиссёр был в ту пору мальчишкой. Почему же восстание было трагедией именно и только его поколения? Нет, милостивый государь антисоветчик, оно было трагедией всех честных поляков. Но не тех, конечно, что в 1946 году в Кельце учинили еврейский погром и под клики "Завершим дело Гитлера!" убили 40 евреев, в том числе несколько беременных женщин и детей. И не тех, конечно, кто 4 июля этого года, в день 70 годовщины позора Кельце, разгромил кладбище советских солдат — своих освободителей. Вот о чём Вайде надо бы фильмы-то снимать. Вот о чём! Или о том, как налаживалась жизнь на землях (это примерно четверть всей нынешней территории Польши), которые после войны отошли к ней от Германии только благодаря настойчивости и твёрдости Сталина в переговорах с Рузвельтом и Черчиллем. Какой прекрасный сюжет! Вам за одно это давно надо бы памятник Сталину поставить, а не катынскую трагедию ворошить. Но главное-то, фильм "Канал" совсем не об этом, не о еврейском восстании, и никакого стоп-приказа Сталина не было, вернее, был, но по другому поводу и совсем иного характера. Что ж это вы, Евтушелло, с первых же строк врёте? Выдержал бы хоть три-четыре абзаца для приличия. А поляки-то, говорю, всё о Катыни верещат. Понять их невозможно! Горбачев — президент же! — ещё когда вякнул: "Да, да, Геббельс прав, это они, русские расстреляли".

Но мало того, поляки затеяли недавно — спохватились! — эксгумацию своего несчастного президента Качинского, пять лет тому назад разбившегося под Смоленском со всей своей правящей элитой, летевшей на траурную годовщину катынской трагедии. Что, и это дело хотите всё-таки повесить на нас?

"Совсем ещё юный ефрейтор Давид Кауфман, — читаем дальше у Евтушенко о еврейском восстании, — ещё не выпустивший ни одной книги стихов под фамилией Самойлов (это не фамилия, поэт, а псевдоним. — В.Б.), вместе с другими советскими солдатами рвался в бой с фашистами". Ну, не совсем уж такой юный: когда война началась, ему было уже 22 года. И никуда он в дни того восстания не рвался, а лежал в госпитале. А при чём здесь его книги? До них ли было ему на фронте. Первый сборник вышел у него, когда ему было 28 лет. Не обладал фронтовик вашей шустростью, сударь: первая книга "Мой лучший друг живёт в Кремле" — в 19 лет, и тут же — член Союза писателей. И этот член союза с 65-летним стажем, лауреат Государственной премии СССР ещё вот что изображает: "Но когда несколько наших солдат прыгнули в понтонки, чтобы помочь восставшим, то…." То — что? "…то их расстреляли". Конечно, конечно. А трупы скормили служебным собакам, как у Солженицына в его полубессмертном "Архипелаге", да? А что дальше? Дальше, говорит, тут же "в Польше началась партизанская война с коммунистами". И он, как видим, эту войну в ответ на провал еврейского восстания, войну против своих, русских считает закономерной. Но — с какими коммунистами? У нас в роте коммунистов было человек 10-12, остальные — просто крестьяне из Тамбовской области, Рязанской, Калужской, солдаты, пришедшие освобождать Польшу. И действительно нашлись такие поляки, которые начали против нас войну. Всю эту ахинею поэт решил повторить ещё и в стихотворении не хуже "Бабьего Яра". Зачем? А чтобы надёжней укоренить в мягком темечке своих обожателей:

Как мы потеряли друг друга, поляки?

Бросали всех нас в тюрьмы, в бараки…

Так уж и всех! Вашего батюшку не бросали, матушку не бросали, полдюжины ваших жен не бросали. А уж вы-то лично, Евгений Александрович, изловчились избежать не только тюрьмы, но даже и солдатской казармы, как и множество ваших друзей, словно на подбор, — Аксёнов, Вознесенский, Дементьев, Рождественский… А ведь все такие выдающиеся патриоты, что хоть святых выноси!

Герои вайдовского "Канала",

Предательство Сталина вас доконало…

Стишок плоховат, но прекрасна полнозвучная рифма! О предательстве скажем чуть позже. А что делал Дезик Самойлов, солдатик из тех, кого легче убить — не сломать их?..

Бил СМЕРШ пулемётом по нашим в понтонках,

поплывших помочь, чтоб не быть нам в подонках…

В подонках, увы, кое-кто пребывает доныне, но извините, маэстро, у СМЕРШа и пулемётов-то не было. Зачем они ему? Пора бы вам знать, коли пишете об этом, что СМЕРШ — это военная контрразведка. И ни одна разведка в мире расстрелами не занимается. Их задача — обнаружить шпиона и сцапать его. А уж что делать с ним, это решает суд, трибунал. Вон не так давно наши контрразведчики поймали американского шпиона Э.Поупа, суд по заслугам влепил ему двадцать лет, а сердобольный президент наш взял да помиловал шпиона.

 

Владимир БУШИН

(Сайт «Завтра» от 30 ноября 2016 г.)

 

***

«ГРАЖДАНСКАЯ ПОЗЦИЯ» МОСКОВСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

Есть, на чем подумать…

 

Как уже сообщалось, в октябре текущего года вышел в свет сборник «ГРАЖДАНСКАЯ ПОЗИЦИЯ. Ответы на вопросы о личной гражданской позиции, данные членами Московской городской организации Союза писателей России». Руководитель проекта – Владимир Бояринов, редактор-составитель – Дмитрий Силкан.

Я самым внимательным образом проштудировал книжку, исчеркал (карандашом, только карандашом) её всю… И захотелось поделиться впечатлениями о прочитанном.

Данные записки ни в коем случае не претендуют на роль обозрения, здесь даже и близко не предпринимается попытки анализа сборника… Просто несколько моментов, на которые обратилось моё внимание. Ну и реакция на них…

Итак, мысли, которые возникли при прочтении сборника «Гражданская позиция».

История рождения сборника такова. Некоторое время назад авторы проекта обратились к ряду писателей, состоящих в Московской городской организации, с просьбой высказать свою точку зрения по некоторым вопросам. А именно (привожу в изложении): современная геополитическая обстановка в мире и положение в ней России; в чём может состоять национальная идея; что может объединить граждан России, вне зависимости от национальности и вероисповедания каждого; что может стать идеологической основой для такового объединения; роль писателей в решении всего этого комплекса вопросов…  

Свои мысли я изложил…

Вот об этом и рассуждали авторы.

Прежде всего, обращает на себя внимание, насколько по-разному авторы видят ответы на предложенные вопросы. Есть, конечно, много общего, что объединяет большинство авторов, и всё же, всё же, всё же… Всё же картина вырисовывается довольно пёстрая. Только чётко сформулированных «национальных идей» в книге я насчитал десятка полтора, да и бросил – их там, наверное, под сотню.

Вообще-то я уже говорил, что искусственно придумывать её навряд ли правильно. Она рано или поздно вызреет сама. Однако это отнюдь не значит, что её не следует искать. «Мозговой штурм», а в данном случае, можно сказать, «интеллектуальный штурм» - дело полезное в любом случае. Хотя бы уже потому, что таким образом к обсуждению проблемы привлекается культурная элита государства (себя согласен из этого числа исключить).

В книжке даже изложено несколько масштабных проектов реформирования всей государственной системы России – ни много ни мало! Например, такие проекты содержатся в статьях, которые подготовили Борис Картузов, Анна Каренина, Игорь Гранкин, Виктор Левашов, Анатолий Некрасов, Николай Пирогов и некоторые другие.

Большинство авторов бьют тревогу по поводу процветающей в стране коррупции, предлагают бороться с ней, искоренять… Оно, конечно, слов нет, нужно и бороться всемерно, и выкорчёвывать, и сорную траву – с поля вон!.. Только как же быть с механизмом борьбы и искоренения?.. Кто, как, каким инструментарием, чьими руками поведёт эту борьбу?

На мой взгляд, кошмар ситуации в том, что, во-первых, эта ржа проникла во все уголки государственного механизма, а во-вторых, мы, простые граждане, попросту не верим ни государству в целом, ни чиновничеству в частности, что таковая борьба может вестись, и вестись успешно. При всём желании мы не сможем отыскать столько честных и принципиальных чиновников, чтобы разом заменить весь аппарат. Да и потом… Кто и по каким критериям станет отбирать новую поросль чиновничества?.. То-то ж!..

Неверие народа в то, что Государство и в самом деле стоит на страже интересов рядовых граждан – это важнейшая проблемища сегодняшнего дня.

И разве у нас нет для такового неверия оснований?.. Опять же многие авторы сборника отмечают жутко несправедливую разницу в доходах в различных группах россиян, в то, что суды судят неправедно… В общем, едва ли не самой актуальной в России на сегодняшний день является поговорка про редкий супчик и мелкий жемчуг…

(Реплика карандашом на полях: «Беда в том, что коррупция взращивает себе подобных. И победить её уже невозможно. Схарчат любого, кто посмеет покуситься на Систему»).

Вспоминается история времён Петра Великого. Уж что и как там было на самом деле, не знаю, но историческая легенда звучит так. Якобы узнал самодержец, что где-то проживает кристально честный чиновник. И назначил его сразу губернатором. Тот служил честно. Какое-то время… А потом Пётр узнал, что и тот чиновник стал брать взятки. Когда царь начал допрашивать губернатора о причинах его перерождения, тот объяснил, что невозможно оставаться единственно честным человеком при системе, где берут все!

Мне довелось как-то разговаривать о коррупции с гражданином США – бывшим нашим соотечественником. И он высказал мне любопытную мысль. Человек везде одинаков, говорил он, и если подвернётся возможность, любой чиновник возьмёт взятку, пролоббирует корысти ради чьи-то интересы, использует в свою пользу административный ресурс… Разница в этом вопросе между Россией и США заключается только в одном: в Америке такого служащего неизбежно посадят, а в России – нет. Не буду столь же абсолютно категоричным, но осторожно признаю: в чём-то он прав, тот мой собеседник. Разве нет?..

Надо отметить, что вопросам противостояния России и США также многие авторы уделяют много внимания. Большинство, если не все, стоят на патриотических позициях, считая именно Штаты повинными во многих бедах, терзающих человечество в целом и нашу Отчизну в частности.

То, что Запад сотворил с нашей братской Украиной не может не тревожить, не может не вызывать самого острого опасения за наше будущее. В наше общество вкачиваются огромные средства с целью его разложить, насаждаются чуждые идеи, размываются привычные ценности, дискредитируется Память… И всё – ради одной цели: Россию разрушить, народ разложить, наши богатства прибрать к рукам.

Западу не нужна некая абстракция, именуемая Россией, её духовными достижениями – он жаждет обладать конкретными материальными благами, её составляющими!

И что, разве у Запада в этой борьбе за умы и сердца наших сограждан нет успехов?.. Вот то-то ж!..

В России сегодняшнего дня отсутствует идеология как таковая! И по этому поводу много и многообразно рассуждают участники проекта. И ведь в самом деле: мы-то прекрасно знаем, насколько наших сограждан раздражает зависимость нашей экономики от заграницы, а также то обстоятельство, что и в международном отношении мы слишком вынуждены ориентироваться на то, что станет говорить княгиня Марья Алексевна! Граждане России слишком привыкли считать себя представителями великой державы, которая проводит самостоятельную политику.

Многие и многие авторы сборника бьют тревогу по поводу тревожного положения дел в обучении и воспитании подрастающего поколения. Кто-то даже предлагает именно воспитание молодёжи возвести в ранг национальной идеи России.

Но в любом случае, ситуация с молодёжью и в самом деле серьёзная. И вот тут как раз нужна активная поддержка со стороны государства всех программ, направленных на патриотическое воспитание подрастающего поколения. В частности, нужны книги отечественных авторов, нужно их популяризировать, нужны детские спектакли и кинофильмы, воспевающие отечественные ценности… Это, как говаривал известный политический деятель, архиважно!

Опять же, многие авторы ведут речь о роли писателей в современном мире, о проблемах, которые перед ними (нами!) стоят, о том, за счёт чего можно эту роль повысить.

Я также неоднократно писал на эту тему. И повторю только одну свою мысль. Необходим фонд поддержки литературных произведений, имеющих социальную значимость для России. Я понимаю, насколько это непросто реализовать… Но без такого фонда литература, ориентированная на литературу классическую, будет неизбежно проигрывать легковесному чтиву.

Хорошая высокохудожественная литература у массового читателя всегда пользовалась меньшим спросом, чем упоминавшееся уже чтиво. Другое дело, что в былые времена и сама литература, которую мы относим к категории «лёгкой», всё же не опускалась ниже некой интеллектуальной и нравственной черты… Сейчас, когда эту планку прорвали рыночные законы, разрыв между хорошей литературой и массовой стал слишком разительным.

Впрочем, это тема – для отдельного разговора.

Что касается сборника, о котором идёт речь, то некоторые его авторы также призывают «возвести барьер» на пути низкопробной литературе… Но как?.. За счёт чего?.. Из каких материалов?..

Некоторые авторы считают, и я с ними совершенно согласен, что необходимо стимулировать общение интеллигенции, и в частности, писателей, в первую очередь патриотического мировоззрения, с молодёжью, с читателями. Недавно Московская городская организация Союза писателей России провела совместно с Министерством образования акцию, которая представляется очень важной и полезной – только бы не заглохло начинание!.. Был организован выезд столичных писателей в ряд небольших российских городков. Нет сомнения, что подобные встречи окажут воздействие на мировоззрение молодых людей.

Ну и ещё важнейший вопрос, к которому неоднократно обращались авторы. Это Православие.

Ох, и сложный же это вопрос – соотношения Веры и Неверия; а если Веры, то конфликтов между конфессиями…

Знаете, я бы в вопросе национальной идеи темы Веры вообще не касался бы. Коль целью выработки такой идеи является стремление к консолидации наций и вер страны вокруг некого объединяющего стержня, то она, идея, не должна иметь никаких пунктов, вокруг которых могут возникнуть разночтения. А уж поднимать, делать центральной какую-то одну конфессию!..

Авторы пишут, что так, мол, было… Было-то было, да когда! Мы живём в реальном мире, здесь и сейчас! И ориентироваться следует на реалии, из которых соткана современность.

Исторический факт, который век назад потряс современников. Когда весной 1917 года в российской армии отменили обязательную молитву, в церковь перестали ходить девять десятых солдат. Так это в те времена!.. А сейчас сколько найдётся активных подвижников Православия?.. И как всколыхнутся активные сторонники того же исламского мира?..

«Православие объединяет России, не даёт ей распасться!..» - считают некоторые авторы. Уж простите, друзья мои, но я так не считаю, сегодня Россию сдерживают совершенно иные скрепы.

Некоторые авторы обращают внимание на такой очень важный (по моему мнению) момент. Наше государство нынче делает ставку на международной арене на демонстрацию силы. Слов нет – это очень важно. Однако при этом как-то упускается из вида, что параллельно следует предпринимать шаги для распространения нашего культурного влияния, поддержания привлекательного имиджа России в гуманитарной сфере. Прекрасно, что наш Президент столь популярен, однако этого всё же недостаточно. Необходима полномасштабная программа повышения культурного авторитета нашего Отечества в глазах иностранцев.

А что на практике?.. Это ж надо было придумать нашим правоохранительным органам – устроить арест «Дома Ростовых» на глазах делегатов пророссийски настроенных иностранных писателей, что произошло 7 апреля текущего года!..

Например, представляется резонным, если именно Россия возьмёт на себя миссию сохранения во всём мире таких ценностей, как традиционная семья, традиционные общечеловеческие ценности, традиционное образование… Даже традиционная церковь – православная ли, католическая ли, ислам… Ну как ни говори, а в мире людей нормальной ориентации больше, чем извращенцев…

Выше уже затрагивался вопрос о социальной справедливости. А правильнее было бы сказать, о крайней социальной несправедливости, которая будоражит наше общество. Если обычная зарплата по стране составляет 1-1,5 тысячи рублей в день, то как рядовой гражданин непременно задастся вопросом, за какие «заслуги» некоторые наши соотечественники получают ежедневно миллионы (!) рублей, в то время, как реальных успехов для общества от их деятельности не видать!

Кто-то из авторов даже предложил принцип социальной справедливости объявить национальной идеей. О справедливости, совести пишут многие, значительная часть авторов. Прекраснодушные мечтания, однако…

Вообще, ещё раз повторюсь, таких прекрасных призывов в книге много. Давайте, товарищи писатели, все вместе откажемся от популяризации зла, насилия, грязи, негатива! – призывают некоторые авторы. Право, это сродни гласу в пустыне! Те писатели, которые солидарны с призывом, и так соблюдают те же ограничения, а у кого глаза застит гонорар за то же тиражирование «пяти С» (страх, секс, смерть, скандал, спорт), он призыв не услышит и не воспримет.

Вспомним нашего последнего царя Николая Александровича! Он ведь тоже предлагал отказаться от войн, и ожидал, что его призыву последуют все остальные правители. Чем эти его мечтания завершились, мы прекрасно помним.

 Коль уж заговорили об истории…

Исторические параллели проводили многие участники проекта. Это, конечно же, вполне закономерно. И то, что параллели эти оказались заимствованными у Лобачевского, а не у Эвклида, то есть, по большому счёту, таковыми не являются, это тоже вполне понятно. Однако лично для меня вот что важно. Если мои воззрения на некие исторические события не совпадают с точкой зрения того или иного автора, это полбеды. Главное, чтобы этот мой идейный оппонент стоял всё же на патриотических, на пророссийских позициях. Тогда мы с ним найдём компромисс, потому что изначально являемся союзниками по определению. И считаю нужным подчеркнуть вторично: со многими авторами сборника в каких-то частностях (политических, идеологических, исторических трактовках) мы расходимся, но платформа у нас одна: мы искренне желаем добра России!

Примера ради такого несовпадения точек зрения хочу привести следующий факт. Несколько авторов статей в сборнике в разных вариациях предлагают возрождение царизма в России. На мой взгляд, идея ущербна по сути и утопична  по исполнению. Царизм в России выродился изнутри, его не свергли восставшие народные массы, его не изничтожили нощные тати… Оставшийся в полной изоляции, покинутый всеми царь-батюшка самолично подписал отречение, не озаботившись даже тем, чтобы спасти собственных детей. И ни один, ни единый (!) из его ближайших родственников – Великих князей не попытался подхватить выпавший из безвольной ручонки скипетр и возродить монархию.

Да, меня очень не удовлетворяет нынешняя наша власть. Однако альтернативы ей я не вижу. Провозгласить царём Путина?.. Или пригласить того пацанёнка, которого невесть по каким параметрам считают законным наследником шапки Мономаха, но который Россию не знает и не понимает?.. Или провести выборы царя Всея Руси среди тех клоунов, которые сегодня кичатся купленными или ещё невесть откуда взявшимися княжескими титулами?..

Было бы несправедливо обойти вниманием и такой пункт, присутствующий если не в большинстве, то в значительной части работ. Это целая гроздь вопросов с прилагательным «русский»: русский мир, русский язык, русское духовное пространство, русская литература…

Вообще я понимаю всю деликатность вопроса. Любой нормальный человек – патриот своего народа. А у нас, русских, далеко не всегда хватает такта общаться на равных с представителями многочисленных народов, населяющих Россию. Да, исторически так сложилось, что именно русская нация стала государствообразующей, именно русский язык стал языком межнационального общения, именно русская культура служит основой для полиэтнической культуры России во всём её многообразии. Вполне понятно, что данный факт льстит мне, лично мне, как представителю великоросского этноса. Но я прекрасно понимаю, что кого-то из представителей других народов России данный факт может раздражать. И вот соотнести, сбалансировать великодержавность русской культуры (в максимальном многообразии этого понятия) с культурами всех культур всех народов – это важнейшая задача, в выполнении которой обязаны самое активное участие принять и мы, писатели.

И что совсем уж погано, друзья мои, так это то обстоятельство, что по всей стране зреют гнойнички национализма. Пока они ещё малозаметны. Но их слишком много.

И это головная боль, которую мы оставляем нашим детям и внукам.

 

Подчеркну самое главное в этих заметках: это и в самом деле не попытка проанализировать мысли моих коллег – ни в коем случае. Просто мысли и впечатления, которые возникли при прочтении сборника «Гражданская позиция». Такие сборники прочитывают до последней строчки далеко не всегда. Так что автор, чей материал оказался завершающим, изначально обречён на то, что до него дойдёт не каждый читатель.

Так вот, я специально хочу поддержать Александра Шуринова, чей текст завершает сборник, и привести заключительные слова его публикации – слова, на мой взгляд, несколько патетичные, однако настолько ж хочется, чтобы они оказались пророческими:

«Писательские силы Москвы настолько велики, что могут преодолеть любые препятствия. Главное, быть уверенным в своей правоте!»…

Ну что ж, да будет так!

 

Николай СТАРОДЫМОВ

 

***

В ЦЕНТРЕ МАТУШКИ ЗЕМЛИ…

Слово друга.

 

Детский писатель Валерий Николаевич ЛЕВАНОВСКИЙ всю сознательную жизнь прожил в глубинном небольшом городке России в Бугуруслане Оренбургской области - вдалеке от просвещённых и часто давящих на граждан провинции своим величием столиц. Во всём. Бывает, иной заезжий в наши края столичный дворник такие пузыри профессиональной значимости надувает, что нашим пред ним шапку ломать требуется. Да ложь и грех это. Как и в случаях с мастерами художественного слова. Для примера сравним суть и форму выбранных мной почти наугад коротеньких потешек  двух авторов.

 

ГРИБ И ДЕД АРХИП

 

Под горою вырос гриб,

Гриб увидел дед Архип.

Стал тянуть его из мха,

Только силушка плоха.

Обессилел дед Архип.

Ты поможешь вырвать гриб?

 

ВСТРЕЧА

  

Сказала бабушка: «В лесу, 

Возможно, встретите лису…

А меня с сестричкой

Там встретили лисички.

 

Для «спортивного» интереса не поленимся, и проанализируем форму и содержание обоих.

И то и другое стихотворение – о грибах, об ироническом восприятии «тихой охоты» со стороны пожилых людей. В обоих стихотворениях великолепная игра слов и звуков: «гриб – Архип», «в лесу – лиса – лисичка». Оба познавательны и поучительны: призывают помогать старшим, прислушиваться к опыту старших.

Теперь сообщаю: про деда Архипа стишок взят мной из старинного русского народного творчества, то есть, неизвестного автора или авторов. Вторая игрословица бугурусланца Валерия Левановского. Забегая вперёд, с великой симпатией скажу, что всё творчество Валерия Николаевича опирается на добрые национальные традиции.  И когда мы суетливо ищем свою отечественную идею, разве не видно, что она в этих традициях культуры, искусства, накопленных в России многими тысячелетиями. Только надо бережно и любимо обратиться к нашей истории, к нашему искусству в ней. И развивать эти ценнейшие накопления нашим народом.

Невозможно назвать места, где создавался, доводился до изящества народного склада «Дед Архип», а «Встречу» создал человек, живущий в провинции.

Кстати, у Левановского и на счёт провинции есть замечательное стихотворение.

 

Центр, центр… Где тот центр?

В центре матушки Земли?

Или сам я – парень с центнер?

Тоже ведь не ай-лю-ли.

(2-ой том).

 

И тут же заметим: как лёгок и весел слог и как глубока мысль поэта о месте человека на матушке Земле. В подтверждение древнего мудрого речения, что не место красит человека, а человек – место.

Те же идеи заложены во всех его взрослых стихах, прозе и публицистике! И с такой же «детскостью», с открытым светлым сердцем. Это особенно заметно в его сугубо духовных сочинений, счастливо открывающих 2-ой том. Но даже, казалось бы, в «дежурных» стихах дневникового плана, даже касающихся текущей политики в стране Валерий Николаевич весьма талантливо, с присущей всему его творчеству самоиронией отражает Божеские идеи испытаний и страданий человеческих. Скажем, как только не насмехались над этим руководителем страны в своё время после его «низложения», а поэт нашёл слова сочувствия вослед!

 

И что же в результате?

А в результате то:

Разбитое корыто,

Изба, вязанка дров…

Да здравствует Никита

Сергеевич Хрущёв!

(2-ой том).

 

А сколько любви в его очерках о родном крае! Третий том начинается с рассказа об этом - «Кинельская чаша» И первые слова в нём: «Малые города… Алмазная россыпь прекрасных селений золотой нашей матушки России…».   Какой в этом сыновний детский сыновний восторг!  К месту напомнить, чтоБольшой Кинель – речка, истекающая из Оренбуржья и вливающаяся в Волгу. Волга же, если верить Чехову, впадает в Каспийское море... И сколько занятной мудрости в замечании, что небольшой Большой Кинель пополняет воды великой Волги, а она обогащает могучее Каспийское море – так и души, дела, поступки людей самых малых мест составляют судьбу великого моря-народа…        

И когда, как бы извиняясь, делаю оговорку, что писатель Левановский жил только на одном месте, подчеркиваю: он и здесь мыслил широко, чувствовал себя творцом всероссийского, не побоюсь преувеличить, всего мира. И дело не только в том, что объездил многие города и веси, не только в массовости его изданий в Советском Союзе, в России и за рубежом.  Его книги в общей сложности имели многомиллионные тиражи и читались детьми и их родителями с упоением! Да и добавим сюда песни на его стихи, сочинённые известными композиторами, записанные на грампластинках и электронных носителях и распеваемые во всех уголках страны. Дело в том, что сила России – в духовности! А она – во всём творческом наследии гражданина России-матушки Левановского!

 

* * *

… На недавней встрече со школьниками, увлечёнными литературным творчеством, кто-то из ребят оценил: де, мои стихи «ещё советские», а сегодня – другое время и мало кого они заинтересуют и тронут. Мол, на дворе космическое время Всемирной паутины, смартфонов и айфонов и других чудес техники глобального движения и общения.

Пришлось напоминать древнейшую историю человечества с самого его первобытного существования. Жили люди в холодных и мрачных пещерах.  Основной и почти единственной целью была забота добыть и приготовить пищу. Добывали её мужчины охотой на мамонтов. Женщины готовили мясо на костре. Ещё была забота: растили детей. Ни уюта, ни тепла, постоянный недостаток пищи – не всегда же добытчикам её сопутствовала удача… Дикость нравов.  

Но в это же время некоторые охотники-дикари, возвратившись после жестокой «работы», острыми каменьями на стенах пещер выцарапывали не только палочки счёта своей добычи, но и выводили на стенах подобие фигур животных, птиц и…  лиц любимых женщин и детей… Они доныне сохранились в виду крепости материала для искусства художников-дикарей!

Да, другие были времена – жесточе и погодные, и бытовые условия, другая почти животная культура общения, в основном с помощью жестов, мимики и гримас, а вместо слов – возгласы и рыки… Но уже тогда в людях было такое, что сохранилось в человеке до сегодняшнего дня. Да, душа, способная чувствовать и мыслить о красоте и уродстве! Да, представление о добре и зле! О любви и ненависти…

То же сохранялось и развивалось во все времена, в любом политическом устройстве мест и сообществ, где жили и сегодня живут люди… При любом самом совершенном развитии науки и техники.

Давно замечено, не техника, не политические и бытовые условия сближают и роднят людей, озлобляют и вызывают вражду между ними.  Только душа, дарованная Богом, способна на чувства, а наука и воспитание, окружающие обстоятельства (техника общения – тоже, в том числе Интернет и «умные телефоны») лишь способствуют передаче мыслей, добрых и лихих.

Все эти электронные кладовые сегодня завалены огромным  завалом  ума и эмоций – стихами и рассказами, разговорами и картинками. В них те же добро и зло, в них любовь и ненависть. Те самые первичные чувства, дарованные Богом для испытания перед искушениями и соблазнами.  Пожалуй, и само изобретение такого совершенного способа общения – испытание человечества путём выбора в нём добра и зла. В конце концов, благо ли это изобретение?! Вообще. И для каждого ли из живущих.

Дети, испокон века до поры не способные отличать разницы между добром и злом, в этом чуде прогресса особенно подвергаются сокрушительным атакам зла, и роль старшего поколения уберечь их от этого. И пусть печатная книга, как бы устаревающее средство познания мира, она пока в большей мере хранитель добрых чувств и мыслей. Потому что регулируется отбором умудрённых определённым опытом учения и жизни людей.

Представляемые три тома внимательным образом выбранных (избранных) из большого всего творческого багажа произведений как раз и есть такая попытка представить самые лучшие, на взгляд составителей и издателей, сочинения писателя из Бугуруслана Оренбургской области Валерия Николаевича ЛЕВАНОВСКОГО.     

Осмелюсь назвать его своим близким по духу товарищем и коллегой (меня тоже считают детским поэтом) на протяжении четырёх десятков лет. Потому что не только тесно общались в Бугуруслане, когда там довелось работать собственным корреспондентом областной газеты «Южный Урал», но и после моего переезда в другие места жительства, до последнего его дня переписывались, созванивались и встречались.

Мы много говорили о детской литературе, о творчестве, об искусстве. И, конечно, на тему, обозначенную мной в начале статьи: как на творчество художника вообще и, мастера художественного слова, в частности, влияют внешние атрибуты нашего бытия.

* * *

… На минутку отойду от общих наблюдений за историей человечества и за душой человеческой и коротко сообщу об истории автора сборников.

Валерий Николаевич Левановский родился 10 мая 1947 года в селе Марьинка Донецкой области. Отец – рабочий шахты, мать  учительница. В 1955 году семья переехала в Оренбуржье по призыву освоения целинных земель, а затем обосновалась в Бугуруслане. Валерий Николаевич закончил педагогическое училище, где в последние годы, к слову, преподавал педагогику; затем овладел науку Оренбургского педагогического института. Перебрал много смежных специальностей – был журналистом, директором школы и театра. Член Союза писателей СССР с 1962 года – одну из рекомендаций в Союз ему давала незабвенная Агния Барто. Вверну для благодарности вослед ему и своей гордости: он уже меня рекомендовал в писательский Союз.

 В последние годы писатель занимался организацией всевозможных творческих объединений, работающих в сфере распространения истинно национального искусства, литературы. Это и руководство благотворительным фондом «Аленький цветочек» и создание либретто мюзикла по одноимённой сказке писателя-земляка С. Т. Аксакова, который был поставлен на сцене родного театра.

Примечательно, что в отличие от некоторой части нынешней молодёжи, обладающей куда меньшим дарованием, Валерий Николаевич отличался интеллигентностью и скромностью. По крайней мере, рукописи трёх книг, в том числе – замечательной публицистики, тонкой иронии рассказы о встречах с именитыми личностями страны, а также сказка, подготовлены им были к печати незадолго до кончины. Увы! К сожалению, торкаясь в разные государственные инстанции, он не получил реально обнадёживающей поддержки для издания.

Не менее четырёх десятков лет Левановский постоянно и охотно печатался в куйбышевском детском журнале «Светлячок». Валерий Николаевич близок самарскому жителю не только потому, что в разное время Бугуруслан оказывался в пределах территории земли Самарской, но более всего потому, что его творчество отражало дух и мысль Среднего Поволжья и всей Руси Великой.

Однажды под редакцией Марины Данковой (ныне – Переясловой) в Куйбышеве (ныне – Самаре) был издан его сборник «Какого цвета кот?» (причём, выпускался одновременно с моей книгой для детей у того же редактора). Помнится, тогда, показывая его книжицу, Марина мне говорила: «Вот, смотрите, эти стихи и для вас должны стать высокой планкой искусства для детей, до которой должен тянуться каждый детский  писатель». И это так.

Обозначая несколькими фразами, назову самые характерные свойства его творчества вообще, для детей – в особенности. Глубинный и яркий от народности образный строй речи. Ясность мысли. Лаконичное, часто – в четыре строки, опосредованное, ненавязчивое, но убедительное поучение вековой мудрости человеческого жития.

Да, вы и сами, взрослые читатели для детей, и сам дети, вольно и невольно ощутите это, последуете чувствам и мыслям доброй памяти замечательного писателя Валерия Левановского.

Следует оговориться, что для этих изданий выбрана всего лишь маленькая часть творческого наследия литератора. Выбрано по Богу данному вкусу составителей, старательно и уважительно!

Бог вам в помощь!

 

Александр СТЕПАНОВ,

член Союза российских писателей,

лауреат премии Союза журналистов СССР (1976 г.),

заслуженный работник культуры России.

Оренбург.

 

 

***

Село  Московское, печаль кондовая, неизбывная...

 

 «Немногому могут научить народ мудрецы наши.  Даже утвердительно скажу, - напротив: сами они ещё должны у него поучиться», - писал великий русский писатель Фёдор Михайлович Достоевский. Другой великий русский писатель Василий Иванович Белов писал: «Стихия народной жизни необъятна и ни с чем несоизмерима. Постичь её до конца никому не удавалось и, будем надеяться, никогда не удастся».

Вспомнить моих любимых писателей мне довелось, прочитав книгу Нины Фёдоровны Жмуровой «Помнить дольше, чем живу», ибо каждая деревенька, ушедшая или не ушедшая под воду - это наша непроходящая рана, а покуда мы живы, надобно писать об этом. Может, кто-то произнесёт очень нелюбимое мной слово - «банально», но когда я издал книгу «Аналой» - это опять же книга о деревне, то видел, что и молодёжь её читает. Да и кто, если не мы, расскажет своим детям и внукам о её величестве, Святодавнешней русской деревне. Знаю, конечно, что это капля в море, да и написано о деревне, Слава Богу, много и без нас, но прекратить писать о деревушечках сердешных мы не можем, ибо очень дорого эта самая капля достаётся. Да и нутро не позволит поступить иначе, ибо неизбывная печаль посещает каждого из нас, кто хоть на малую частицу души причастен к деревне.

У нас на правом берегу Ангары есть храм «Преображение Господне», ходят туда три землячки, а село их родное за пять тысяч километров от сюда. Так ежели когда они заговорят о деревне, обязательно вспомянут, что к ним в село приходил Светильник земли русской Серафим Саровский. Все три уже сильно постарели, а дух, главное дело, в них всё ещё жив. Слава Богу - живуч этот самый кондовый дух… 

Замечательная братская писательница Нина Фёдоровна Жмурова, встречаясь с жителями села Московское, которое было затоплено Усть-Илимским водохранилищем, собрала данные не только у непосредственно бывших жителей села, но и очень ответственно поработала с архивом. Пригласила и меня Нина Фёдоровна на презентацию своей книги, а я уж и еду, ибо там о деревне баять будут…

Устраивает такие встречи в библиотеке имени Ивана Ивановича Наймушина замечательная, воистину солнечная женщина, библиотекарь Москвина Екатерина Васильевна. Сама она с Илима, с деревеньки Зятья, тоже ушедшей под воду. Всегда удивляюсь её организаторским способностям, ибо во многом именно благодаря её стараниям и проходят такие уникальные встречи. На презентации книги моим соседом оказался Иван Михайлович Московских   (Сизаров).

Время до начала мероприятия ещё было, но поразило сразу то, что посреди лета, когда, казалось бы, у людей больше забот, в библиотеку имени Ивана Ивановича Наймушина пришло более сорока человек. Все они, конечно же, имели непосредственное отношение к родному селу, но удивило, как всё же дружны деревенские жители, городским до них явно не дотянуть. К Ивану Михайловичу подходили все, пришедшие на встречу, дружески обнимали, целовали. Я до этого с ним был уже немного знаком, о нём в газете «Сибирский характер» писал мой друг, журналист Сергей Максимович Маслаков. Разговор завязался сразу, и мой боевой диктофон снова трудился, Иван Михайлович с не малым волнением говорил:

- Один миллион семьсот тысяч тонн давала Иркутская область хлеба стране, мы же постоянно площади под пашню увеличивали, техника в две смены работала.

Вдруг из зала заспорили, как звали кого-то из деревенских, Иван Михайлович прервался:

- Что вы спорите, дед Ион был! - и моментально спор был исчерпан. Лишь после я узнаю, что Иван Михайлович вёл летопись своего родного села.

И вот уже автор книги, Нина Фёдоровна Жмурова, рассказывает нам о своей (в этом убедились все, кто пришёл на встречу) уникальной и воистину духовно-нравственной книге:  «Прочитав мою книгу « Когда цвела черёмуха», Мария Ивановна Чупина загорелась идеей написать книгу о селе Московское, но прежде всего убедил её в этом Иван Михайлович Московских, хранитель и старожил села. У этого замечательного человека хранились его записи о всех без исключения жителях села: кто когда родился, кто умер, кто где работал, и он не раз говорил - вот бы книгу издать... И  ведь буквально за три месяца эти два человека собрали всё, что смогли, и обратились ко мне с просьбой написать книгу. Когда книга готовилась, стали поступать фотографии односельчан, и эти исторические фото, конечно же, были размещены в книге. Я зачитаю начало книги:

 «Небольшой катер остановился посредине воды. Смолкли голоса людей, собравшихся на палубе. Не слышно пения птиц, шума ветра, воды, звуков пролетающих самолётов. Синее, безоблачное небо, солнечные блики на воде, тишина… Только слышно, как громко стучит сердце: здесь дом, здесь дом, здесь дом! Там, на глубине, под толщей воды Усть – Илимского моря, было когда – то их село Московское – малая родина. У людей на глазах заблестели слёзы. Вспомнился беспрекословный, уверенный лозунг:  «Здесь будет ГЭС!».

Вроде нужное для страны дело, но как изменились судьбы людей, живущих простой, крестьянской жизнью. Было всё: любовь, счастье, работа, природа, быт, рождение детей. Всё, чем жили, дышали, радовались, всё, что они не по своей вине не сберегли. Всё было самым дорогим, целебным. Самым целебным для них в данное время, оставалось – молча постоять на палубе, слушая удары сердца, вспомнить всё, что память трепетно хранит. Что каждый из них ощущал, вспоминал, о чём думал? Грусть, тревога, обида, или радость, что хотя бы мысленно побывал в родных краях, уловил запах родной земли, хлеба. Коснулся детства рукой, прошёл своей улицей, открыл калитку дома, обнял отца и мать. Всё смешалось, отозвалось биением сердца: помним, любим, не забудем! И казалось, что сейчас вместе с ними грустит молчаливая Русь».

Нина Фёдоровна читала текст с явно выраженным волнением, на её глаза навернулись слёзы, но, как истинно русская женщина, она справилась с нахлынувшей тоской и закончила свою речь четверостишием:

 

Московское – моё село

Осталось в памяти навечно.

На дно морское ты ушло,

Загублено бесчеловечно.

 

 

 Я невольно глянул в зал и увидел ожидаемые слёзы на лицах деревенских жителей, по указу  давно ставшими городскими. Боже! Сколько их уже по умирало! Сколько ещё теплится на Божием свете! Почему же они, эти самые слёзы, ожидаемы, думаю, и объяснять не надо, ибо сколько бы я ни бывал на таких похожих встречах,  видел, что люди всегда плачут. От этого, наверное, мысли и вернули меня к моему стихотворению:

 

Деревенский погост, городской ли –

Там в родительский день суета,

Здесь кресты покаянью учили,

Для чего эта жизнь прожита.

Плачь родных за железной оградой,

Где берёзы хранят тишину.

Над табличкой со скорбною датой

Я, конечно, сквозь слёзы моргну.

В синеве облаков мирозданье…

За усопших согбенно молюсь.

Видел ветер моё состраданье,

Вновь с Россией в тревоге сольюсь.

 

А ведь этим сердешным людям ни поплакать, ни постоять у могил своих праотцов, ибо затоплены их погосты, опять же по указу свыше, по чиновничьему беспределу. Видел я и то, что тоска  эта неохватная  передалась и их детям и внукам, и они вправе задать вопрос, почему так всё случилось…

 Нина Фёдоровна посмотрела в зал и, отыскав Ивана Михайловича, тихо сказала:  «Вот, дорогой Иван Михайлович, и осуществилась ваша мечта: книга о вашем селе Московское вышла», - и тут же пригласила его сказать слово.

Читая Василия Ивановича Белова, Василия Макаровича Шукшина, Валентина Григорьевича Распутина, Виктора Петровича Астафьева, Фёдора Александровича Абрамова, Бориса Андреевича Можаева, видишь, как издевательски относились наши власти к крестьянству, напрочь уничтожив хозяина земли - хлебороба. Страшным горем прошла коллективизация по всей стране, об этом написано действительно много. Мне же вспомнилась одна бабушка, которая рассказывала:

 «Пришли к нам «отбиратели», а у нас сердешных на одиннадцать детей всего одна коза осталась, коров и лошадей уже отобрали. Так и последнюю козу забрали. Как выживали страшно».

Вспомнился мне ещё рассказ другой бабушки:

« Умерли родители рано от непосильной работы, а мы ж, дети  то - деревенские.  Огород посадили, и выросла у нас огромной величины капуста. Мы радуемся, в баню её убрали на ночь, а её всю украли. Ох и плакали мы, ох и плакали, голодали… Но вот как – то выжили, конечно - из – за картохи. Я потом, когда выросла, все пять лет воевала с фашистом».

Глядя на ту согбенную фронтовичку и её многочисленные награды, мне хотелось тогда плакать. Велик наш народ, ведь пройдя многолетние поборы со стороны власти, он продолжал трудиться уже в колхозах. Но чтобы осмыслить это молодым,  надобно всё же почитать перечисленных выше, наших великих писателей – деревенщиков, ибо только в России есть такое понятие, как деревенская проза… 

Иван Михайлович, выйдя на середину зала, с явно выраженным волнением рассказывал: « О селе Московское говорить можно много, только не перебивайте, иначе мысль потеряю. Шестьдесят два колхоза было в Братском районе. Наше село по сдаче продукции всегда было третьим. Из шестидесяти двух колхозов быть третьими - это не так просто. У нас двадцать пять заимок было, самая близкая в десяти километрах, самая дальняя в восемнадцати километрах. Мы ж на островах были расположены. А острова эти теперь, там, где мы сейчас живём,  есть шиш нынче, а не сено. С Петрова дня начинали косить, а после, как всё откосили на окунёвской заимке, на престольный праздник весело отмечали это дело после трудов праведных.

Народ у нас какой был? Война началась, у нас сорок восемь дворов было, шестьдесят шесть мужиков взяли, из некоторых домов по четыре человека ушли, двадцать три из них не вернулось, каждый третий был убит, а у них остались и по трое, и по пятеро детей. И вся эта тысяча пахотной земли и четыреста гектар сенокоса легла на оставшихся жителей, на всех поголовно. Разве только кто в зыбке лежал, не работал. На - те мякиш хлебный в твой беззубый рот, и жди - пожди родных своих людей, сродников стало быть, работающих до ломоты в костях в поле. Ближние острова женщины да старики обрабатывали, а дальние мы, молодёжь. Тридцать три девчонки и двадцать шесть парней возделывали землю - двадцать седьмого, двадцать девятого, тридцатого и тридцать первого года рождения. Я был тридцать первого года рождения, последний, кого крестили в нашей церкви.

Когда велели церкву закрыть, наш народ не разрешил, чтобы кресты с храма снимали. Так до затопления Усть – Илимским искусственным водохранилищем и стоял наш храм со крестами. Я отвлекаюсь, но простите да внемлите…

Вот посчитайте сколько нам лет было, когда война началась, а мы всю мужицкую работу  делали. Московское чем спаслось? Урожаи были хорошие. В тридцать седьмом году, когда Василий Алексеевич был председателем, сумели купить локомобиль. На лошадях с Тулуна притащили локомобиль за триста километров, под гору и в гору. А дороги – то какие были? Подумайте и представьте: не дороги, а одно направление. Мой отец тогда за старшего был. А раз техника есть - всё вспахано, хлебец родится.  Два государственных плана мы всегда сдавали. А ведь  мы тогда, в сущности, ещё дети были: по двенадцать лет всего от роду, а мешки с зерном по семьдесят килограмм волокали…

Бывало, мы вдвоём накатываем мешок по доскам наверх, другие там нас ждут. Пришли женщины, хлеб намолотили, ушли, еле живые от усталости, а нам эти мешки надо на телегу, с телеги в карбас  (карбас – большая лодка вместимостью двести тонн), потом карбас затянуть, потом надо переплыть реку. Затем на телегу выкатить, с телеги на весы, потом погрузить для сдачи государству, и всё это на мальчишечьих руках. Вот почему наше поколение серьёзно к делу относилось.

Я сейчас смотрю на погоду и удивляюсь: раньше уж пятнадцатого, двадцатого  сентября снег вываливал, надо было успевать урожай собирать. Ох и работали мы до ломоты страшенной в костях, индо продыху не хватало, но всё успевали и радовались этому несказанно. А сейчас бывает - весь октябрь тёплый стоит, а бывает, что и ноябрь, изменилась погода крепко. До пятьдесят третьего года конями мы пахали, сейчас вся земля брошена. Как, думаете, старому крестьянину смотреть на это, а? Мне сейчас восемьдесят седьмой год пошёл. Иркутская область на два миллиона населения выращивала один миллион семьсот тысяч тонн хлеба. Сейчас - четыреста тысяч тонн на то же население. Не едут нынче в Сибирь люди жить, бегут…

Началась стройка Братской плотины, я участвовал лично в обеспечении продовольственного пояса. Это что значило? Надо было кормить строителей, рядом все посеянные поля, в Ангаре таймень, осётр, стерлядь, сиг, всё в Братскгэсстрой сдавали, они принимать не успевали. Они построили пионерлагерь «Ангара» на том месте, где наши коров доили. Мы туда детям и молоко парное возили, и мясо наше сельское, наисвежайшее, обычно бычков забивали на это дело, много у нас их было. Одна у нас женщина была, возьмёт две фляги молока в обе руки, а фляги – то, по тридцать восемь литров каждая,  и несёт в катер. Вот где силища – то, вот где настоящая русская порода жила! Для ребятишек, стало быть, молочка парного отведать.

Где теперь этот лагерь? Нет его! Кто сейчас так о детях заботится? Литр молока стоил двадцать четыре копейки, колхоз наш был миллионером. Помножьте эти копейки и представьте, сколько надо было сдать продукции государству, чтобы быть колхозом – миллионером. Где сейчас этот колхоз? Нету, и страны то нету. Восемьдесят четыре процента государственной собственности приватизировано. У нас остались не приватизированными железная дорога и Роснефть, да надолго ли? Семьдесят процентов из этого принадлежит иностранцам. Мне страшно от этого. Раньше каждый год мы отвоёвывали у тайги мотыгами да топорами четыре, пять гектар под пашню, потому что на новой земле хлебец хороший рос. Сейчас всё брошено. Сколько молоковозов шло на завод, а завод  не успевал перерабатывать это молоко, и сливали его на землю… Я ещё ругался: отдайте, мол, хоть поросятам. А сейчас что? Столько своей продукции создавали, а сейчас нам говорят: мы едим чужое. Ну вот как крестьянину глядеть на эдакое? Сейчас кричат – демократия! А на приём ни к кому не попадёшь. А если и попадёшь - не помогут. Раньше  любой начальник был обязан тебя принять. Вот это я понимаю – демократия! В страшном 1947 году неурожай был, колосья пустые, мороз ударил сильный очень рано, да так, что даже картошка на корню замёрзла. Мужики ещё возвращались с войны: отпускали – то всех не сразу, а нам их и покормить нечем, но спасала в любые времена рыба… Пришли все израненные, избитые, но вы бы видели, как они работали! Они настолько стосковались по работе, им надоело убивать друг друга, воевать… Все на нас лезут, мы же никогда не хотели войны».

В этом месте Иван Михайлович заплакал навзрыд, но быстро справился и дрогнувшим голосом продолжил: « Они, отцы наши, выжившие в самую страшенную войну за всю историю человечества, так работали, что казалось, что они не спят совсем, но по сути - так оно и было. Из тех тридцати трёх девчонок, что во время войны хлеб для страны растили, в живых осталось три, а из парней один я остался».

Старожил села Московское вдруг умолк, оглядев старческим взглядом пришедших на встречу, и, чуя нутром тишину, подумал наверное в эту минуту, сколько той жизни осталось, и снова затвердил: « Летом на лодках – долблёнках, карбасах до Падунского порога ходили, а это двадцать семь километров, затем на лошадях или пешком до Братска тридцать три километра. Зимой,  когда Ангара замерзала, прорубали в торосах ледовую дорогу. Дорогу прорубали от Дубынино до  Антоново – дубынинские, антоновские - до Московского, а московские, матерские, бурнинские, тэнговские жители расчищали дорогу в ледяных торосах от Бурнино до Падунских порогов. Когда торосы были большими, по высоте двухэтажных домов, дорогу чистили по шесть, семь дней.

Всяко жили, но труднее было нашим дедам. От непосильных налогов они, сердешные, старились безвременно. Ох и сильные люди были, всё ж вручную делали… По праздникам пили только стаканами, домашнюю опять же выпивку – то, но удивительно: ни одного пьяницы не было. Похмелья не знали, утром все сызнова впрягались в тяжеленную работу. Замёрзнет бывало Ангара, и по расчищенной дороге повезут в Братск зерно на золотых наших трудягах - лошадёнках. До 1941 года возили в Тулун за 285 километров, как тут лошадей наших дорогих не вспомянешь…

Сейчас вот думаю: мы ж всё сами производили - и одёжу  изготовляли с самого что ни на есть начала, сами и мешки шили. Мясо коров, свиней, овец, птицы, яйца, но, кроме этого, шерсть, табак, картофель - всё сдавали государству нашему. Вот, говорят, зерно, а это ведь зерновые - что это такое? А это пшеница, рожь ячмень, овёс, горох, гречиха, просо… А  рыбы сколь сдавали, да вдобавок, по госповинности, лес заготовляли. Многие тогда говорили, что крестьянин, дескать, только соль и спички покупает в магазине. Но только это слова, на самом же деле - надсада, и ещё раз повторю это слово - «надсада». Только после, того как он рассчитался с государством, и выдавали крестьянину заработанное на трудодни. Повторю: сильные были люди необыкновенно, потому – то и выживали. В селе до войны было двести лошадей вместе с молодняком, одно это уже о многом говорит. Но главное, не поверите наверное, но никто не жаловался, как сейчас например -«друг на дружку, третий на верхушку». Наши сельчане были незлопамятные, добропорядочные, ласковые и совсем бесхитростные. А главнее всего - души были чистые, как река на ту пору в реке Ангаре.

Многие из современных злословов, может, ухмыльнуться и скажут: наврал, мол, дед.. Но так было, и врать мне совсем ни к чему, ибо люди трудились от зари до темна, тем самым соблюдая Божию заповедь о труде, стало быть»…

Иван Михайлович замолчал… Встревоженные праведной речью земляка, все стали просить рассказать его ещё что - ни будь, но он ответил, что надо другим слово дать, и сел рядом со мной. Видно было, что рассказ этот дался ему действительно сложно. Я не выдержал и сам, не на шутку встревожившись, стал гладить его по голове, потому как поступить по другому не мог…

Есть уникальный, классический, воистину великий труд учёного Шерстобоева Вадима Николаевича под названием «Илимская пашня». Там описана жизнь крестьян именно этого района с 1725 по 1800 годы. Из книги узнаю о том, как всё - таки умно подходили крестьяне - хлебопашцы к делу: ведь они делали запас хлеба вперёд на год, тем самым перестраховываясь на случай неурожая. Знаменитый краевед делал вывод, что многие ангарские деревни возникли гораздо  раньше, чем принято считать официально. Приведу и цитату из этой уникальной книги: « Основу экономического развития Сибири того времени составляет сельскохозяйственное освоение её пространств. Не поиски пушнины, не разведки серебряных жил и золотых россыпей, не промысловая, торговая или промышленная колонизация Сибири, а сельскохозяйственное освоение её является стержнем экономического развития Сибири. Истинными завоевателями Сибири были не казаки и воеводы, а пашенные крестьяне». 

Первоначально в книге было 1790 листов текста, но издатели сильно сократили труд  Вадима Николаевича. И, как знать, может на основе этой книги снимут художественный фильм. Повторю: материалов в фундаментальном труде учёного предостаточно, одно упоминание о Витусе Беринге чего стоит…

Далее было предоставлено слово нашему депутату Сергею Григорьевичу Московских, который помог финансово выходу книги  (в основном тираж был оплачен  Братской администрацией). К нам вышел одетый по простому мужик и заговорил:  «Очень рад видеть вас, дорогие земляки. Надо по крупицам собирать всё это. Я совсем мальцом был, но помню, как ездили мы с дядей Ромой, картошку возили, он меня подсаживал на коня… Помню, с дедом Иваном возили воду в бочке на телеге по деревне, конечно, с впряжённой под узцы лошадью. Я очень сейчас жалею, что ушли наши старики, а мы с ними не поговорили» - Сергей Григорьевич тяжело вздохнул. - «Мы раньше всё приезжали к Ивану Михайловичу, показывал он нам свою тетрадку с записями о родном селе, да ведь так зачастую в жизни бывает, что одолевает жизненная суета всех нас… Огромное спасибо Нине Фёдоровне за то, что она собрала все записи и издала книгу о нашем селе. Впоследствии, благодаря этому делу, набралось уже много фотографий, а сейчас техника такая, что можно издать и фотоальбом о нашей деревне. Давайте выпустим книгу - «Наша деревня в лицах».

Запомнилось мне и выступление одной женщины:  «Мы однажды при внуках стали по своему сибирскому говорку разговаривать, так внуки прямо нам сказали: « Вы на каком иностранном языке разговариваете?» При этих словах встрепенулся и Иван Михайлович: « Да у нас, бывало,  деревня за шесть километров другая, дак и там уже по другому говорят»…

От потери родного говора ох как саднило души наших крестьян, всех писателей – деревенщиков, потому – то  не удержусь и приведу некоторые,  размещённые в этой удивительно насыщенной книге Нины Фёдоровны слова  местного диалекта, собранного Людмилой Московских ( Митрофановой): « Удрала, так удрала – сделала что – то не так»; «кружай, да не совсем – не говори лишнего, не путай факты»; «утропкалась – улеглась»; «лени смертные напложены были – очень ленивые рождены»; «скалывашься – измучиваешь себя»; «валявка – швабра»; «чеппук – утёнок»; «ткни и не канет – сильно расстроен человек»; «подай евон оттуда, евон там лежит – место, где что – то лежит»; «ты пашто не такой – то – почему»; «Христовы ребятишки –  обращение, и ещё так говорят о послушных детях»; «про нас – то уж ни одна птичка не споёт – никто плохо не скажет»; «роннинький ты мой – ласковое обращение»; «вон помират лежит – болеет»; «заузизы – живучие, сильные люди»; «в коли, в мяли, в осиновы дрова – хорошую одёжу не бережёшь»; «поторчина – полено»; «ляристиння – неаккуратная»; «пимка – булавка»; «оттрепался – отмучился»; «сонготка задавлят – желание спать»; «изурёнок – щурёнок»; «фирёк намырский – плохо одетый человек»; «сёгуды – сегодня, в этом году»; «обнарошно – неправда»; «поперечным ты был напложен – вредным»; «постягонки – крепкие нитки которыми зашивали обувь»…  

В этой уносящей нас  в далёкую святую  старину книге таких слов много, и ведь диво – дивное - в каждой волости на Руси свой говорок был. Такие слова как: нынче, давеча, баять, ушкуйник, тать, вёдро, баско…   Многие, милые нашему нутру, другие диалектные слова, но, что характерно: в разных местах России менялись у них лишь некоторые буквы в произношении, употреблялись же они  по всей нашей милой сердцу Отчизне, в едином смысле, что несомненно говорит о кондовой мудрости нашего народа. Да и слова – то какие: они, словно оберегающие народ наш от беды…

 Мне же вспомнилось выступление народного артиста России Михаила Ивановича Ножкина в Первопрестольной перед нами, он, сильно волнуясь, говорил:  «Берегите русский язык – это наш оберег». На  слова Михаила Ивановича были написаны великие песни, « Я люблю тебя, Россия», «Последний бой» и многие, многие другие  песни, давно полюбившиеся нашим народом. Когда мне становится больно на душе, всегда пою:  «Ещё немного, ещё чуть - чуть. Последний бой, он трудный самый, А я в Россию, домой хочу,   Я так давно не видел маму»… Или « Много раз тебя пытали, Быть Россией иль не быть, Много раз в тебе пытались Душу русскую убить»…

Так вот сам себя и поддерживаешь, трепыхаешься на Божием свете, а, стало быть, и живёшь. Ныне же, глядя на то, как испоганен нашими врагами наш Великий и Могучий русский язык, что даже наши внуки, слушая своих бабушек, думают, что те говорят на иностранном языке,  становится очень и очень больно на душе. Что ж вы, родненькие, сердешные внуки да правнуки, язык свой забыли? Вернитесь, опомнитесь! Он ведь для ваших сердец шибко как надобен, не предавайте старину – то…

Нынче  часто слышу, что если бы старики из гробов поднялись, поглядели бы, что творится на белом свете, то обратно бы на тот свет убежали. Трудно не согласиться с такими вескими доводами: ведь по сути подорваны, а где и совсем уничтожены многовековые традиции и уклад жизни нашего православного народа. Только, как православный человек, верю, что как раз именно ушедшие от нас наши дорогие сердцу старики, там, на небесах, молятся денно и нощно о детях и внуках своих. Надобно помнить и о том, что Россия находится под покровом Божией Матери. Что же касаемо испытаний, выпавших на долю нашей Отчизны, да когда их не было, этих самых испытаний?! Именно по этой причине и верю в нашу молодёжь, она ж поросль – то от наших стариков и пошла. Потому и жива надёжа, ибо семя – то нашенское…

Невозможно не отвлечься, когда пишешь о деревне, я ведь сам много лет видел и жил деревенскою жизнью, не забыть вовек, как бабушка моя, Татьяна Ивановна Куванова, разливала по глиняным горшкам парное молоко, и в горшках этих молоко не кисло по неделе и больше. Деревня - это великий труд,  это святыня нашего многострадального народа…

  Словом, разговорились на этой встрече жители  села Московское, затопленного Усть - Илимским водохранилищем, вспомнили и о плывущих гробах при затоплении.  Тема затопленных погостов деревень и сёл Братского, Усть – Илимского, а сейчас и Богучанского районов - страшная тема  (почитайте статью Сергея Маслакова « Экспедиция на пугающий остров» на сайте « Имена Братска»), и похожих историй, поверьте,  вы найдёте немало. Как тут не болеть сердцам и душам… 

Вспомнили и о восстании стрельцов в Москве в1701 году, оттуда шла, якобы, ниточка  к названию села. И тут снова не выдержал Михаил Иванович: « Когда стали фамилии писать у крепостных? После отмены крепостного права. Вот и к нам приехал писарь и записал всех под фамилию «Московских». Имена и прозвища, знамо дело, у всех были, так вот на прозвищах и жили. В архивах многое можно узнать, но и наши воспоминания чего – то стоят. Сенокосы у нас в Сибири не были частными, они были общинными, половина антоновских, московские, в деревне Сохорово московские наши жили. Во многих деревнях Братского района с нашего села люди расселились, женились, да замуж выходили, а теперь уж во многих уголках России, что тут толковать. Ещё поляков к нам в кандалах гнали, царь приказал. Они ж католики, а жениться же охота - становились православными, они ж неглупые люди… Вот и приумножалась так культура России».

Прозвучало на встрече и стихотворение неизвестного автора из книги Нины Фёдоровны, которое привожу:  

 

Глаза закрою, вижу Родину,

Которая на дне морском.

А за деревнею – поскотину

И отмель с розовым песком.

Глаза закрою, вижу избы я

На берегу реки моей.

Амбары вижу, стены рыжие

С инициалами парней.

Глаза закрою, вижу поле я.

Вот здесь пшеница, там ячмень.

Как хорошо в полях! Тем более

В погожий августовский день.

Глаза открою, вижу море я,

А по нему – девятый вал…

А Родина – уже история.

Зачем глаза я открывал?...

 

Хочется плакать, но Господь останавливает слёзы, и память возвращает меня к одному случаю:  «На протяжении нескольких лет, так как знаю многих людей нашего города, я помогал своему другу, журналисту от Бога, Сергею Максимовичу Маслакову в подготовке материалов для газеты « Сибирский характер», да и сам писал для неё статьи. Так вот, однажды встретил я у магазина знакомого мужика, разговорились, оказалось, что он родом из деревни Матера, я не поверил, а он тут же мне паспорт показал. Позвонил Сергею, и мы вскоре навестили его родителей. Далее статья о затопленной деревне Матера была напечатана в газете тиражом в сорок пять тысяч экземпляров. Нина Фёдоровна Жмурова  разместила две статьи моего друга в своей книге, за что я ей очень признателен, и к этому времени, когда пишу об этом, уже передал её книгу Сергею, уехавшему на Алтай. Приведу выдержки из Серёжиной статьи:

 «Родом я из деревни Матера, - рассказывал Григорий Степанович. – Ни Матёра, как у Распутина, а Матера, с ударением на «а», но почему – то все считают, что именно с нашей деревни писалась вся эта история. Не знаю, не читал, некогда было, а сейчас глаза не позволяют. Хотел Григорий Степанович фильм посмотреть, но как только увидел киношную деревню, телевизор выключил: « Не наше это. Не знаю, где снимали фильм, но только в нашей Матере таких домов не было. Да и природа другая: места в Матере красивые, но неприятные тем, что горы большие. Лошадей во время войны не было. Женщины с заимки до дома восемь километров шли пешком, снимут чирки и домой, их так и звали «домашнии». Два часа дома побудут и обратно, мозоли на ногах, а тут ещё горы». Матера, в отличие от литературной деревни находилась на материке, от этого и название. Появилась она, скорее всего, позднее близлежащих островных деревень – Антоновой, Бурниной, Московской. Основали её, судя по всему, жители последней деревни: часть их полей находилась «на материке», и однажды кто – то не захотел кататься взад – вперёд, и осел на новом месте».

Слушая рассказы старожилов сибирских деревень, читая архивы, краеведческие труды, я конечно знал, что казаки да арестанты в кандалах заселяли Матушку - Сибирь. Но ведь и арестант, оставшись после срока заточения на жительство в Сибири, становился другим человеком. И он, казалось бы ушкуйник, тать, видя сибирскую богатейшую природу,  обрабатывал землю, добывал зверя, рыбу. Знамо дело - дети рождались, множились деревни. Но поражала всё же хватка нашего сибирского мужика, и я снова привожу выдержку из Серёжиной статьи про деревню Матера:

 «Мельница, благодаря которой «черпали» рыбу, стояла первой в ряду других мельниц на Шаманке – Московской, Антоновской, Бурнинской. Запас воды создавался при помощи плотины, которую по весне, чтобы избежать потопа, «срубали». В июле снова ставили «речник» - перекрытие. Матерская мельница, в отличие от соседских, благодаря близости тёплых ключей, работала до поздней зимы. Мельница была своего рода местом, где опробовались передовые идеи. С помощью мельницы, по подсказке деда Наума с деревни Московской, приспособились молотить зерно, до этого обмолот шёл конной тягой: коней гоняли кругом. Матерской мельник Семён Николаевич говорил: «Дайте мне динамо, и я электричество дам».

Такова уж книга Нины Фёдоровны, что нестерпимо хочется выписывать из неё тексты, и это, разумеется, нарушение литературных правил. Так что критики пусть критикуют, а я снова о Матере:  «Возле Шаманки, где она в Ангару впадала, был склад всегда забит рыбой. Рыбу ловили перемётами, казалось, много не поймаешь, но результаты были удивительны. Дед Иван Павлович, к примеру, в один год добыл перемётом сорок пять центнеров ельца и пятнадцать – тайменя. Столяр Семён Николаевич только успевал бочки делать, в которые солили ельца, а куда отправляли – неведомо».

Примечательным и до слёз трогательным в этой статье про Матеру явилось то, что Григорий Степанович всю свою жизнь тосковал о родном доме, который ещё в Матере приспособили под магазин, и он всю жизнь думал, что его сожгли перед затоплением. На старости лет Григорий Степанович попал в больницу и  рассказал эту историю соседу по палате. Далее выписываю снова текст: « Магазин, говоришь? – сосед, словно взвешивал что – то в уме. – Твой дом не сгорел, хороший дом. Перед самым затоплением магазин из Матеры вывезли в Осиновку, поставили неподалёку от геологоразведки и разделили на несколько семей – в одной из квартир я жил какое – то время…

Григорий Степанович ушам не верил. Дом, который он давно похоронил, оказывается, цел и служит людям. Дом, половицы которого до сих пор помнят его ступни…

Хотелось побыстрее выздороветь, пойти в Осиновку, найти дом и сесть на порог, как это было когда – то в детстве. Не может быть, чтобы всё было понарошку, хоть что – то из прошлого,  но вернулось…»  

Два дня перебирал бережно мною хранимые газеты «Сибирский характер». В статье «Потомки Дубыни» (повествование о старом Дубынино)  Сергей  пишет: Какой же крепости, физической и нравственной, были эти люди, если, пройдя все круги ада, не сломались, не ожесточились, не потеряли веры и сердечности… Мама часто вспоминала: « Какой раньше народ красивый и живой был. У нас на Устье Федосья Ивана Егорова была – уже трое детей, а век бы на неё смотрел. Что лицом, что фигурой удалась… Бывало, выйдет в поле жать, сама красивая, нарукавники белые, запоёт – в бору отдаётся, мужики работу бросали и слушали. Или возьмём Михаила нашего, он на спор по первопутку (первому снегу) на гору на цыпочках взлетал, не оставляя следов. Не зря его «Коробков» прозвали».

А про себя мама говорила: «Могу похвастать  - никого ни с кем за всю жизнь не поссорила, никому на худо не посоветовала».

Замечательным журналистом Сергеем Максимовичем Маслаковым за последние эти годы было написано очень много статей о деревнях и сёлах Братского и Усть – Илимского районов. Это  «Короткий век острова Московский», «Родословная повстанца Константина Серышева», « Потомки Дубыни», «Деревня Матера и её жители», «Большеокинские хроники», «Жизнь Тихона Серышева», «Земляки повстанца Серышева», «Хранитель деревни Анчериково» и многие, многие другие. Найти их можно на сайте «Имена Братска» и на сайте газеты « Сибирский характер». К тому же мне известно, что благодаря широкому распространению газеты, многие деревенские эти газеты бережно хранят, как драгоценную память об отчем Братском и Усть - Илимском крае. Думаю также, что и братским краеведам эти, воистину праведные труды Сергея Максимовича, будут интересны.

Тираж у книги Нины Фёдоровы Жмуровой  «Помнить дольше, чем живу» всего пятьсот экземпляров. Это, конечно же, очень мало, именно потому я и пытаюсь поподробнее написать об этой замечательной книге.  Ниной Фёдоровной уникально представлено, как именно разговаривали жители наших Ангарских деревень, и вот попробуй, удержись, чтобы не привести эту кондовую, воистину прекрасную речь. Здесь к тому же приведены выдержки из  словаря говоров русских старожилов Байкальской Сибири (автор Г.В. Афанасьева – Медведева). С немалым волнением  выписываю:

« Сейчас бы стары люди поднялись с кладбища, посмотрели и со страха снова померли. Все деревни ангарские, весь народ в разбросах, все разъехались. Вот эти ГЭСы понастроили, всё затопили, весь народ выкоренили отцель».

« А какой хлеб рождался, ой – е – ей! А стряпоться – то, счас бы эту крупчатку. Там же Христова земля! У нас золотые острова! Всё утопили, всё жалко».

« Ангара – то раньше чистой была. Вода, как хрусталь! Пьёшь её, не напьёшься. А сейчас до чего дожили, угробили всё кругом, заразится скоро всё кругом, всё и всех угробят».

«Раньше знали, когда рыбу ловить, когда утку добывать, когда ягоду собирать, сейчас одни браконьеры».

« Раньше хоть бедно жили, даже трудно бывало, но честно, открыто и дружно, помогали друг дружке, чем могли». 

« Острова же были, туда на лодках плавали. Сено косили, гребли, копнили, зароды ставили. Управишься с сеном, обратно едешь, песни поёшь».

« Ангара – то, знашь, кака певу – у – уча – то! На жнитво идёшь – поёшь, с бичевой идёшь – поёшь, илимку тянешь – поёшь. А пели – то! У нас тятя запоёт – аж тайга колется! Или у кого соберёмся да как зинем – зинем! Аж вдыха не хватат! Старики говорят: « Эх, голоса, как зинут – лампа гаснет! Матеря, отцы поют и дети за имя».

« Ой, как гуляли – то, мы? Ой, как гуляли! На лодках на Матеру уезжали, а там, на берегу старушки с ребятишками ждут. Только лодки подъезжают, уже все знают, чья лодка. Настолько были все дружественный народ. Счас – то ничего этого нету, пьют безбожно, да дерутся».

« Раньше – то к друг дружке собирались, вяжут, шьют, прядут ли , кого ещё делают, не пьянствовали, делом занимались».

«Раньше – то народ и жил влюбовинку, и работал влюбовинку, а не как сейчас»…

Интересными в книге мне показались выдержки по Сибири П.Н. Буцинского, и без волнения в душе тут не обойдёшься, потому снова выписываю: « Русский человек легко ориентируется в каждой новой местности, способен перенести всякий климат и вместе с тем умеет ужиться со всякой народностью. Благодаря этой способности, помимо превосходства культуры, он быстро превращал в свою плоть и кровь всяких сибирских инородцев, хотя, конечно, и сам не вполне  оставался тем, кем и чем был до переселения в Сибирь. Разное происхождение, разная вера, разный язык, иные нравы и обычаи не препятствуют ему даже входить в семью инородца, вместе пить и есть, но славить Бога по – своему, по – христиански».

После я долго размышлял, ведь действительно, русский человек, осваивая Сибирь, жил вместе с тунгусами, бурятами, тувинцами, и разделял с ними хлеб и соль. Но раньше я думал, что в особенности в шестнадцатых, семнадцатых, восемнадцатых веках на западе нашей страны православие было развито сильнее. Углубляясь в этот вопрос, обнаружил, что действительно - на западе храмы строились большими и благолепными. Теперь понимаю, ведь крестили меня в Горьковской области, а там и в Советское время было достаточно много действующих храмов. Помню, как везли меня, маленького на телеге в Саканы. И до сих пор явственно встаёт перед глазами купель и расписные стены храма. Как батюшка бережно берёт меня и опускает в купель. Именно  купель вспомнил в своей замечательной книге «Время собирать камни» Великий русский писатель Владимир Солоухин, утверждая, что она нас всех объединяла. У нас - в молодом Братске, вполне понятно - храма тогда не было. Позднее я узнаю, что в Братском и Усть - Илимских районах когда – то было множество деревянных храмов. Признаюсь честно, что это меня сильно порадовало и огорчило одновременно, и, надо признать, такое состояние привычно для нашего нутра.   

Глядя на то, как развивается современный мир, невольно думаешь, что цивилизация эта современная очень во многом безнравственна, хоть и мнит себя образованной. Я вспоминаю своих деревенских ровесниц, которые доили коров, мыли в избе полы простой тряпкой, от чего дома, дух стоял свежий, избяной. Уж они, сердешные, умели делать любую деревенскую работу, а она, как известно, надсада. Но, тем не менее, не устаёшь дивиться работоспособности и мудрости деревенских жителей, а нынче чего…

Именно потому, глядя на современную молодёжь становится очень грустно, а ведь они, наши мальчишки и девчонки, совсем не виноваты в этом. Засухи на таланты в России ни когда не было, а случилось так, что взрослые дяди и тёти, добравшись до чиновничьих кресел, доумничались до того, что погубили деревни и сёла, всегда и во все времена духовно – нравственную силу России. Сказано уже об этом, пересказано, но Боже, как же надеялись жители села Московское, что их село – миллионер будет жить, и надежда эта была обоснованной, ибо ложе искусственного Братского водохранилища уже было затоплено, слегка подтопив угодья села, кормившего гидростроителей своей наивысочайшего качества продукцией. Но последующая, Усть – Илимская ГЭС, убила у них последние надежды. Вот и не стало колхоза – миллионера. Поплыли по затопленным чернозёмным землям, дававшим стране каждый год два государственных плана по сдаче зерновых, всплывшие дома, гробы с их предками, чирки из свиной шкуры и многая деревенская утварь, ибо всё с собою сроду не увезёшь. Погибли ценные породы рыбы. Но тетрадка Ивана Михайловича, в которой он записал все фамилии и прозвища своих земляков поимённо и пофамильно - осталась. В ней можно прочесть, кто когда родился, кто когда умер, кто воевал, а кто погиб в Великую Отечественную. Но и этим не ограничился этот удивительный человек: он переписал всех пожилых мужиков, женщин, подростков, заменивших своих отцов. Вот как обозначены у него заголовки: «Девушки, девочки во время войны, работающие на трудовом фронте», «Трудовой фронт подростков, заменивших взрослых, ушедших на войну», «Женщины, работающие в отрыве от дома ( без пощады) во время войны», «Многодетные женщины на трудовом фронте во время войны», «Пожилые женщины на трудовом фронте во время войны», «Подростки, окончившие 4 класса, пошли работать в колхоз…»  

Снова и снова привожу выдержки из книги Нины Фёдоровны, основанные на воспоминаниях Ивана Михайловича Московских: « Водяная мельница была на реке Шаманке в трёх километрах от села Московского, производительность – 40 кулей муки в сутки  (куль - семьдесят килограмм)». « Наше государство – это не только наше правительство, это ещё и народ, народ большой России. Но просьбы, доводы наших колхозников, нашего народа – главной ценности нашего государства – никто не услышал. С мнением людей районное руководство не посчиталось, сломали нас через колено. В августе 1961 года нас насильно затащили в Кобляковский совхоз вместе со всей сельскохозяйственной техникой, (автомобилями, тракторами, катерами). А так же скот, (коровы, кони, свиньи, птица), плюс урожай зерновых – всё бесплатно оприходовали в совхоз. Колхозникам оплатили трудодни деньгами, которые оставались на текущем счету колхоза Московский. Одним словом, ограбили народ, выселив его с обжитых, веками облагораживаемых земель, до боли родных мест».

Душевная окалина  Ивана Михайловича  очень даже объяснима: ведь их кровью и потом заплатившее село Московское было миллионером. Не хотели они расселяться не пойми куда, а предлагали построить новый посёлок. Уже и место подобрали, что явилось бы продолжением села Московское, деньги на счету были не малые. Но руководство решило по - своему и не стало колхоза миллионера, кормившего первостроителей. Крестьян до мозга  костей  жизнь разбросала кого куда.

 Сидя рядом со мной, Иван Михайлович говорил: « Скажи, зачем уничтожили крестьянина? Сейчас люди потерялись. В деревне всё было дружно и слаженно. Если бы можно было прожить ещё раз, то я бы свою жизнь выбрал. Мы людей кормили и этим были счастливы. Это знаешь, какая радость?! Всё нутро твоё поёт, когда вовремя зерно с полей убрано. Понимаешь, стало быть, что голодным ты не будешь.

А продукты - то какие были? От подсолнечного масла дух такой стоял – это ж сказка чудесная! Ныне мясо варишь, а оно мясом и не пахнет. Ну, кого они хотят обмануть? Молодёжь пиво вместо  воды пьёт, ну, да их вина какая?» Вдруг улыбнувшись, Иван Михайлович говорит: « У меня две теплицы, огурцов, помидор много, везу их на рынок, а меня постоянные торгаши тут же ругают: опять, мол, цены на свою продукцию сбросишь... Невдомёк им, что мне долго стоять неохота, восемьдесят седьмой год все жё  живу, но главное - не пропадать же добру, куда мне столько, привык я с малолетства людей кормить»…

После чаепития и долгих, таких нужных для наших душ разговоров, сфотографировавшись на память, стали все потихоньку расходиться. Иван Михайлович был нарасхват, ибо сразу несколько земляков предложили довезти его до дома. И это всё выглядело, как дань уважения человеку, без которого книга о селе Московское вряд ли бы и состоялась. Во всяком случае, не была бы так полно выражена.  

В заключительной статье -  «Родине не сбросить тяжесть вод», Нина Фёдоровна приводит слова Л.В. Андреевой: « В каком воспалённом мозгу возникла эта мысль о перекрытии Ангары плотинами и, тем самым, об её уничтожении? В этой идее явно не хватало любви к земле и к людям, здесь издавна укоренившимся.  Когда технари – академики предлагали стереть с лица земли уникальные поселения русских пашенных крестьян с их укладом, обычаями, своей территорией, то ведали ли они, что тем самым подорвут мощь народа, от родной земли – кормилицы идущую? Какую дерзость надо иметь, чтобы покушаться, угробить красоту, созданную Богом». 

Заканчивает Нина Фёдоровна Жмурова свою книгу  призывом к потомкам, чтобы помнили о деревне, чтобы душевно не окаменели. И как мудрый врачеватель, напоминает читателям:  «Потомки, помните! Беспамятство  - это тяжкий грех». Сейчас введена в эксплуатацию Богучанская  ГЭС, целенаправленно сквозь годы продолжается уничтожение плодородных земель, сёл, деревень с погостами и церквями. По сути, уже давно идёт уничтожение не только языка, но  и всего уклада жизни русского народа. Страшно от того, что это давно никого не удивляет. Вновь и вновь продолжается прощание с Матёрой.

И просто по - человечески не возможно не упомянуть  о великой работе, документальном фильме «Река жизни» московского режиссёра Сергея Мирошниченко, где перед затоплением на Богучанской земле великий русский писатель Валентин Григорьевич Распутин, критик Валентин Курбатов, издатель Геннадий Сапронов разговаривали с деревенскими жителями. Но лучше всех слов расскажет обо всём  этот праведный фильм. На коленях молю: посмотрите его, пожалуйста, люди! Для этого нужно набрать в интернете такие слова: «Фильм Сергея Мирошниченко «Река Жизни»…

Вернувшись домой, потихоньку пишу эту статью. Конечно, шибко волнуюсь, поэтому прошу прощения за какие – то, может быть, неровности в тексте. От волнения этого написалось  одно  неумелое стихотворение:  

 

Горсть земли я возьму и заплачу,

Вспомню тех, с кем когда – то я был.

Я из памяти их не утрачу,

От того и бываю уныл.

Горсть земли я возьму и заплачу,

Вся деревня встаёт наяву,

Эти слёзы совсем я не прячу!

Русь святую согбенно зову.

Горсть земли я возьму и заплачу,

Ведь деревня моя под водой.

Отправляюсь я нынче на дачу.

С неохватной, промозглой тоской.

Горсть земли я возьму и заплачу,

О погостах, домах - их уж нет…

Не решить эту злую задачу.

Не окончен, неслышен ответ.

Горсть земли я возьму и заплачу,

Вдруг приснилась деревня моя.

Синеокою сказкой  впридачу.

Вспоминается наша скамья.

Горсть земли я возьму, и заплачу,

Потому как земле не чужой,

А расстройство души - на раздачу.

По деревне, до боли родной.

 

Захожу в интернет, набираю  «Братский район, село Московское» и вижу, что  кто – то выложил многочисленные фотографии жителей этого села – труженика. Там же и записи, фамилии, взятые, видимо из ставшей уже легендарной тетради Ивана Михайловича Московских. Что ж, это радует, что люди помнят, а стало быть, живут.

Сердобольная ты наша родная Русь, через века проносящая с честью и совестью эту самую сердобольность… О, Господи! Слово - то какое – Сердобольная…                                                             

 

                                                              Анатолий Казаков.

Братск.

 

 

***

Афганские песни

 

Афганистан – это часть биографии нашей страны и некоторые странички моей жизни тоже. Во всяком случае, на бытовом уровне частенько в семье потом уже мы говорили о каких-то моментах нашей жизни: «До Афганистана, либо после…».

           В 1979 в Афганистане произошла так называемая Апрельская революция, когда некие очень небольшие демократические силы, получившие большей частью образование на Западе, сместили главу государства – короля Дауда – и, стало быть, стали строить новую жизнь. Начали раздавать землю дехканам (крестьянам), которую они прежде арендовали у землевладельцев. Но почему-то многие дехкане отказывались от такого жеста, считая установившийся с древних времён порядок естественным, как бы, от Бога. Не всё гладко было во взаимоотношениях двух группировок внутри совершивших переворот партии – Хальк (Народ) и Парчам (Знамя). Немало противников преобразований было брошено в тюрьмы.

В своём революционном раже активисты болезненно затронули и исламские традиции населения. Ну и как всегда, всемирно известные режиссеры всяких арабских и других цветных вёсен не обделяли своим вниманием потерявший стабильность регион непосредственно у наших границ. Они стали поставлять оружие противникам преобразований, присылать своих военных инструкторов, а также готовили боевиков на территории соседнего Пакистана.

Правительство Афганистана неоднократно обращалось к правительству нашей страны с просьбой ввести наши войска в Демократическую Республику Афганистан для поддержания стабильности завоеваний революции. Наше правительство каждый раз находило такой шаг нецелесообразным. Но, когда из неявных источников стало известно, что американцы готовятся войти в регион, было всё-таки принято вынужденное решение из соображений геополитики ввести ограниченный контингент советских войск на территорию Афганистана.

Подчеркну: по официальной просьбе правительства этой страны.

 

Сюда привёл нас пролетарский долг,

Долг сердца и души. Раз другу трудно,

Мы покидаем праздничный свой дом,

Чтоб окунуться в боевые будни.

 

Афганистан – ближайший наш сосед –

Мы делим твои трудности по-братски.

Моя страна хлебнула много бед –

Нелёгок долгий путь её солдатский.

 

Гренада помнит молодых ребят –

Отцы там наши воевали вместе.

Мы продолжаем песнь интербригад,

Свободы мира продолжаем песню.

 

Настанет срок – вернёмся мы домой,

Чтоб на своих любимых наглядеться,

Но каждый унесёт в душе с собой

Частичку его раненного сердца.  

 

               В двадцатые годы, когда у нас шла ещё Гражданская война, Советское правительство помогло Афганистану, возглавляемому тогда Амануллой-шахом, оружием для отражения очередной агрессии Англии. С тех пор в этой стране закон предписывал смертную казнь обидчикам советского человека – шурови. 

              …Самые первые впечатления – когда открылись люки грузового самолёта ИЛ-76, на котором мы прилетели, и в лицо ударил буквально 50-градусный жар да с песчаным колющим ветром на аэродроме Баграм  под Кабулом.

Кабул – столица страны – расположенный на берегу небольшой реки, как мы её называли, Кабулки, большей частью прилеплен глинобитными домишками  к склонам гор, как ласточкины гнёзда. На берегу речки режут скот для продажи мяса на базаре, как когда-то делали в Москве на берегу Чистых (а тогда Поганых) прудов, чтобы потом это продавать на соседней улице Мясницкой. Долинная часть Кабула занята скромными административными зданиями. В целом, ощущение пыльного захолустья и остановившимся в средневековье времени.

Мальчишки-водоносы приносят от колодцев воду в кожаных кошёлках  для продажи. Прямо на тротуаре брадобрей до блеска скоблит черепушку какого-то абрека. Пахнет чем-то жареным: это продают мелкорубленные потроха, завёрнутые вместе с травками в лаваш.

Мужчины ходят в белёсых шароварах, в длинной рубахе навыпуск и непременно в жилетах. Головы у всех покрыты: у кого чалмой, у кого феской или тюбетейкой, а у кого суконной шапкой, напоминающей бескозырку. Это афганский национальный головной убор. Женщины одеты и вполне по-европейски, и в парандже, и в хиджабе.

А пацаны – кто в чём и босиком. Дружелюбно здороваются: «Привет, агрессор!».  Какой-то наш шутник, видимо, научил. Продают сигареты – хоть пачкой, хоть поштучно, и, продав, у покупателя же «стреляют» сразу.

Почти в центре города на высоком каменистом холме с крутыми склонами находятся руины древней крепости, построенной ещё воинами Александра Македонского, поскольку его многолетний завоевательный путь в Индию проходил именно здесь. Чёрные копатели (а белых, т.е. научных, здесь попросту нет) находят немало артефактов былых эпох и свободно продают всё это в своих антикварных лавочках. Можно и меч старинный приобрести, и щит со следами древней чеканки, и медные кумганы с узорной насечкой, и бронзовые ножи, и вполне пригодные ещё для стрельбы мультуки, если их зарядить порохом. Продаются также изобильно украшения из полудрагоценных камней – граната, бирюзы, аметиста. И наконец, мечта советских женщин – дублёнки овчинные и из ламы – в неограниченном количестве; целая улица дублёночных лавочек со специфическим запахом овчины и плохо выделанной кожи.

Есть район вилл – для узкого круга горожан с богатой родословной. В центре города – правительственный дворец, бывший шахский, или королевский. За городом на высоком холме с серпантином подъездной дороги – загородный дворец.

Советское посольство – в одном из лучших мест Кабула, с большой и зелёной территорией. Но поскольку ещё много наших граждан работают и по линии строительства, и геологоразведки, и преподавателями в Кабульском университете, то для них построен отдельно, так называемый, Советский городок типа маленьких Кузьминок.

 

***

В Герат мы летели уже на стареньком грузовом АН-12 в грузовом же отсеке, где кислорода на приличной высоте нам не хватало.

Где-то за полгода до командировки, купил я в букинистическом магазине пожелтевшую от времени книжицу «Книга признаний Навои». Алишер Навои – величайший узбекский поэт – для узбеков столь же значим, как Пушкин для России. Он первый вместо канонического персидского стал употреблять для стихов узбекский язык. Создал узбекский литературный язык, приблизил своё творчеству к простому народу. Но эта книжка оказалась прозой – описанием периода пребывания поэта в ссылке в городе Герат, который в те стародавние времена входил в состав Самаркандского царства.

И когда я попал именно в Герат волею судьбы, многое в городе оказалось мне знакомым, т.к. за прошедшие шесть веков он практически не изменился. Таким образом эта книга явилась мне путеводителем.

В Герате же жил другой великий поэт Востока и глава дервишского ордена – Абдурахман Джами, которого Навои считал своим духовным учителем. Оба они похоронены на кладбище Герата. Могилы их почитаются, как священные. И мне очень хотелось поклониться их праху, но военная обстановка не позволила пройти в тот район.

Герат расположен на берегу реки Герируд, а это значит, что в долине её можно вырастить замечательный урожай и злаковых, и бахчевых, и фруктовых. Мальчишки, продавая арбузы вдоль дорог, сидели на этих тридцатикилограммовых шарах, свесив ноги. Таких сладких плодов граната я не пробовал нигде больше на свете. В некоторых садах из-за дувала торчали высокие экзотические деревья с ветвями, плотно покрытыми ярко-жёлтыми ягодами, в целом напоминая початки кукурузы. Оказалось, что это родная наша облепиха, но не чахлая и бледная как у нас, а вот такая настоящая.

Город состоит как бы из отдельных и даже слегка отдалённых друг от друга районов – махалля, огороженных общей глинобитной стеной, за которой находятся частные земельные участки.  И есть небольшая – в две перпендикулярные улицы – центральная часть – сплошной базар и лавочки, а также большая и красивая мечеть на взгорке.

 

Не городок, а ярмарка –

Сплошной торговый ряд,

Заполонённый яркими

Дуканами Герат.

 

Торгуют бойко с шуткою

Почти что пацаны –

Считать здесь раньше учатся,

Чем надевать штаны.

 

Повозочки нарядные

С немытым ишачком,

Как выезды парадные:

С картинками, с венком.

 

В саду, где зелень райская,

Как памятник, стоит

Мечеть, что перестраивал

Великий Навои.

 

И минареты стройные,

Как стан его Лейлы,

Лазурью изразцованы,

Красивы и светлы.

 

Святой и жизнерадостный

Клокочет Герируд.

Сады в закрытых двориках

Роскошные цветут.

 

Кровавые гранаты,

Сладчайший виноград –

Торговый, вороватый

Трудящийся Герат.

 

 

По мусульманскому календарю, в котором за начало летоисчисления берётся дата бегства Пророка Магомета из Мекки в Медину – Хиджра – сейчас идёт четырнадцатое столетие. Но вся социально-экономическая обстановка вполне соответствует четырнадцатому веку русского средневековья. Пашут ещё на волах деревянной сохой, снопы хлеба молотят деревянными цепами…

Наши переводчики – таджики из Советского Союза с высшим образованием (а по сути, таджики тот же народ и с тем же языком, что и афганцы) ахали над такой картиной, говоря, что ведь и их деды жили в своё время такой жизнью. Спасибо Советской власти за новую счастливую жизнь!

Герат – третий по величине город Афганистана, после Кабула и Кандагара. И в нём нет ни радио, ни телевидения, ни газет. Так что политику партии и правительства доносить в массы непросто. Местное население порой и не в курсе – кто там наверху у власти в стране. Некоторые уверены, что ещё шах правит.

Опять же – типичная для средневековья феодальная раздробленность и междоусобные войны, которые идут уже давно и не прекратились после нашего ухода. Мы своим присутствием на время, может быть, сильнее поляризовали и сгруппировали различные противоборствующие стороны. Достаточно сказать, что только в Герате этих разношёрстных группировок, воюющих между собой, было около восемнадцати. Ситуация напоминает сегодняшнюю сирийскую, где явно используется опыт наших военных времён Афганистана. Там очень много делалось, чтобы мирным путём переговоров склонить разрозненные формирования не воевать против правительственных войск.

 

Древний великий и гордый Герат!

Из-под чалмы куполов - строгий взгляд.

Здесь с ишаком своим верным бродил

Вечный насмешник - Ходжа Насреддин.

 

Звезды горят, словно песни любви

Те, что слагал здесь поэт Навои.

Древних дувалов пыльная тишь

Курит веков неподвижных гашиш.

 

Старый отшельник, Герат мой, проснись.

Ждёт у порога рассветная жизнь.

Платит земля людям щедро за труд.

Слёзы не должен глотать Герируд.

 

Город, сними темноты паранджу,

На красоту твою, дай, погляжу.

В тайных разбоях себе ты не рад,

Старый и скорбный Герат.

 

           Военные Ограниченного контингента немало построили школ, больниц, других зданий мирного назначения. Да, помогая правительственным войскам, невольно втягивались иногда в непосредственные столкновения с боевиками и на себе испытывали их партизанские вылазки, поэтому, к сожалению, были и потери, которые за девять с лишним  лет присутствия наших войск там составили около 12 тыс. человек, включая гибель и от болезней, и от несчастных случаев в местах скопления военных и вооружения. Для сравнения – в год на дорогах России в ДТП гибнет более 30 тыс. человек и около 15 тыс. - отравлением «палёным» алкоголем. После сравнения этих показателей можно ли говорить, что наша страна там воевала?

 

В наше сердце входят пули,

Что по вашей бьют земле.

Выстрел грянул здесь, в Кабуле,

А откликнулось в Москве.

 

Ждут нас дома дети, жёны.

Тянет к мирной борозде.

Но не можем спать спокойно,

Если рядом друг -  в беде.

 

           Наш палаточный лагерь располагался под Гератом  в местечке с неоптимистичным названием Долина смерти. Это песчано-щебёнистая пустыня с вечно дующим ветром по названию «афганец» с песком и пылью, на плоской высоте где-то 1800 м над уровнем моря. Температура в тени днём + 50, а ночью без бушлата до ветру не выйдешь – колотун. Из-за недостатка кислорода дышать нашему брату поначалу было не очень комфортно. Плюс - непременная довольно долгая кишечная адаптация. Вода – привозная, и пить приходилось по гигиеническим соображениям только кипячёную воду. В будущем это сказалось на костях и суставах различными недугами. Иногда налетали протуберанцы смерча, и, бывало, сносили палатки. Когда приносили почту и, не застав какого-нибудь получателя, клали ему на одеяло постели конверт, то через час под ним оставался прямоугольный след – без пыли. А пыль эта несла ещё гепатит и другие инфекции. Так что медбрат каждое утро смотрел наши белки глаз. У кого они пожелтели, оправлялся в Союз лечить пожизненный гепатит. Конечно, наш палаточный городок в пустыне – место безопасное, т.к. и просматривается горизонт и простреливается беспрепятственно. С утречка, встав, в обуви можно было обнаружить и тарантула, ну, или скорпиона, например.

 

ВОСТОЧНАЯ ФРЕСКА

Воздух - вакуум,

Солнце - рентген,

И земля, как цемент,

Горы - в камне верблюды,

А над всем минарет,

И опять минарет,

Словно коконы,

В ткани обернуты люди.

Заунывный азан,

Хохот злой ишака,

И насквозь пропылившийся ветер.

Вол, дувал и соха -

Весь портрет кишлака -

Летаргия минувших столетий.

 

           Афганистан как государство появился на карте мира только в XVIII веке. А до этого этот гиблый регион был чем-то вроде Сибири для России или Австралия для Англии – местом ссылки. Климат там резко-континентальный. 95% территории – это пустыни с горами малой и средней высоты без снеговых шапок, а стало быть без источников воды. Пейзаж – прямо-таки лунный. Только 5% земли вдоль рек пригодны для земледелия, соответственно только малая часть населения может заниматься сельским хозяйством. Промышленности нет, добычи природных ископаемых нет. И чем же прикажете заниматься народу? Воевать только между собой за место под солнцем. Есть небольшая прослойка торговцев, которые снаряжают караваны, в Пакистан в основном. Но возвращаются с товаром они не всегда и не в полном составе, т.к. грабят и убивают их в пути неоднократно.

И не сказать, что ислам глубоко проник в массы в связи с отсутствием корней истории, культуры и, образования. В 60-е годы один французский журнал писал об афганском правителе, что это гениальный человек, т.к. он правит 18 миллионами бандитов, 18 миллионами неграмотных жителей, 18 миллионами мужеложцев и т.д. Тогда население страны как раз и составляло 18 млн. человек. Национальный состав: дарийцы и пуштуны (кочевники до сих пор), на севере – узбеки, туркмены, хазарейцы.

 

Какой машиной времени,

За грех какой назло

Меня в эпоху древнюю

Внезапно занесло?

 

Здесь полусонно царствует

Четырнадцатый век:

От человека кастами

Отрезан человек.

 

Дуканщики – в почёте,

Дехкане – тягло, скот.

С тех и других налётчик

Дань с лёгкостью берёт.

 

Всё для разъединения –

И крепость, и дувал.

Кяризы для спасения –

Для тех, кто стар и мал.

 

На стенах – сабли, ружья

Всегда готовы в бой.

Считается заслугой

Нажива и разбой.

 

Подсчитывают прямо

Потери у врагов

Ушами и ноздрями,

А у себя стволами

Погибших земляков.

 

Оборванные дети

Босые и в мороз.

Нигде на белом свете

Нет столько женских слёз.

 

Верни, машина времени,

К родимому огню –

Свою отчизну бережно

По-праву оценю!  

 

           В самой большой палатке нашей команды поселился скворец с перебитым крылом, ходил между койками, поклёвывал многочисленные крошки, ругался на обоих языках – русском и афганском – и ещё передразнивал каких-то наших предшественников фразами: «Мишка-хохол! – Сам ты кацап!». Я и не знал, что скворцы могут быть отличными подражателями, изображая и птичьи голоса, и человеческую речь, и многие другие звуки. Причём, они намного крупнее наших скворцов. Со мной в связи с этим такой вот случай был…

 

От звука знакомого внутренне сжался.

Готовый огнём отвечать иль залечь.

За свистом мучительным взрыв не раздался,

Не взвился положенный огненный смерч.

 

И снова свистит, нагнетая тревогу,

И взрывом опять не кончается свист.

Вдруг вижу, в себя приходя понемногу,

Что это скворец выступает - артист.

 

И смех разбирает - ах, ты, окаянный!

И стыдно - вдруг кто-то заметил испуг?

И горько от мысли, что здесь исполняет

Военные песни пернатый наш друг.

 

От дома вдали не трепли нам нервишки –

Не пой под душманскую дудку, скворец.

Мы здесь для того, чтоб афганским детишкам

Ты мирные песни запел наконец!

 

        Через несколько месяцев наши афганские друзья предложили нашей команде переселиться в недостроенные домишки на окраине Герата, где компактно рядом проживали они сами – в основном это администрация города и партийное руководство. Этим они заодно хотели усилить свою безопасность. Стройматериалы нам выделили.

Народ у нас подобрался работящий и умелый – приспособили коробки под жилые помещения и переехали на новое место, конечно же, более комфортное. Тут ребята и баньку сварганили с парилкой на базе печки из газбаллона с отоплением соляркой. И волейбольную площадку организовали. И по моей настоятельной просьбе и огородик для выращивания салатов устроили, для чего земляную площадку, сделав ей земляные же бортики, пришлось несколько раз заливать водой для отмокания почвы – иначе её было не ковырнуть. Из этой же земли, что под ногами, афганцы строят дома и дувалы, непробиваемые снарядом – прямо, суперцемент какой-то, а не земля. Колодцы (кяризы), чтобы они не высыхали, они роют внутри подземных галерей типа одесских катакомб, поэтому, зная подземные ходы, умело скрываются от противника в случае угрозы (этот момент есть даже в фильме «Белое солнце пустыни»).

А я ещё у себя на подоконнике из двух больших селёдочных банок сделал гидропонику для выращивания огурцов. Но в одну из ночей уже цветущие плети вдруг неожиданно засохли. Как оказалось позже, именно в этот день в Союзе супруга моя положила в больницу нашего сына, ничего тактично мне не сообщив. А я в тот же день написал письмо с вопросом: «Что случилось?» Я в Афганистане – в жарких военных условиях – похудел на 6 кг, а Ирина, страдая дома – все 10 кг.

       ОБЕРЕГА

 

В избе с матицей дубовой -

Пращуров опека -

Охраняла мир любовно

Птица Оберега.

 

Сберегала свет в светёлке,

Чудо богомаза,

Ямщика в степи от волка

И детей от сглаза.

 

На войне, на неизвестной,

Там, где крови реки,

Ты рождала мои песни,

Птица Оберега.

 

Утоляла мою жажду.

Сердцем карауля,

Ты спасала не однажды

От душманской пули.

 

Очага тепло хранила

Над больным ребёнком.

Посылала в письмах силу

Из родной сторонки.

 

Моя сила, моя вера,

И любовь, и нега!

За разлукой - милый берег -

Птица Оберега.

 

                 В Герате нравы более суровые, чем в Кабуле, поэтому женских лиц мы здесь ни разу не видели, а этого, оказывается, так не хватает. Ведь ни видаков, ни телевизоров у нас не было. Электричества-то нет! Мы поставили у себя генератор, который в некоторые промежутки, большей частью в тёмное время суток, давал нам электричество.

Для присмотра за этим дизельком наняли дедка сидеть в громыхающем помещении-сарайчике за умеренную плату. Но с ним у нас однажды вышел конфуз. Под Новый год по родной советской традиции одного из ребят нарядили в овчинную дублёнку наизнанку – мехом снаружи – изображая из него Деда Мороза. Пошёл он с посохом и мешком подарков одарять местных детишек. Зашёл и к сторожу генератора, зная, что он многодетный отец. Дедок, увидев входящего в белых одеждах старика (а именно так должен выглядеть Ангел смерти, приходящий отнимать жизнь), заорал дурным голосом, прося отсрочки, т.к. ему надо вырастить десятерых детей. Пришлось его долго успокаивать, в том числе сорокоградусными каплями в размере большого гранёного стакана.

 

Эх, пустыня, до чего же

Ты огромна и пуста.

Затеряется иголкой

Здесь российская верста.

 

Всё мертво. Пески немые.

В пепел выжжена трава.

Только смерчи столбовые –

Здесь живые существа.

 

Только вдруг сверчок ударил.

Ты откуда здесь, земляк?

Да, пустыня – не подарок,

Но и мы ведь – не кизяк!

 

            Впервые в жизни я позволил называть меня поэтом в Герате, когда днём мы ходили на операцию, а вечером я уже пел новую песню о соратниках. Те, что оставались в лагере, собирались в кружок послушать, как прошёл день на выезде. И частенько приходили меня послушать и те, которые были с нами днём: они говорили – ты так рассказываешь интересно, как будто мы там не были или многого не заметили.

Без преувеличения, мягко говоря, наверное, в моих рассказах не обходилось, так что и вы держите ухо востро, чтобы не пришлось сказать словами поговорки: «Не хочешь – не слушай, а врать не мешай…».

 

Уходят в рейд любимые друзья,

Накинув автомат, с веселой шуткой.

Им не шутить в такой момент нельзя -

Душман их беспощадный встретит круто.

Переживаю за моих ребят,

Куда не знаю, от волненья деться:

Там, за горою, выстрелы гремят,

Но каждый попадает в моё сердце.

 

А сколько ещё рейдов впереди -

И каждый раз дамоклов меч подвешен.

Хороший друг, мой добрый друг, приди!

Ты - там, я - здесь,

Перед тобой я грешен.

Притих от напряжения Герат.

Мои друзья спасают чьё-то детство.

Там, за горою, выстрелы гремят,

Но каждый попадает в моё сердце.

 

Но вот ваш БТР загрохотал -

Вы едете с тяжелого заданья.

Я жду Вас так, как девушку не ждал

В священный день - день первого свиданья.

Я обнимаю дорогих ребят,

Спешу средь них душою отогреться.

Там, за горою, выстрелы гремят,

И каждый попадает в моё сердце!

 

                Когда началась Великая Отечественная война, на фронт в качестве военных корреспондентов и, так скажем, художественных летописцев суровых дней были направлены сотни первоклассных поэтов и писателей. Они работали в фронтовых газетах, воспевали героизм наших солдат, поднимая боевой дух бойцов, написанные ими песни звучали по радио и на концертах агитбригад.

А на эту на незнаменитую, необъявленную и неизвестную войну Родина такого посыла не делала. И на публикацию их был наложен негласный запрет. Поэтому уже после возвращения несколько моих стихов напечатали в журналах «Пограничник» и «Советский воин» с соответствующей редактурой.

 

Воспеваясь в стихах, в кинолентах,

Как и было во все времена,

Превращается в миф и легенду

Постепенно Большая война.

 

Но бывают и Малые войны.

А на них-то – особенный взгляд:

К ним относятся либо спокойно,

Либо помнить совсем не хотят.

 

Не в почёте её ветераны.

Не искрится их гордостью взгляд.

Но войной нанесённые раны

Даже в душах потомков болят.

 

Стихи и песни об Афганистане самодеятельных авторов стали появляться сразу после ввода наших войск в 1979 году. Я в записях на магнитофонных лентах слышал их. Они передавали в целом атмосферу, настроение, но во многом были подражательны - то в духе воюющего Киплинга, то немного на блатной манер и частенько – с излишней пафосностью. Но это всё – любительские самодельные песни. С них и спрос таков. Я к моменту прибытия в Афганистан уже владел техникой стихосложения, имел уже опыт публикаций и какой-никакой жизненный опыт. И тут такая живая тема! С первых же дней стали появляться стихи с переоценкой многих прежних понятий. Какие-то громкие слова о патриотизме обрели реальное здесь воплощение.

 

Всегда казался маленьким мой дом –

Теперь он стал огромным вдруг казаться

И, видно, потому, что уместились в нём

Вся Родина и мирных дней богатство.

 

Конечно же, появилось много лирических стихов, пронизанных любовью и тоской по любимой. Я получил ровно столько писем, сколько дней был в командировке, поэтому при той непростой и, соответственно, нерегулярной доставке я поучал всегда больше всех – сразу по несколько штук одновременно. И они, письма, в тех суровых условиях были очень дороги нам.

Если в глазах вдруг застынет

Мой небосвод голубой,

Ангел расправит пусть крылья,

Птицей помчится домой.

 

Если вдруг смерть не приснится,

А обернётся бедой,

Лишь долгожданные письма

Станут живою водой.

 

Я оживу от восторга.

Небо в глазах поплывёт.

Даже и пулю отторгну:

Нет, не пришёл мой черёд.

 

Письма, волшебные письма,

Нету земной вам цены.

В вас – и частица Отчизны,

И поцелуи жены.

 

       Поэма о «Каскаде» (так называлась наша команда) родилась как внутренний социальный заказ, когда несколько бойцов решили "порадовать" нас украденными с бахчи арбузами и были обстреляны хозяевами. Нужно было выразить свое нравственное отношение к этому. Написано на одном дыхании за несколько дней. Отсюда - точное попадание в цель ситуации и неизбежные потери, недоработки в технике стиха. Поэма была рассчитана       на единственное прочтение на комсомольском собрании, где обсуждался поступок ребят. Пришлось использовать авторитет известного литературного героя, аккумулировав в нем некоторые черты лучших наших ребят. И это узнавалось.

 

Как-то мы уже привыкли,

Что колхозное — моё.

Как бы нам не разбазарить

Государство так своё.

 

А уж здесь вдвойне преступно.

Здесь украсть — моральный крах:

С голодухи дети пухнут

В разорённых кишлаках.

 

Потом политы и кровью,

Под обстрелом взращены,

Потому и помидоры

И арбузы так красны.

 

  Назначили меня пропагандистом для взвода пограничников, охранявших наш лагерь. Пропагандист проводит политзанятия, информирует о международной обстановке и политике своей страны. Этим полезным для гражданского общества делом в советское время на общественных началах, а стало быть бесплатно, занималось большое количество, как сейчас сказали бы, волонтёров, охватывая политпросвещением большую часть населения страны.

Так вот, политзантятия частенько проводил я с гитарой в руках, исполняя песни как написанные вживую уже в Герате, так и других бардов по тематике, близкой к нашим обстоятельствам. И эффект, я думаю, был не хуже, чем от устных занятий. Наш замполит в своём отчёте в Центр написал об этом моём опыте и приложил тексты ряда моих стихов. Через некоторое время командиру команды пришла телеграмма от Ю.В. Андропова с благодарностью мне за высокую гражданственность моих стихов и умелое патриотическое воспитание личного состава своим творчеством. И через несколько дней поступила команда из Кабула откомандировать меня в Кабул, в более безопасное место, дабы такого теперь известного и уважаемого поэта не сразила шальная пуля в беспокойном Герате. Уезжать от ставшей родной команды, где родилась большая часть моего афганского цикла стихов очень не хотелось.

 

     ПРОЩАНИЕ С ГЕРАТОМ

 

Друзья мои, разлуки неизбежны –

Они проходят раной по сердцам.

Я возвращусь к вам задушевной песней,

Хорошей песней возвращусь я к вам.

 

Мы с вами здесь прожили срок нелёгкий.

Мы с трудностями выдержали бой.

Я здесь узнал друзей тепло и стойкость

И ближе познакомился с собой.

 

И уходя, я с вами не прощаюсь.

Не разделить нас никаким горам.

Я к вам вернусь, ребята, обещаю,

Хорошей песней возвращусь я к вам.

 

         В Кабуле, конечно же, жизнь куда как более комфортная. Команда расположилась на двух виллах в элитном районе Дар-Уль-Аман. Никаких обстрелов. Питание – не солдатский паёк, как в Герате, где мы готовили из бараньей вздутой тушёнки 1947 года и из муки, затвердевшей, как цемент, в мешках с зелёными плесневелыми боками. Наверное, меняли стратегические запасы, но с большим опозданием. А здесь по выходным – поход в Советское Посольство на киносеанс и помыться. Да там ещё сослуживцы живут и работают – у них можно погостить в семейной обстановке.

Довольно частые выезды  на «газике» с кем-нибудь  по магазинам – всё-таки разнообразие. Немного владея афганским, в магазинах после дружелюбного общения с расспросами о здоровье, о торговле, о делах, о детях (о жёнах спрашивать не принято – неэтично), цену на товары я мог опускать. Торговаться азартно здесь – это, как религиозный экстаз. Нельзя лишать такого удовольствия торговца, сразу соглашаясь на его цену. В турецких магазинах с языком было ещё проще из-за близости вообще всех тюркских языков, плюс, конечно же, надо соблюдать тонкие правила ненахального уважительного общения, уважать мусульманские и национальные традиции. По утрам ещё затемно слышны призывы к молитве с минаретов мечетей, которые здесь расположены почти в каждом микрорайоне. И даже днём в городе можно наблюдать, как истинные мусульмане, раскатывая коврик прямо на улице, после призыва муэдзина приступают к совершению намаза.

 

             АЗАН

 

Ночь прощается с Кабулом,

Нарождаются лучи,

С минарета звонко будит

Правоверных азанчи.

 

В звуках зычного азана -

Заклинанье от беды,

Боль и скорбь Востока, раны

И надежды бедноты.

 

Просьбы жаркие к Аллаху

Отпущения грехов,

Песнь о предках, что во прахе,

И к молитве первый зов.

 

Ветерок подул в оконца,

Свет неярких звезд потух.

И - служитель культа Солнца -

Свой азан поёт петух!

 

Но гремит победным залпом

Революции азан -

И с надеждой смотрит в завтра

Молодой Афганистан!

 

          Свозили меня и в загородный дворец Амина, где в это время располагался штаб наших военных, и встретился я там – почти через 20 лет – с бывшим заместителем командира учебной роты, в которой я начинал свою службу в Советской Армии. Вот это был сюрприз и подарок! Как настоящий полковник, он выставил спиртное и сало – остограммиться, как он сказал. А как настоящий связист соединил меня с моим бывшим командиром взвода «учебки» - старлеем, который в это время проходил службу в Западной группе войск в Германии уже в звании генерал-майора.

        Из-за постоянных ветров здесь замечательные условия для запусков воздушных змеев, чем непременно и пользуются кабульские мальчишки, будоража память моего послевоенного детства, когда в отсутствие покупных игрушек мы сами делали сабли из палок, щиты из крышек от кастрюль и такие вот бумажные змеи.

 

Над Кабулом – флот воздушный:

За лоскутиком  лоскут,

Детворы афганской души

Полем маковым цветут.

 

В небеса взмывает косо

Змей воздушный – волшебство.

Он меня с собой уносит

В небо детства моего.

 

В небо детства, в небо счастья,

В небо первых мирных лет,

В небо бабушкиной сказки

Той, которой уже нет.

 

В небо выжившей надежды,

Голубятен, сорванцов,

Утопающих в одеждах

Старших братьев и отцов.

 

Змей, как счастия кораблик,

В волнах памяти моей,

Он на смену дирижаблей

Занял небо мирных дней.

 

Ниткой палец мой до боли

Дёргал, нервно трепеща,

Он тащил ребят на волю

Из бараков и общаг.

 

Мы окрепли, вышли в люди.

Встала на ноги страна.

Лишь в салютах – гром орудий,

На экране лишь – война.

 

Змей воздушный над Кабулом

Запускает детвора –

Непременно значит будет

Здесь счастливая пора!

 

          Такая вот благополучная обстановка в Кабуле. Но душа тосковала по беспокойному Герату с той простой и дружной обстановкой в команде, хоть и с бедными нашими бытовыми условиями. Всё-таки в Кабуле – штаб, с соответствующей казёнщиной и субординацией. Своими песнями и стихами я заслужил и здесь авторитет и своё место в негласной иерархии под опекой командира всего «Каскада», генерала, участника Парада Победы в 1945 году, боевого фронтовика, лауреата Ленинской премии за успешные спецоперации.

С ним мы после бурного конфликта на почве «пить или не пить» в первый день нашего знакомства подружились, поняв взаимно истинные ценности каждого. Он мне рассказал про всю свою бурную и нелёгкую жизнь военного профессионального человека. Это пригодилось мне при написании поздравительной поэмы, когда там же ему – седому и обветренному жизнью вояке, исполнилось 60 лет.

На приёме по такому случаю присутствовало немало высокопоставленных лиц, как наших, так и представителей руководства Афганистана и военных. После бурных оваций, завершивших моё прочтение стихотворного поздравления, вышел высоченного роста Посол Советского Союза, Первый секретарь татарского обкома партии Табеев, приобнял меня одной рукой и произнёс: «В этой компании всего два татарина и какие оба талантливые!», после чего с шаляпинским размахом спел песню про Стеньку Разина. А после празднования юбиляр попросил меня отдельно в его кабинете прочитать поэму о Каскаде ещё одному его гостю – Командующему контингентом наших войск в Афганистане, маршалу Соколову - будущему министру обороны СССР.

                 Походил к концу срок нашей командировки. Народ собирался, готовил подарки своим близким. Стандартный дембельский набор, если можно так выразиться в тех условиях, состоял из магнитолы фирмы «Шарп», джинсов, дублёнки и украшений из полудрагоценных камней, а также китайских перьевых ручек на сувениры. Всё это в те времена у нас в Союзе было в дефиците.

 

  ПРОЩАНИЕ С КАБУЛОМ

 

Дождик пролился,

И гром громыхнул.

Глянуло доброе солнце.

Нас провожая, сегодня Кабул

Плачет, поёт и смеётся.

 

Как бы нам ни было трудно порой,

С домом разлукою мучась,

Мы рисковали частенько собой,

Чтобы жилось ему лучше.

 

Мы прикоснулись к нелёгкой судьбе

Этой восточной столицы.

Будет, наверно, он мне и тебе

Долгою песнею сниться.

 

           Радость встречи непередаваема! Сын попросил отвести его в детский сад именно меня, чтобы воспитательница увидела, что у него есть папа.

О жене – отдельный саз, и не на этой странице.

 

      ЗА БОЕВЫЕ ЗАСЛУГИ

 

День торжества, а на сердце - печаль,

Будто проснулись недуги,

Хоть и вручили сегодня медаль

“За боевые заслуги”.

 

Вспомнился и раскаленный металл,

Злая песчаная вьюга.

За пережитое время медаль

“За боевые заслуги”.

 

Были обстрелы. Дымился дувал.

Мы и не ждали покоя.

Может и я в сердца попадал

Изредка... меткой строкою.

 

Дней этих тягостных труд и печаль

Честно делили мы с другом.

С ним бы по праву делить и медаль

“За боевые заслуги”.

 

Ну, а любимая! Сколько же сил

Нужно ей было в разлуке!

Вот, кто геройски медаль заслужил

“За боевые заслуги”!

 

         Но поскольку война-то неизвестная и необъявленная каким-то льготами нас не наделили, особенно это сказалось на ребятах, получивших ранения. А уж когда пришла циничная перестройка, нам и вовсе бросили, что, мол, нас они – новая власть - туда не посылали, и людей, свято выполнявших свой воинский долг, просто бросили и унизили.

 

        АФГАНСКАЯ БОЛЬ

 

А было всё: и фронтовое братство,

И слёзы жён, и письма от детей,

И похоронок стук в окошки адский,

Любовь впервые - к Родине своей.

 

И гордость за военные награды,

Уверенность, что, исполняя долг,

Ты воевал за Истину и Правду

И сделал без оглядки всё, что мог.

 

Меня героем мнившему сынишке

Как объяснить, что не моя вина:

Когда погибли по приказу тыщи,

Неправедной объявлена война...

 

       Когда я был в Австралии и посетил Воинский мемориал страны, которая ни разу не воевала на своей территории, а в составе английских экспедиционных войск участвовала в различных «горячих точках» планеты, я увидел, насколько уважительно они относятся к участникам боевых действий. Эти люди окружены почётом, славой овеяны их деяния на чужих территориях. Это пример для будущих поколений: как воины должны быть верны воинской присяге, и как страна должна заботиться о них и гордиться ими.

 

Воинский мемориал Австралии

 

Трубач играет «Сбор последний» -

Затих, скорбя мемориал:

Страны и жертвы, и победы

Чтит ежедневный ритуал.

 

Дрожа, огонь пылает вечный,

Последний охраняет сон.

Солдат святой и неизвестный,

Прими и наш земной поклон

 

За подвиги, за труд твой ратный,

За преданность своей стране,

За верность воинскому братству

На той, на этой ли войне.

 

Гордится армией держава –

Почёт защитников высок.

Для молодых аллея славы

Проводит памяти урок.

 

Звучит торжественно и гордо

О героизме эпизод –

Так учат мужеству упорно

День ото дня, из года в год.

 

Здесь перечень «горячих точек»

Охватывает пол Земли.

И в бронзе – имена построчно

Солдат, что в битвах полегли.

 

Стыдиться детям не пристало

За подвиги своих отцов.

«Мы вас туда не посылали» -

Никто

         не бросил

                          им

                                       в лицо…

 

       Ежегодно в день вывода войск из Афганистана, ветераны этой неизвестной войны собираются коллективами на междусобойчики, т.к. государству они уже не интересны, что чревато в будущем вырастанием инфантильного поколения, которому также не интересны будут проблемы государства в трудный час.

 

20 ЛЕТ ВЫВОДА ВОЙСК

 

День ухода из Афганистана,

Вроде как, отметила страна

На полупризнаньи даты странной...

Двадцать лет, как кончилась война.

 

Помню я: был молодым солдатом,

Отмечала юбилей страна

На подъёме – год шестьдесят пятый –

Двадцать лет, как кончилась Война!

 

В этот срок так много уместилось:

Мирный атом, космос, целина...

Набрала держава вес и силу –

Двадцать лет, как кончилась Война.

 

И в почёте были ветераны,

На слуху – героев имена.

В кинофильмах, книгах – труд их ратный:

Двадцать лет, как кончилась Война.

 

Ветеранам брошенным Афгана

Выпала совсем другая страсть:

«Мы вас на войну не посылали», –

Объявила новая демвласть.

 

И звучат заигрыванья речи,

Что, мол, долг исполнили сполна...

Ваша ложь нам раны не залечит.

Двадцать лет... Не кончилась война.    

 

        Наконец вышел Указ Президента о закреплении за днём вывода войск из Афганистана названия «День памяти о россиянах, исполнявших служебный долг за пределами Отечества» с почитанием всех участников более чем тридцати «горячих точек», где в разное время они, исполняя свой воинский долг, самоотверженно решали задачи в интересах пославшего их туда государства, и порой – ценой здоровья и даже жизни.

 

В разлуке злой под бурей испытаний

Я ад прошёл длинною в триста дней.

Но понял, о судьбе твоей узнав я:

Нет ада ожидания страшней.

 

Под пулями я мнил себя героем.

В пустыне знойной жаждою томим.

А сколько здесь ты потеряла крови!

Я восхищаюсь подвигом твоим!

 

Земля по адскому промчалась кругу,

Мою изранив душу и твою.

Я пел тебе, любимая, в разлуке,

А рядом я не так ещё спою!

 

 

Хайдар БЕДРЕТДИНОВ

 

 

 

 

 

***

Россия и враждебный Запад

Владимир Бондаренко о поэтическом образе извечного противостояния двух цивилизаций

 

Заместитель министра обороны США по вопросам России, Украины и Евразии Майкл Карпентер сообщил, что России понадобится не больше 60 часов для того, чтобы разгромить войска НАТО. Он только не добавил, а зачем это надо России?

Как сообщило недавно немецкое издание Bild, по мнению американского аналитического центра Atlantic Council: «Россия может захватить Польшу всего за одну ночь». И опять же, а зачем нам нужна Польша? Забудем про мораль и справедливость, просто прагматически, что мы будем делать в чужой для нас стране? Что у нас своей территории не хватает? Честно говоря, и в царское время сделали большую глупость, захватив Польшу. Во-первых, заселили Россию чужими для нас евреями. Пусть бы там поляки с немцами сами с ними разбирались. Во-вторых, настроили против нас на веки вечные самих поляков. Да и Сталин сдуру тоже на польские земли полез, дабы отдать их украинцам, вот и мучаемся теперь. Не было бы у Украины львовщины и западенцев, не было бы и этого антирусского бунта. Не нужна России ни Прибалтика, ни Восточная Европа. Дай Бог нам освоить по-настоящему пустующую Сибирь, Дальний Восток, и тот же русский Север.

Миф о российской угрозе живет на Западе уже веками. Меня поражает, что даже исламских бородачей, уже реально захватывающих всю Европу, европейцы боятся меньше, чем ни на что не претендующую Россию. Это же европейцы со смутного времени нападали на Россию, то поляки, то шведы, то Наполеон, то Гитлер. Это же комплекс агрессора: бояться того, на кого нападал.

Впрочем, русская литература лучше всяких политиков и философов чувствовала эту вражду к нам чужой Европы. От «Слова о полку Игореве» до стихов ДержавинаТредиаковского и Одоевского. Прочитал недавно великолепную «Антологию русской поэзии», составленную известным филологом Тарасом Бурмистровым. Очень нужна такая книга сегодня. Отталкиваясь от нее, я и составил некий конспект, свое газетное обозрение на эту тему.

Вспомним великого Михаила Ломоносова:

 

Российский род, коль ты ужасен

В полях против своих врагов,

Толь дом твой в недрах безопасен.

Ты вне гроза, ты внутрь покров.

Полки сражая, вне воюешь;

Но внутрь без крови торжествуешь.

Ты буря там, здесь тишина.

 

Ну, а начиная с пушкинских времен, можно составить прекрасную антологию: «Россия и враждебный нам Запад». В ней практически все без исключения великие поэты России.

Интересно, как наши нынешние вроде бы культурные либералы не замечают это вечное противостояние в поэзии и культуре России и Запада?

Российским либералам вечно не нравилось гениальное стихотворение «Клеветникам России» Александра Пушкина, А Лермонтов уж весь, от «Бородино» до «Валерик», откровенно русский имперский поэт, которого наши либералы терпеть не могут, и всячески замалчивают. О Тютчеве и говорить нечего. Откровенное противопоставление Западу.

 

Через ливонские я проезжал поля,
Вокруг меня все было так уныло…

Бесцветный грунт небес, песчаная земля

— Все на душу раздумье наводило…

Я вспомнил о былом печальной сей земли

— Кровавую и мрачную ту пору,
Когда сыны ее, простертые в пыли,

Лобзали рыцарскую шпору…

 

Я уже не говорю о стихах всех почвенников и славянофилов, от Хомякова до Аксакова. Начиная с двадцатого века в заглавной роли антизападного Пушкина выступил великийАлександр Блок со своими «Скифами». А вослед пошли и Северянин, и Маяковский, и Есенин, и Цветаева… Даже Анна Ахматова написала проникновенные стихи о русском народе.

Русская цивилизация — центрообразующая. Евразиец Петр Бицилли в 1922 году писал: «концепции истории Старого Света, как истории дуэли Запада и Востока, может быть противопоставлена концепция взаимодействия центра и окраин, как не менее постоянного исторического факта». Символу миссии России — «щиту», он не противопоставляет другой её символ «путь», а дополняет один другим.

«Россия есть целая часть света, огромный Востоко-Запад, она соединяет два мира. И всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное» — писал философНиколай Бердяев.

И это было заложено уже изначально, природным и духовным противостоянием. Мы, русские, легче найдем общий язык с мусульманами, с теми же татарами, башкирами, и с буддистами, они оказались нам ближе, чем прибалты или поляки, или даже болгары, вечно нас предающие.

2 августа 1831 года Пушкин создал свою знаменитую оду «Клеветникам России», ставшую символом отношений России и Запада. Это стихотворение, вместе с добавленной к нему немного позднее «Бородинской годовщиной» — основа в нашем многовековом споре, имевшим, может быть, важнейшее значение для национального самосознания России. В пушкинском стихотворении вопрос об исторической судьбе России поставлен с ослепительной резкостью и прямотой.

Пушкин начинает свою оду с прямого обращения к этим «крикунам из Палаты Депутатов»:

 

О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

 

Пушкин искренне считал польский вопрос внутренним делом России, в которое Европа не может и не должна вмешиваться.

«Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна», писал Пушкин. Поэт как бы напоминает Западу о том, что именно Россия сокрушила Наполеона. Видна закономерность в том, что на Западе время от времени появляются завоеватели, которые объединяют Запад полностью или частично, после чего вторгаются в Россию. Ее подметил еще Ломоносов: в своей Оде 1748 года он пишет о Карле XII, разбитом под Полтавой. Спустя чуть ли не триста лет этого же Карла вспомнит Иосиф Бродский.

Мучительно предчувствуя новое фатальное нашествие Запада на Россию, но и с вызовом предсказывая его обреченность, Пушкин обращает к Западу довольно воинственную речь, схожую с жутковатыми словами Блока «виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет в тяжелых, нежных наших лапах?»

Лермонтов писал «по случаю новой политической тревоги на Западе» (возникшей опять в связи с событиями в Польше) свою оду в том же роде, которая начиналась со слов:

 

Опять, народные витии,

За дело падшее Литвы

На славу гордую России,

Опять, шумя, восстали вы.

Уж вас казнил могучим словом

Поэт, восставший в блеске новом

От продолжительного сна,

И порицания покровом

Одел он ваши имена.

 

Но всех удивил считавшийся абсолютным западником философ Чаадаев, который писал Пушкину: «Я только что прочел ваши два стихотворения. Друг мой, никогда еще вы не доставляли мне столько удовольствия. Вот вы, наконец, и национальный поэт; наконец вы угадали свое призвание». Важнейшие слова, только проникнувшись русским духом, русской историей, русской судьбой, можно стать национальным русским поэтом.

Этот отзыв Чаадаева — величайший триумф Пушкина, говорит Вацлав Ледницкий. Чаадаев, основоположник русского западничества, рукоплещет Пушкину по поводу написания им откровенно антипольских и антизападных стихотворений.

Хочу отметить, что все эти гениальные стихи, посвященные России, и отвергающие чужой Запад, написаны не верноподданническими стихотворцами, а вполне независимыми, а то и оппозиционными по отношению к власти поэтами, от Пушкина до Блока, от Лермонтова до Бродского. Даже упрекаемый ныне либералами за свою приверженность к русской государственности Тютчев писал по отношению к конкретным царедворцами самые жесткие строки.

Поэт прекрасно видел нарастающую русофобию Европы, и писал о ней. И ехидно высмеял все ту же Турцию, которую, как и сегодня, веками натравливали наши западные соседи на Россию. И не от тютчевских ли предвидений и мечтаний о русской географии произошли все позднейшие русские имперские стихи:

 

Москва, и град Петров, и Константинов град

Вот царства русского заветные столицы…

Но где предел ему? и где его границы

На север, на восток, на юг и на закат?

Грядущим временам судьбы их обличат…

Семь внутренних морей и семь великих рек…

От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,

От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная…

Вот царство русское… и не прейдет вовек,

Как то провидел Дух и Даниил предрек.

 

Спустя сто лет уже молодой советский поэт Павел Коган, отталкиваясь от тютчевских заветов, писал свои пламенные имперские стихи:

 

И пусть я покажусь им узким

И их всесветность оскорблю,

Я — патриот. Я воздух русский,

Я землю русскую люблю,

Я верю, что нигде на свете

Второй такой не отыскать,

Чтоб так пахнуло на рассвете,

Чтоб дымный ветер на песках…

И где еще найдешь такие

Березы, как в моем краю!

Я б сдох как пес от ностальгии

В любом кокосовом раю.

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя.

 

Что у царского поэта Федора Тютчева, что у советского патриота Павла Когана, видна все та же тяга к вселенскому пониманию России, к всемирности и всечеловечности, к мистическому постижению истории, к тому же Гангу и Индийскому океану. Этого и не понимали веками наши западные оппоненты.

Достоевский не был поэтом, но и он неожиданно в стихах воплотил все ту же тему противостояния России и Запада. Достоевский вспоминает о свергнутом монгольском иге, после которого переходит сразу к польскому восстанию 1830−1831 годов. По примеру Пушкина он обращается к западным витиям:

 

Писали вы, что начал ссору русской,

Что как-то мы ведем себя не так,

Что честью мы не дорожим французской,

Что стыдно вам за ваш союзный флаг,

Что жаль вам очень Порты златорогой,

Что хочется завоеваний нам,

Что то, да се… Ответ вам дали строгой,

Как школьникам, крикливым шалунам.

Не нравится — на то пеняйте сами!

Не шапку же ломать нам перед вами!

 

Гениально Федор Достоевский предсказал предательство России всех малых славянских народов, поскакавших за европейскими пряниками:

 

"… по внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому — не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными… Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия проглотила бы их тотчас же, «имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени».

Может быть, целое столетие, или еще более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее…

Особенно приятно будет для освобожденных славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия — страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации…

России надо серьезно приготовиться к тому, что все эти освобожденные славяне с упоением ринутся в Европу, до потери личности своей заразятся европейскими формами, политическими и социальными, и таким образом должны будут пережить целый и длинный период европеизма прежде, чем постигнуть хоть что-нибудь в своем славянском значении и в своем особом славянском призвании в среде человечества.

Между собой эти землицы будут вечно ссориться, вечно друг другу завидовать и друг против друга интриговать. Разумеется, в минуту какой-нибудь серьезной беды они все непременно обратятся к России за помощью. Как ни будут они ненавистничать, сплетничать и клеветать на нас Европе, заигрывая с нею и уверяя ее в любви, но чувствовать-то они всегда будут инстинктивно (конечно, в минуту беды, а не раньше), что Европа естественный враг их единству, была им и всегда останется, а что если они существуют на свете, то, конечно, потому, что стоит огромный магнит — Россия, которая, неодолимо притягивая их всех к себе…"

 

И этот русский магнит будет существовать во все времена, независимо, кто находится у власти или на троне. Даже явный оппозиционер царской власти Некрасов, в день прибытия англо-французской эскадры ездил к морю осматривать вражеские корабли. Вернувшись с «very interesting exhibition», он написал стихотворение, снабженное эпиграфом из пушкинских «Клеветников России» («Вы грозны на словах — попробуйте на деле!») и настолько тютчевское по духу и стилю, что даже ошибочно приписывалось самому Тютчеву:

 

Великих зрелищ, мировых судеб

Поставлены мы зрителями ныне:

Исконные, кровавые враги,

Соединясь, идут против России:

Пожар войны полмира обхватил,

И заревом зловещим осветились

Деяния держав миролюбивых…

Обращены в позорище вражды

К нам двинулись громады кораблей,

Хвастливо предрекая нашу гибель,

И наконец, приблизились — стоят

Пред укрепленной русскою твердыней…

 

Это стихотворение считается одним из лучших у Некрасова…

Почти столетием позже, в 1942 году, когда Россия терпела еще более жестокое поражение от Запада, Анна Ахматова писала о том же:

 

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова,

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем

Навеки!

 

В ХХ веке свой смелый вызов всему западному миру, продолжая Пушкина, сделал русский гений Александр Блок, прежде всего в своих «Скифах». Блок ставит эпиграфом к своему стихотворению начальные строки из «Панмонголизма» Владимира Соловьева, но с первых же слов заявляет:

 

Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,

С раскосыми и жадными очами!

Вот — срок настал. Крылами бьет беда,

И каждый день обиды множит,

И день придет — не будет и следа

От ваших Пестумов, быть может!

О, старый мир! Пока ты не погиб,

Пока томишься мукой сладкой,

Остановись, премудрый, как Эдип,

Пред Сфинксом с древнею загадкой!

Россия — Сфинкс. Ликуя и скорбя,

И обливаясь черной кровью,

Она глядит, глядит, глядит в тебя,

И с ненавистью, и с любовью!..

 

«Европа — но ведь это страшная и святая вещь, Европа!», писал Достоевский лет за сорок до «Скифов». «О, знаете ли вы, господа, как дорога нам, мечтателям-славянофилам, по-вашему, ненавистникам Европы — эта самая Европа, эта „страна святых чудес“! Знаете ли вы, как дороги нам эти „чудеса“ и как любим и чтим, более чем братски любим и чтим мы великие племена, населяющие ее, и все великое и прекрасное, совершенное ими. Знаете ли, до каких слез и сжатий сердца мучают и волнуют нас судьбы этой дорогой и родной нам страны, как пугают нас эти мрачные тучи, все более и более заволакивающие ее небосклон?»

Блок тоже долго опасался за судьбу Европы, пока не почувствовал, что нравственное оскудение Запада зашло уже слишком далеко, особенно по сравнению с той стихийностью, которая прорвалась в русской революции:

 

Мы любим плоть — и вкус ее, и цвет,

И душный, смертный плоти запах…

Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет

В тяжелых, нежных наших лапах?

Идите все, идите на Урал!

Мы очищаем место бою

Стальных машин, где дышит интеграл,

С монгольской дикою ордою!

 

Гордо отказалась от Запада и Анна Ахматова. Поэтесса пишет свое знаменитое стихотворение «Мне голос был…» (оно датировано осенью 1917 года, но написано, по-видимому, несколько позже, во время немецкого наступления на столицу):

 

Когда в тоске самоубийства

Народ гостей немецких ждал

И дух высокий византийства

От русской Церкви отлетал,

Когда приневская столица,

Забыв величие свое,

Как опьяневшая блудница,

Не знала, кто берет ее,

Мне голос был. Он звал утешно.

Он говорил: «Иди сюда,

Оставь свой край глухой и грешный.

Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою,

Из сердца выну черный стыд,

Я новым именем покрою

Боль порожений и обид".

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный слух.

 

Даже считавшийся европейским поэт Осип Мандельштам, и тот понимал, что есть великая Россия, и — есть чужая ей Европа, он упрекал поляков в предательстве интересов славянства.

 

Поляки! Я не вижу смысла

В безумном подвиге стрелков!

Иль ворон заклюет орлов?

Иль потечет обратно Висла?

Или снега не будут больше

Зимою покрывать ковыль?

Или о Габсбургов костыль

Пристало опираться Польше?

И ты, славянская комета,

В своем блужданьи вековом,

Рассыпалась чужим огнем,

Сообщница чужого света!

 

Мандельштам упрекает поляков в том, что они готовы опираться на немецкий Габсбургов костыль также, как почти через сто лет Иосиф Бродский упрекает украинцев, в том, что они, отказываясь от России, уходят в услужение «гансам» и «ляхам».

Мне кажется, в наше время, в конце двадцатого, в начале двадцать первого века явно это наше противостояние России всему Западу отчетливо выразил Иосиф Бродский в стихотворении «На независимость Украины». Украина гордо заявила, что они — Европа, и с Россией не хотят иметь ничего общего. Вот и получайте:

 

Скажем им, звонкой матерью паузы метя, строго,

скатертью вам, хохлы, и рушником дорога.

Ступайте от нас в жупане, не говоря в мундире,

по адресу на три буквы на все четыре

стороны. Пусть теперь в мазанке хором Гансы

с ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы.

Как в петлю лезть, так сообща, сук выбирая в чаще,

а курицу из борща грызть в одиночку слаще?

Прощевайте, хохлы! Пожили вместе, хватит.

Плюнуть, что ли, в Днипро: может, он вспять покатит,

брезгуя гордо нами, как скорый, битком набитый

отвернутыми углами и вековой обидой.

 

Антизападную позицию в этом вековом поэтическом споре занимали и занимают все великие русские поэты ХХ и ХХI века, от Владимира Маяковского до Юрия Кузнецова, от Сергея Есенина до Станислава Куняева, от Александра Твардовского до Бориса Пастернака… На русофобских позициях остаются лишь некоторые поэты среднего уровня. Можно быть поэтом любой национальности, любой религии, любой идеологии, но в силу величия таланта поэт переступает через любую форматную ограниченность, и, отодвигая политические разногласия в стремлении стать национальным поэтом, воспевает Россию и русский народ, в противовес всем иным чуждым культурам.

Ныне на Западе разгул русофобии такой, что даже либералам нашим не по себе становится. К примеру, мой однокурсник по Литинституту, а ныне священник, традиционно придерживающийся либеральных взглядов, отец Владимир Вигилянскийвозмутился передергиванием проблемы «Россия и Запад» в западных СМИ. Он иронизирует: «СТРАШНО БОИМСЯ ПУТИНА. Поэтому едем завтра с женой на очередной Международный конгресс «Русская словесность в мировом культурном контексте», который организовывает Фонд Достоевского. Полностью согласен с британской Guardian («Россияне читают классику из страха перед Путиным»), на прошлой неделе просветившей меня относительно моей любви к А.С. Пушкину, Ф.М. Достоевскому и Л.Н. Толстому. Оказывается, я «не склонен рисковать и предпочитаю полагаться на одобренное властями мнение», а также я, вместе «со всей российской публикой», «тяготею к искусству, которое не противоречит политической линии страны».

Но если серьезно, то информационная война и русофобия приобретает явно психиатрические оттенки…"

Удивительно, но сегодня, после Юрия Кузнецова и Иосифа Бродского, в нашей поэзии, несмотря на острое политическое противостояние, не появляется новых острых гражданских стихов на эту тему. Или кишка тонка, или больших талантов нынче нема?

 

Владимир БОНДАРЕНКО

(«Свободная пресса»)

***

Эссе печатается в сокращении.

 

НОВОАФОНСКАЯ ПЕЩЕРА.

 

            Люди  всегда винят обстоятельства в происходящем. Я не верю в обстоятельства:  те, кто преуспел в этом мире, - это люди, прилагающие усилия, чтобы найти нужные им обстоятельства, а если они их не находят, то создают сами

Бернард  Шоу.

 

Между адом и раем.

            От сталактитов падают причудливые тени. Кап, кап, кап! С карстовых сводов, ритмично, как метроном, стекает вода. Каждый шаг причудливо повторяет эхо. Пещера - "омногомеривает" твое личностное пространство, отражая огромным локатором чувства и мысли, резонируя с тревогами и мечтами.

            Свод пещеры высок. Воздух прохладен и влажен. Каменный купол, - как космический свод, только без луны  и созвездий. Где ты? На земле, под землей? Наяву ли, во сне? Это не рай и не ад, но мир с признаками того и другого.  "Скажи мне, как ты чувствуешь себя в карстовой пещере, и я скажу, что происходит в твоей душе." Ледянистые сталактиты - обрамляют  твое путешествие к самому себе. Мы спускаемся в земные недра, раздираемые множеством противоречий, реальных и мнимых, которые мешают нам двигаться к предсказуемым достижениям. Впрочем, изломы и резкие повороты и дают жизненную активность. Предсказуемо лишь существование паразитов, лишенных способности к самостоятельному передвижению: морских желудей, прилепившихся к шкуре кашалота, рыб-прилипал и тому подобных существ. От высокого к низкому, балансирование над пропастью,  хождение  по краю. То взлет то падение. Между адом и раем.

            При входе в пещеру тебя встречают две фигуры, видимо, сошедшие с небес или древних фресок. Одна тень напоминает ангела с развернутыми крыльями, опирающегося на меч, утверждая победу добра и справедливости над злом и беззаконием. На противоположной стене, - распласталось перепончато- крылое гигантское существо, подобное Вампиру или Сатане.

            Ты трепетно проходишь мимо теней Ангела и Дьявола. Шагаешь в  пугающую неизвестность. Все, что невозможно идентифицировать со знакомым образом, распаляет воображение и рождает болезненные  страхи. Мы опасаемся всего, что выходит за пределы понимания. Наша мыслительная оценка событий, наша интерпретация новых фактов основаны на идентификации со знакомыми образами, усвоенными и полученными в ходе личного опыта. Образцам, впитанными в детстве, мы доверяем больше, чем любому словесному, неосязаемому образу. Мы знаем, что можно обмануть словом, но тело не лжет. И стараемся идти туда, где комфортно, тепло, сухо и сытно. Но всегда ли такая стратегия перспективна?

 

            Мост над пропастью.

            Под холодными сводами Новоафонской пещеры скопились капли "каменного молока". Они стекают по сталактитам. Медленно, осторожно шаг за шагом, вступаешь на мост, протянутый над черной бездной. По металлическим поручням стекает влага. Под звенящими от шагов, пластинами, зияет пропасть. От фигур, вступивших на мост, сгорбленных из-за непрерывного пристального смотрения себе под ноги, тянутся тени. Они уныло скользят по шероховатой стене вдоль пропасти, и кажутся опирающиеся на невидимые посохи. Словно по мосту в Чистилище движется череда грешников.

            Вступая на скользкий мост, слыша гул металлических решеток под ногами, ты невольно оборачиваешься, готовый проститься с прежним миром. Со своей прежней жизнью. А может быть, и с прежним собой?  За тобой- череда теней, идущих в неизвестность. Десятки, сотни тел,  - давят на тебя плотным потоком, все дальше оттесняя тебя от выхода. Назад дороги нет. Дорога над пропастью развернута лишь в одном направлении. Холодная, опасная, глубокая Река Времени течет лишь в одну сторону. Дорога в Сердце Горы может символизировать преображение души.

            Личностный рост невозможен без испытаний. Чем сложнее обстоятельства, которые человек сумел преодолеть, тем больше он преображается как личность. Понимание этого гонит людей в горы, заставляя вооружиться ледорубами и "кошками". Штурмуют не гору, - самого себя.

            Пройдешь  ли над пропастью целым и невредимым? Сумеешь ли, вооружившись олимпийским спокойствием, достичь другого берега или твой страх окажется сильнее и утопит тебя в темной карстовой речке? Мост над бездной, - обостряет чувство опасности. Кто не испытывал подобные чувства? Но всегда ли стресс разрушителен? Это определяется не столько самой стрессовой ситуацией, сколько реакцией на нее. Для одного человека революция, гражданская война, дефолт представляются "вызовом судьбы", "неповторимым жизненным опытом" и "феерическим временем". Для другого же вынужденная ночь на вокзале, когда, как в песне, "сбежала последняя электричка", представляется верхом опасности и дискомфорта.

            Стрессовая ситуация не разрушает организм. Саморазрушением занимается наше воображение, присваивая неожиданно вспыхнувшему костру категорию "верхового пожара". Но именно стресс помогает мобилизовать внутренние ресурсы организма. Так побеждают рак. Так выигрывают войну.

            Стресс не разрушает организм, а является основой для роста. Развитие ребенка - это постоянный стресс перехода от одной возрастной стадии, к другой, от кризиса к кризису совершенствуется мышление, развиваются способности и навыки. Стресс выводит эволюцию человечества на качественно новый уровень. Если бы наши далекие предки не реагировали на появившихся возле пещер клыкастых хищников выбросом адреналина в кровь, и не выходили бы на врагов с копьями и огненными факелами, современного человека не было бы. Успешно преодоленная экстремальная ситуация наполняет организм запасом прочности.

 

            Бездонная  черная пропасть.

            Мост над бездной. Что собой символизирует бездна? Слова "прОпасть" и "пропАсть" в русском языке пишутся одинаково. Бездна,  - куда страшно упасть, потому что она без дна. Символ бесконечного страдания. Опасливо смотришь под ноги, тщательно соизмеряя каждый шаг со своими возможностями, то балансируя, то цепляясь за иллюзорную страховку, - скользкие перила.

            Под ногами зияет бездна - катастрофические ошибки, однажды совершив которые, навсегда лишаешь себя перспективы. Лишаешься возможности достичь площадки нового качества своей жизни. Можно ли отказаться от перехода через мост? Да, если хочешь состариться ребенком.  

            Черной бурлящей рекой клокочут пороки и искушения, ошибочные решения и роковые события, способные разрушить твою жизнь полностью.  Сквозь решетчатые пластины моста отлично видна темная змея подземной реки. Ее берега скользки и гладки, - обратно не выберешься, не за что уцепиться. Будешь соскальзывать в ледяную воду, барахтаться, чтоб выжить. Перспектив продвижения к новой жизни уже никаких нет. Все силы уходят на бултыхание в холодной воде. Цена рокового стратегического решения.

            На скалах вдоль карстовой реки - скелеты диких животных. Несчастные звери зашли в царство тьмы, допустив роковые ошибки.  В психологии есть термин: "лиминальность", переходное состояние, от одного психологического статуса к другому, более совершенному уровню. От уровня психического развития ребенка - к подростку, от подростка- к юноше, от юноши - к зрелому человеку... Возрастные "кризисы" подобны мосту над пропастью: будет ли совершен переход к новому уровню личностного развития? Или же, панический страх перехода через мост обернется инфантилизмом и беспомощностью во взрослом возрасте?

            И коль уж в этой пещере происходит встреча человека самого с собой, то и покидает он проходя над пропастью, - себя прежнего. Душа, как змея вылинивает из старой шкуры, обрастая новой кожей. Процесс болезненный. Но - необходимый для роста.

 

            Змея меняет шкуру 

            Покинуть себя, прежнего, - значит,  отказаться от всего, что тебе мешает счастливо жить, двигаться вперед, что наполняет душу страданием. Конечно, страдание - это прекрасный стимул к действию. Желая избавиться от страданий, мы собираем все внутренние силы и резервы, чтобы сделать невозможное- подняться над собой, выпрыгнуть из оболочки, приносящей душевную боль. Поскольку этот путь личностного роста повышает  энергетику, - то нередко становится и двигателем социального успеха. Именно так, измученные провинциальной нищетой, криминалом, бесперспективностью, "люди из глубинки"  штурмуют и "завоевывают" столицы. Именно так активные, но невостребованные в своей стране профессионалы эмигрируют за рубеж в поисках лучшего "места под солнцем". Социальные достижения становятся следствием повышенной активности.

            Именно страдание побуждает влюбленного предпринимать активные действия, стремясь к единению с любимым. Любовь - понятие чувственное, а не рациональное. Это та степень чувства, когда оно достигает иррациональной силы, - состояние постоянного аффекта. Самая дежурная характеристика любви: "я не могу без него (без нее ) жить". Почему? Потому что с ним -  такая степень ощущения счастья, что без него (или без нее)  отсутствие этих внеземных райских ощущений воспринимается как страдание. Говоря по-научному, начинается чувственный голод. Степень истинной  любви можно четко  определить лишь через негатив, - через страдание. Если невозможно быть с любимым, разделить с ним свою радость, обладать им, - то возникает мучительная душевная боль, раздирающие душу страдания. Без страдания человек подчас не может определить, любит ли он вообще. А вот когда другой человек для него начинает значить больше,  чем его собственная жизнь, и появляется жертвенное служение другому, так что теряется инстинкт самосохранения, когда хочется на пути к единению с любимым горы свернуть, - тогда все ясно. И в этом случае подгоняет и подхлестывает страдание.

            Чем больше страдание, тем больше хочется от него избавиться. Страдание - стимул к действию. Мизантроп Артур Шопенгауэр, назвавший существующую реальность "наихудшим из миров", так и утверждал: главным стимулом к любому действию является желание избавиться от мучения и страданий, которые тебя сопровождают. 

            Но всегда ли двигаешься только "от противного"? Отнюдь. Движение возможно и в сторону желанной цели. И в этом случае жизненный путь  становится наиболее эффективным. Двигаться вперед, - значит, значит идти к себе, будущему. Это означает, что продвигаясь над пропастью, грозящей роковой опасностью, надо преодолеть и победить самого себя. Преодолеть пороки, безволие, лень, страх, инертность. Для движения вперед требуется наибольшая для многих из нас "жертва"  - отказ от комфорта.

            Это совсем не просто. Ведь с детства наше подсознание привыкло идентифицировать комфорт (сытость, сухость, тепло) с безопасностью, с  тем  жизненным "раем", куда надо стремиться. Это прочно впечатано в подсознание: младенец инстинктивно признает за свою "мать" не соску с молоком, а пушистую грелку. Примечательно: так сложилось и у людей и у животных.  И, поэтому, отказ от привычного тепла и комфорта во имя чего-то нового, - совсем непростая победа. Поверх инстинктов. И этот путь через мост, - лишенный комфорта, ведущий к чему-то новому, сковывает тебя страхом.

            Приходит на ум японская притча. "Почему лишь единицы из самураев способны преодолеть этот мост в горах?"- Спрашивает ученик Сэнсея. И Учитель отвечает ему: "Понимаешь, там, посреди моста каждого человека поджидает чудовище. Не всякому удается его победить!". - "Но что это за чудовище, и чем оно страшно для истинного самурая, о, Учитель?"- "Для каждого, кто идет по мосту, навстречу выходит свое чудовище". И вступает молодой самурай на мост, ведущий в горах над пропастью, и держит свой меч наготове, дабы поразить им страшного зверя, и так доходит до середины моста. И тут видит: что-то движется ему с противоположной стороны навстречу. Но где же когтистые лапы, огнедыщащие головы, и перепончатые крылья? Нет их. Похоже, что это и не чудище и не зверь вовсе. Двуногое существо с человеческой головой приближается к смельчаку все больше и больше. И наступает миг, когда изумленный самурай понимает: на этом мосту он встретил самого себя".

             В этой причте - глубокий философский смысл. Личностный рост невозможен вдвоем или втроем, даже если твой мудрый Сэнсэй, твой любимый Учитель заметно способствует твоему росту. Никто не сможет проделать за тебя той душевной работы, что должен сделать ты сам.

            Ты проходишь над бездной, отдаляясь от себя самого, - и направляешься к себе - новому, и эта "душевная линька" происходит постепенно, "в лиминальной стадии личностного роста", - когда ты находишься над бездной. В ситуации комфорта психологического роста не происходит. 

            Мост преодолен. Последний шаг по гулкому металлу. Вступив на каменную площадку, со всех сторон освещенную блуждающими желтыми огнями, ты чувствуешь себя циркачом, сумевшим выполнить опасный трюк. Ты заслужил и шквала аплодисментов и бриллиантовой диадемы огней рампы. Но циркачество - это искусство для зрителя. Здесь же, в Новоафонской пещере, происходит преображение тебя самого. На  площадке, окаймленной мерцающими янтарными огоньками, ты бросаешь взгляд в свое прошлое, и прощаешься с самим собой, -  прежним.

            Ты видишь мост над бездной, - путь, пройденный тобой, полный опасностей, - шаткую дорогу, по которой тянется вереница душ. Они направляются к площадке, освещенной золотым таинственным свечением. Отсюда открывается дорога вперед.

 

            Темный лабиринт

            На смену мосту над пропастью приходит новое испытание, - сложное, как сама жизнь. И главное в этом новом испытании- непредсказуемость. Требуется чутко улавливать и просчитывать возможность удара, боли, травмы. Испытание в том, чтобы пройти по сталактитовому лабиринту с низкими сводами. Над тобой нависают  темные и влажные сталактитовые "сосульки", и высокие сталагмиты преграждают путь. Ты не видишь за частоколом каменных "грибов" - скользких и влажных, никакой перспективы. Не видя перед собой открытого пространства, где бы тебе светил спасительный маяк, ты думаешь лишь о том, как бы увильнуть, избежать столкновения с очередным каменным исполином, угрюмо и  межвежато нависшим над дорогой.

            Алгоритм движения придумать невозможно, приходится продвигаться на ощупь, заменив зрение тонким слухом и обостренной интуицией.  В лабиринте в слабых отблесках далекого красноватого огня открываются сразу несколько путей, но ни один из них толком не разглядишь. Как выбрать верное направление?

            Ты вспоминаешь, что где-то, в Тронном карством зале есть водопад. Что все темные подземные реки текут в Изумрудное озеро. И ты прислушиваешься, стараясь уловить шум воды. Пробуешь идти на этот шум, как на невидимую, не осязаемую, но все же реальную цель. Итак, ориентир, цель движения, "маяк" -  необходим, иначе блуждание по лабиринту становится изнуряющим и бессмысленным.

            Цель твоего движения должна быть не просто ясной и реалистичной, -главное, что она должна быть конкретизированной. Нужна не просто абстрактная цель (вроде "хочу быть богатым") а визуализированный образ цели. Перевожу на бытовой язык: если целью являются деньги, - то сколько именно, и для чего? Если дом, то сколько этажей, что находится вокруг него, какой интерьер внутри? Если машина, - то какой модели и цвета? Без детализации и конкретики воображение не сможет создать образа цели, ее мыслеформы, - а это главное, что заставляет подсознание работать над алгоритмом достижения.

            Ты едва ли не проползаешь под низким, давящим карстовым сводом.  В сталактитовом лабиринте ты пытаешься выйти на верный путь. Но в том-то и сюрприз, что единственно правильного пути нет: если один поворот открывает пространство, поднимая над головой сталактитовые наплывы, но следующий за ним, напротив, пригибает к земле, заставив пробираться ползком, измочив ноги в каменном "молоке". И - наоборот. Это- лабиринт, пестрящий тупиками и развилками, как реальная жизнь. Ты соглашаешься сыграть в эту частично интуитивную, частично - рациональную игру.

 

            Марафон под капелью

            Как ни просчитывай шаги, а все равно на голову будут течь с потолка  капли "сталактитового молока". Можно сойти с ума от их методичного стекания тебе за шиворот. Ты понимаешь, что стрессоустойчивость, - основа достижения всякой долговременной  цели. Без умения терпеть дискомфорт, а то и боль от падений, успеха не будет. Стратегия марафона определяется (нет, не деньгами, да и откуда в карстовом подземелье деньги?) а твоей психологической выносливостью Человек растет, сопротивляясь ударам судьбы. Побеждает не тот спортсмен, что никогда не падает. А тот, что умеет всякий раз подняться на ноги.

            Что такое "психологическая выносливость?" Это умение "держать удар", способность активно и напряженно, без больших пауз, действовать. В этом случае появляется способность интуитивно находить дорогу в лабиринте, продвигаться даже под низкими и давящими на психику, сводами. Человек растет под гнетом обстоятельств.

            Активное движение в карстовом подземелье ограничивают "заросли" сталактитов и сталагмитов. Ты стремишься к максимальной свободе, к независимости от обстоятельств. Однако, это оказывается невозможным: частокол тонких, белесо- бурых сталагмитов, похожих на  весенние грибы- строчки, никуда тебя не пустит. Независимость. - это возможность двигаться в том направлении, куда тебе указывает структура личности: иерархия мотивов и ценностей. Здесь, на полянке "каменных грибов"  ты стараешься идти по своему вектору, а не так, как позволяют древние кальцитовые наросты. Медленно продвигаясь извилистыми шагами через сталагмитовую полянку, ты нащупываешь методом проб и ошибок тот единственно верный путь, который позволяет тебе удерживать верный вектор движения. Так же и в жизни, никогда не бывает полного обзора, и для движения вперед приходится выбирать то одну, то другую тактику.

            Будь  в сердце горы что-то вроде "подземного солнца", и выход из лабиринта оказался бы прост и ясен, как день. Однако, этого нет. Темный карстовый свод давит грузом привычных установок, привычек, образов, ментальных стереотипов. Все это способно заставить нас отказаться от нового, - идти не туда, где в будоражащей воображение неизвестности будущего мерцает притягательный маяк, а туда, где все предсказуемо и рутинно. Заставить нас отказаться от пути к желанной цели способны "привязки" к привычному ритму и образу жизни, пусть далеко не во всем счастливому, зато - предсказуемому, лишенного крупных рисков любого нового дела, будь то свадьба, новое место жительства или же, бизнес. И потому, нередко мы предпочитаем неизведанному пути пробуксовку в знакомом болоте.  Новое всегда сопряжено с риском потерь и ошибок. Именно поэтому "привычка свыше нам дана. Замена счастию она".

 

            Дорога без цели- ловушка

            Любому испытанию приходит конец. Сталагмитовый "лес" наконец начинает расступаться. Теперь уже нет над головой тяжело давящего, мокрого карстового свода. перед тобой открывается широкий путь между сталактитовых глыб, - серых влажных гигантов, похожих на суровых, но, одновременно, добродушных  моржей.

            Внимательно вглядевшись в темноту проемов, можно увидеть в глубоких нишах каменной террасы кости древних животных. Как они забрели сюда? Чем были привлечены? Простым ли любопытством? Бегством ли от дождя, холода и хищников? Банальной ли бескормицей, поиском пищи? Была ли у них цель, или же они  проникли в пещеру по наитию? По собственной или же, по чужой воле?

            Обманчивой оказалась "защита" каменных сводов пещеры, - смертельный капкан для несчастных животных, наивно зашедших в темный тоннель древней горы. Возможно, - именно за спасением. Слишком глубоко проникли первобытные звери в подземную неизвестность. не имея четкой перед собой цели движения. Пробираясь по сталактитовым лабиринтам, слишком долго они бродили под низкими сводами в сердце горы, - бродили по кругу, спотыкаясь об одни и те же камни, и тогда врата сталактитового  "подземного замка" навсегда захлопнулось за ними, закрыв им путь к свету и спасению. Путь, не имеющий цели, - ловушка. 

            Проходя по скользкой тропинке между сталактитовыми "вратами", невольно осознаешь, что эта триумфальная подземная арка, отливающая сердоликовыми красно-желтыми отблесками, похожими на восковые натеки отгоревших свечей, - напоминание о страшном лабиринте, что был только что преодолен. Каменная зала со скелетами животных символизирует, что далеко не  всякая цель себя оправдывает. Особенно, если эта цель появилась как идея-фикс, подавляющая другие потребности. Или же, была не была твоей внутренней задачей, отразившей твои ценности и мотивы, а лишь неким подражанием моде, атрибутам успеха, картинкам из журналов, ярким образам, пришедшим в подсознание из масс- медиа.

            Эволюция личности, - это прежде всего развитие сознания. Обогащение его новыми смыслами. Пройдя по широкой дороге глубокого тоннеля, ты чувствуешь что проникаешь прямо в Сердце Горы.

 

            Тронный зал, сверкающий хрусталем

            Наконец-то ты можешь уверенно двигаться, не боясь поскользнуться. Появляется чувство легкости, воодушевления. Тронный зал карстовой пещеры, - просторный и светлый. Аккустика - великолепна. Кажется, что пещера повторяет эхом не только твои слова, но и мысли. И вспоминается кинофильм "Сталкер" А.Тарковского: "главное-то не в том, что в этой волшебной комнате твое желание исполняется, а в том, что - самое сокровенное желание. О котором ты, может быть, и сам не подозревал, и за которое тебе стыдно будет".

            Тронный зал у каждого из нас- свой, ибо понятие счастья и успеха- субъективны, относящиеся к области чувственного восприятия мира. Карстовый храм заставляет нас обратиться к вечным законам бытия, и тайнам, установленным Природой.

            Площадка огромного зала, декорированного гирляндами сталактитов, с искрами хрусталя и металла, - символизирует Триумф Достижения. Это- тронный зал для самораскрытия творческого потенциала. Остановись, мгновенье? Австрийский психолог Виктор Франкл в своей книге «Человек в поисках смысла» заметил: "Не стремитесь к успеху любой ценой — чем больше вы фиксированы на нём, тем труднее его достичь. Успеха, как и счастья, нельзя достичь, они приходят сами собой .. как побочный эффект усиленной направленности человека на что-то большее, чем он сам".  В этом- великий секрет самореализации. Сверхцель, сверхзадача - это задача не для себя одного, она выходит за пределы эгоистичного самосознания. Когда ты думаешь о том, как что-то позитивное, созидательное  и ценное сделать для других людей, для человечества, как во Вселенной что-то "оставить после себя", то и в своей личностной карьере  ты достигаешь успеха.  Становишься, по мнению окружающих, "выдающейся персоной", и получаешь радость внутренней гармонии.

            Здесь, в Тронном зале, проходит встреча человека с самим собой. Сталактитовая сокровищница отражает твой личностный стержень, получивший огранку воспитания и нивелировку среды. Это стержень становится ощутимым благодаря сложному пути испытаний. 

 

            Сталактитовая шкатулка

            На выходе из пещеры вы пройдете мимо глухой серой стены, за ней - надежно закрытый от человеческих глаз зал. Там, как утверждают ученые, , где, предположительно зарождаются маленькие сталактиты. В этот зал запрещено ступать ноге человека. Говорят, запретный зал, - самый прекрасный из всех. Зарождающиеся сталактиты подобны самоцветной россыпи драгоценных камней. Кристаллы прозрачны как морской лед, совершенством форм - напоминают кораллы, а игрой света - грани алмаза. Но это всего лишь легенды, в которых самоцветный зал подобен драгоценной шкатулке где сиреневые аметисты, голубые топазы, желтые цитрины, зеленые хризолиты, красные гранаты и розовые турмалины собраны в одно прозрачное ожерелье. Но говорят также, что это ожерелье не для человека. Тот, кто попытается себя украсить им, уже никогда не выйдет на живой свет. Он проведет всю свою жизнь в толще горы, и кости его  будут погребены под плитами кальцитовой террасы. Говорят, что именно здесь и обитает Душа горы, которая иногда выходит на свет к людям, в образе огненно - золотой саламандры, с бриллиантовой диадемой на голове. Как тут не вспомнить легенды о Хозяйке Горы, - покровительнице творчества, художественно изложенные Павлом Бажовым? "Хозяйка и спрашивает:  Ну, Данило-мастер, выбирай - как быть? С невестой своей пойдешь - все мое забудешь, здесь останешься - ее и людей забыть надо". В это дилемме заложен  глубокий смысл: творческое мастерство, достигшее художественного совершенства нередко сопровождает социальная изоляция, мизантропия, одиночество.

            Вход в "сталактитовую шкатулку" запрещен даже профессиональным спелеологам. Какой-то мудрый ученый просчитал, что микроорганизмы, занесенные на гидрокостюмах людей с земли, способны разрушить жизнь маленьких растущих сталактитов. Эта рафинированная жизнь несовместима с жизнью земной. Здесь проходит граница двух миров: мира Солнца и мира Тьмы, и эти соседствующие миры не пересекаются.

            Как нельзя жить лишь на одной лишь  кристально чистой  воде, так нельзя жить в мире самоцветов, где нет никакой пищи. Царь Мидас пришел в ужас, когда все предметы вокруг него начали обращаться в золото: ведь в золотых самородках нет ни протеинов, необходимых для строительства клеток тела, ни липидов, обеспечивающих метаболизм и биохимические реакции, ни солей, нужных для проведения нервных импульсов, ни углеводов, - энергетиков движения. Для жизни нужны компоненты реальной жизни.

            Оставляя мир идеальной красоты глубоко под землей, ты идешь к солнечному свету, туда, где счастье и радость перемешаны с болью и страданием. Где творческий потенциал не раскрывается без преодоления рискованного пути над пропастью. Где важны интуиция, разум,  воображение и воля. Где человеческая мораль полемизирует с биологическими инстинктами, а юридический закон - с биохимией чувств. Где человеческое мышление и речь создают параллельный мир, с его счастьем и несчастьем, с его ложкой дегтя в бочке меда.

            Добро со злом, радость со страданием - неизбежно любимый коктейль человечества. Жажда колоритных переживаний неутолима, пока ты жив. Да будет еще много веков подряд Новоафонская карстовая пещера - резонатор Сердца Земли, - отражать помыслы всех, кто сюда приходит. 

Анна ГРАНАТОВА

Доктор философии в  области филологии,

 психологии и социологии культуры. 

 

            *** 2014-2016гг, Абхазия, Новый Афон - Москва 

 

***

Жаба Жабского,

или

Как относиться к «непризнанным гениям»?

(литературоведческая публицистика или мысли по поводу)

 

На днях в литературно-философском журнале «Топос» прочитал рассказ коломенского писателя Сергея Калабухина «Карьера Марка Жабского». Сюжет незамысловат, но интересен и актуален: герой рассказа, этот самый Марк Жабский, считающий себя единственным в городе действительным писателем, обратился к городским властям то ли с просьбой, то ли с требованием назначить ему пожизненное содержание, мотивируя эту свою «требовательную» просьбу (или «просительное» требование) своей якобы литературной исключительностью (в общем, всё как у Баратынского: «… своеобразен гений. И собственным величием велик!» Если проще и понятнее, жаба Жабского душила). Городские власти, попервоначалу опешив от такого неожиданного и откровенно нахального «пердимокля», в конце концов, пришли в себя и поступили мудро: халяву не предоставили, но предложили «гению» возможность трудиться заведующим одного из периферийных  домов культуры. Увы, они не знали нашего «героя»! Трудиться – глагол совсем не про него! Нет-нет, он не отказался! Зачем! «Нам где бы ни работать, лишь бы не работать!». Через полгода выяснилось: «труженик» надежд не оправдал и «дом-культурную» работу совершенно не «тянул». Рассказ заканчивается тем, что  Жабский так и не оставил своих надежд на городское «вспомоществование» и сейчас активно собирает подписи местной творческой и просто интеллигенции, чтобы халяву себе всё-таки выбить.

Уже слышу недоумённое: и что же в этой истории необычного? Обыкновенный, можно сказать, профессиональный лодырь решил, пользуясь современным сленгом, «срубить по лёгкому бабок», но «срубления» не получилось (пока!). Такое сегодня если не сплошь, то вокруг и рядом! И при чём тут наша сегодняшняя современность? Остапы бендеры  были всегда – всегда и будут, а наглость, как известно – второе счастье!

Да, согласен: бендеры  - бессмертны (хотя какой из Жабского Бендер!). Вопрос в другом: а собственно, чего хотят от общества такие вот «господа-граждАне» жабские? Разве только лишь материального содержания? Не только. Признания, признания их гениальности! Вот что им нужно! В дилемме «кем быть лучше – неизвестным гением или известной бездарностью» они пытаются определить себя «золотой» серединой. То есть, гением – но известным. Точнее, ПРИЗНАННЫМ. Но в таком случае, неизбежно возникает вопрос следующий: КЕМ признанным? Читателем? Обществом? Властями? Спонсорами-содержателями? Или собратьями по литературному сочинительству?

Оптимальный вариант: всеми выше перечисленными, но это, конечно, полный абсурд. Такого, чтобы быть признанным всеми, просто НЕ БЫВАЕТ! Но ему на это, извините, начихать. Самомнение-то «прёт», а гениальность, как и серость, не бывает умеренной. И той и другой, нужен ВЫХОД, но выход за счёт СЕБЯ или за счёт ДРУГИХ – это  вопрос принципа! Тем более, что это - принципиально разно, фундаментально принципиально! Потому что за счёт СЕБЯ – сложно. Для этого нужно действительно УДИВИТЬ и даже ПОРАЗИТЬ, но не родственников или собутыльников, а именно эти самые «широкие народно-читательские массы»! Второй вариант – за счёт других - более приятен и менее обременителен, хотя и  рассчитан на традиционное российское «авось». «Авось» проникнутся, «авось» впечатлятся, «авось» сойдут  с ума и предложат мне, красивому и гениальному, пожизненное содержание! Да, в этом «авосечном» жесте полным-полно наивности – но, с другой стороны, почему бы и не попробовать?

Кстати, Жабский  - образ не собирательный, а совершенно конкретный, реально существующий (естественно, под другими именем и фамилией). Впрочем, чего удивительного в этой реальности: таких «жабских-жлобских» - море… Об уровне его популярности у читателей судить здесь не буду. Почему? Не хочу. Свято чту слова моего любимого Антона Павловича Чехова: «Нет того урода, который не нашел бы себе пары, и нет той чепухи, которая не нашла бы себе подходящего читателя». К тому же в комментариях к его текстам прочитал одно совершенно изумительное мнение его читательницы-почитательницы: «Если его (Жабского) не читают сегодня, то обязательно будут читать потомки!». Как говорится, нет слов. Поистине, космические масштабы. Где уж, как говорится, нам, «простым» рабочим и крестьянам… 

            И в заключение. Как же относиться к «непризнанным гениям»? Предлагаю по-разному, каждому на его усмотрение. Лично я отношусь как к природному явлению: предотвратить его невозможно, поэтому и внимание на него обращать не стоит. Кроме того, присказка «талантам надо помогать – бездарности пробьются сами», права лишь отчасти. Потому как сначала надо чётко и конкретно определить, извините за тавтологию, ОПРЕДЕЛИТЕЛЕЙ этих самых талантов. Одно знаю совершено точно: никакие комиссии на эту роль не годятся. Да и на пророков в Отечестве полагаться глупо. Хотя бы потому, что их у нас просто НЕТ.

 

Алексей Курганов,

прозаик,

г. Коломна (Московская область)

(Иллюстрацию заимствовал из интернета. Автор Владимир Бровкин)

 

***

Возвращение к истокам

 

Передо мной очередной выпуск литературно – художественного журнала «Истоки» - на днях я его получил почтой из Красноярского края,  из посёлка Нижний Ингаш, где живёт его создатель и главный редактор Сергей Тимофеевич Прохоров. Сергей Тимофеевич – поэт, член Международной федерации русскоязычных писателей, автор десяти  книг стихов и прозы. Участник Всесоюзной встречи литераторов в Красноярске в 1989 году, где был замечен В. П. Астафьевым. О поэтическом творчестве Сергея Прохорова  тепло отозвались профессиональная газета Союза писателей России «Российский писатель» (Москва), литературно-художественный журнал «Вертикаль» (Нижний Новгород), другие СМИ.

Десять лет назад Прохоров воплотил в жизнь давнюю мечту – издавать свой журнал, и это получилось у него совсем не провинциально. Созданный на основе двух литературных объединений – «Родничок» (г. Иланский) и «Парнас» (п. Нижний Ингаш), журнал перешагнул границы этих регионов. Сегодня «Истоки» читают во многих городах России (во Владивостоке, Петропавловск-Камчатском, в Томске, Новосибирске, Нижнем Новгороде, Москве, Санкт-Петербурге) и даже за рубежом – в Казахстане, Украине, Белоруссии, Германии, Финляндии…

Только за первые четыре года в журнале выступили более двухсот авторов. Журнал получил оценку в московской прессе: «Российский Писатель», «Патриот», в Нижегородском журнале «Вертикаль». Среди рецензентов журнала – такой известный в писательском мире человек, как лауреат международных премий, член Международного сообщества  писательских союзов, почётный профессор Московского университета им. Шолохова Олег Николаевич Шестинский. Великий русский писатель Валентин Григорьевич Распутин писал редактору журнала: «Считаю эту инициативу (издание в провинции литературно-художественного журнала) не только хорошей, но необходимой: приходить в память и возвращаться к родным истокам только таким образом можно».

Тепло отозвался о провинциальном журнале известный литературный критик Валентин Курбатов, оценив статью кандидата филологических наук Антонины Пантелеевой о Викторе Астафьеве «Нам бы вернуться к его высоте».

Писала в Нижний Ингаш и супруга Великого русского писателя Василия Ивановича Белова, Ольга Сергеевна:

«Уважаемый Сергей Тимофеевич! Спасибо Вам за патриотический журнал «Истоки». В нём такие разнообразные, интересные и очень нужные людям публикации. Дай Бог Вам здоровья, сил и удачи в этом благородном деле! Высылаю Вам книжечку стихов Василия Ивановича. Издал её один наш любитель поэзии. Василий Иванович входил в литературу как поэт, но в последующие годы всерьёз не относился к своему поэтическому творчеству. Одолевала сила прозы»…

Среди авторов журнала – лауреат Нобелевской премии, польская писательница Вислава Шимборская, поэт Михаил Андреев, чьи песни звучат по всей России, поэты-красноярцы Анатолий Третьяков, Николай Ерёмин и многие другие. Но чем особенно может быть интересен журнал для братчан, так это тем, что на его страницах авторы из нашего города встречаются, пожалуй, чаще других. Возьмём хотя бы двадцатый номер журнала. Имя  братского поэта члена Союза писателей России Владимира Корнилова, лауреата международной премии «Звезда полей 2010», «засвечено» уже на первой странице – в списке членов общественно-редакционного совета журнала, а подборка его стихов завершает литературную часть издания. Он, Корнилов, пожалуй, и пробил путь в этот журнал для других авторов из Братска. Не первый раз публикуется в журнале братчанин Юрий Розовский, член Союза писателей России. На этот раз на суд читателей он представил свою поэму «Сказ о Голодоморе», в иносказательно-поэтичной форме повествующей о недавней российской истории. Список братских авторов продолжил и я многогрешный с рассказом «Серафим Саровский и село Леметь». Вызовет интерес у братчан и эссе иркутского писателя Василия Скробота – в Иркутск он уехал сравнительно недавно, а до этого долгие годы жил и работал в Братске. Кстати, Скробот когда-то возглавлял в Братске литературное объединение «Истоки», и своё появление на страницах журнала он, шутя,  назвал возвращением к истокам. И это не каламбур: Скробот по-прежнему публицистичен. «Думайте, люди» - так названы его размышления на тему морали.

Подборка стихотворений автора из Красноярского края Галины Зеленкиной тоже будет замечено братчанами – когда-то она, как и Сробот, жила в Братске. Оценка поэзии по принципу землячества, конечно, весьма условна, и стихи Зеленкиной с интересом читают как в Сибири, так и в Москве.

В публицистический раздел журнала вошла статья моего друга Сергея Маслакова «Единственная Женни» о братской поэтессе Женни Ковалёвой, ушедшей от нас. При жизни Женни Ивановна не раз публиковалась в «Истоках», и появление этой статьи на страницах журнала можно расценивать как дань памяти этой талантливой и героической женщине. Статья «Единственная Женни» ранее была опубликована в газете «Сибирский характер», и надо заметить, это не единственная публикация, связывающая братскую газету и красноярский журнал.

Пока писал статью, мне вдруг вспомнилось, как в одном из своих писем я как-то написал Ольге Сергеевне и Василию Ивановичу, что знаю всё его творчество, а вот книгу «Час шестый» никак не могу найти. В Братских библиотеках её нет. В магазинах тоже. И каково же было моё удивление, когда я прочитал в письме Ольги Сергеевны следующие строчки: «Высылаю вам подарок от нас – трилогию Василия Ивановича Белова. Дело в том, что отдельной книгой «Час шестый» выходил очень давно в московском издательстве «Глобус» малым тиражом. Этой книги у нас нет. А вот трилогия, куда вошёл «Час шестый», осталась».

Сломя голову я бежал на почту, где, как оказалось, посылка уже несколько дней ожидала меня. «Будете брать»? – спросила равнодушно служащая почтового отделения. «Буду, конечно, буду»… Неужели это было не видно по моему лицу? Как всё-таки люди отличаются друг от друга. Кому-то наплевать на твои переживания, а кто-то накануне своего дня рождения шлёт подарок человеку, с которым ни разу в жизни не виделся. Но для этого, наверное, надо быть Беловым. Беловыми…

В 2015 году литературно-публицистический журнал «Истоки» выпустил антологию. Вот что написал Сергей Тимофеевич Прохоров по этому поводу: «За 10 лет вышло в свет 24 номера журнала, выступило свыше 300 авторов. Готовя юбилейный 24-й номер, мы не могли не пройтись по архивным страницам издания, чтобы более полно показать десятилетнюю историю журнала. Получилась целая книга в 400 страниц. К сожалению, она не смогла вместить материалы всех авторов – потребовалось бы в 10 раз больше страниц. Но все, кто участвовал в журнальных выпусках, найдут свои имена в конце книги: «Авторы журнала «Истоки» в 2005 – 2015 годах».

Олег Николаевич Шестинский писал о журнале «Истоки»: «Ваш журнал, как бы он ни был молод и в чём-то ещё не совершенен, знаковое событие: что глубинная Россия мыслит, ищет, что она добрее и чище, чем столицы, что она принесёт Родине духовное спасение, как в смутное время 1612 года». 

Помню, как десять лет назад радовался тому, что мои рассказы публикуют в журнале «Истоки». Господи! Как же это важно для тех, кто пробует свои силы в прозе или стихосложении, и поэтому твержу: «Низкий вам поклон, дорогой Сергей Тимофеевич!!! За ваш воистину праведный труд! Такими подвижниками и жива наша кондовая родимая земля»…

 

Анатолий Казаков

 г. Братск.

 

 

 

***

Казачий златоуст

(К 80-летию Г.Л. Немченко)

 

            Его считают своим не только в родной станице Отрадной на Кубани, где Гарий Леонтьевич Немченко родился 17 июля 1936 года, но и в Кузбассе, куда выпускник факультета журналистики МГУ приехал в 1959 году на всесоюзную ударную стройку – Западно-Сибирский металлургический завод в городе Новокузнецке. Там он вырос вместе с заводом и стал летописцем эпохи созидания, автором рассказов, повестей и романов о собратьях по судьбе: «Здравствуй, Галочкин!», «Бригадир», «Пашка - моя милиция», «Было на Запсибе», «Хоккей в сибирском городе». Там стал первым из жителей Новокузнецка членом Союза писателей СССР в 1964 году. Свой он и среди московских писателей, поскольку в 1976 году переехал в Москву, заведовал отделом литературы и искусства в популярном молодёжном журнале «Смена», возглавлял редакцию русской советской прозы во флагманском издательстве «Советский писатель», редактировал «Роман-газету. В республиках Северного Кавказа он тоже свой. А как же, – перевёл немало современных национальных авторов, написал десятки  произведений о горцах, составил трёхтомник избранной прозы писателей Кавказа.

            На особом счету – «наш батька» - Гарий Леонтьевич и у казаков московского землячества. Настолько «на доверии», что его даже не спросили, согласен ли, выбирая в январе 1990 года первым атаманом на учредительном круге. Время было ещё «единопартийное», всякие несанкционированные вольности могли иметь очень неприятные последствия. Казакам нужен был непререкаемый лидер, чтобы в ЦК КПСС и подумать не могли о каком-либо сепаратизме и антисоветской секте. Потомки строителей и защитников России собрались в единый круг ради сохранения деяний предков, а не ради разрушения. «Нет уз святее товарищества!» сказал Николай Гоголь устами атамана Тараса Бульбы, и этот девиз стал святым для казаков. В пору новой смуты в стране нужен был такой же призывный голос потомка запорожцев или донцов, духовного наследника атамана Бульбы, чтобы ему поверили и собратья, и кормчие. Поэтому и выбрали Немченко атаманом, хотя обсуждались и другие авторитетные кандидатуры: известный поэт Владимир Цыбин, автор романа о прославленном казаке Филиппе Миронове Евгений Лосев, руководитель фольклорного ансамбля «Казачий круг» Владимир Скунцев, фотокорреспондент ТАСС Алексей Жигайлов… Немченко посчитали самым достойным. Без его присутствия. Решили, как предки в Диком поле, что этот нам люб и точка! Никто не усомнился, а сможет ли писатель, добровольно прикованный к рабочему столу, надрываться на общественной работе за «спасибо», в ущерб семье и творчеству. Общественное благо превыше всего! Во всяком случае так было у казаков когда-то в стародавние времена, так было и в советское время в нашей стране. И Гарий Леонтьевич не пошёл против воли казачьего круга.

            Его стараниями стала выходить газета Союза казаков «Казачьи ведомости» с девизом «Нет уз святее товарищества!», где многие декларации, воззвания, обращения к властям, статьи по проблемам казачества, написаны им. Он и  центральные, и региональные СМИ в покое не оставлял. Добился возвращения храма казакам в Казачьей слободе на Полянке в Москве, организовывал проведение вечеров памяти знаменитых казаков, концертов казачьих коллективов из регионов. Пришлось и в ЦК объясняться по поводу казачьего возрождения, чего ради, да на какие «шиши». Нашёл нужные слова. Особо не докучали больше. Только «засланных казачков» из спецслужб направили, чтоб «нос по ветру держали» на всякий случай. Немало порадел «батька» об общей пользе для казаков столицы. Главное - планку культуры и духовности в сознании собратьев поднял на достойную высоту. Но частые сходы и круги, митинги и шествия, написание «казённых бумаг» сильно отвлекали от писательской работы – «сладкой каторги», и через несколько лет «батька» взмолился: «Отпустите, братцы!».

            Слава Богу, отпустили. А то не было бы, наверное, многих его замечательных книг: «Я – не Гавриил Попов», «Газыри», «Вольный горец» (повесть о Пушкине), «Голубиная связь», «Счастливая черкеска», «Дух Черемши», пятитомного собрания сочинений, документальных фильмов по его сценариям «Вольная Кубань», «Хранитель», «Где Ложкин прячет золото», «Казачий круг», «Возвращение странника».  А это значительное дополнение к его прежним наработкам. Больше пятидесяти книг написано Гарием Леонтьевичем за 60 лет творческой деятельности. По мотивам его произведений сняты художественные фильмы: «Быть человеком», «Брат, найди брата», «Скрытая работа», «Конец первой серии», «Красный петух плимутрок». Завидная работоспособность, казачья двужильность и напор. Не случайно именно он стал первым лауреатом литературной премии «Казачий златоуст», учреждённой «Роман-газетой» и Союзом казаков. Название этой премии точно отражает суть его творчества – достойно рассказывать о достойных людях, будить память, совесть, любовь к Отечеству и его героям, рассказывать без излишнего назидания и пафоса, по-житейски мудро, с юмором и уместной иронией.

            Мне радостно и светло на душе от мысли, что наши судьбы счастливым образом пересеклись на казачьем круге московского землячества в далёком уже 1990 году, с тех пор мы не теряем друг друга из вида, служим словом и делом общей идее – единения казаков, как потомственных защитников Отечества, по сути – иммунной системы государства, что мне есть на кого равняться, пока живёт и вдохновенно трудится неподалёку от столицы мой старший брат, державный казак Гарий Леонтьевич Немченко. Долгих и благих тебе лет, дорогой наш казачий златоуст!

 

            Валерий ЛАТЫНИН,

председатель казачьей секции Союза писателей России.

 

 

 

Гарий НЕМЧЕНКО

 

 

1. ШАШКА И КАРАВАЙ

 

 

Не стану говорить о степени своего воцерковления, о крепости веры, когда в начале января 1990 меня выбрали атаманом Московского землячества казаков. Воспользуюсь традиционной речью моих станичников, как она во мне сохранилась. Х в а т и л о  у м а тут же спросить себя: а это самое "возрождение казачества", так и будем его пока называть, - от Бога оно, или - от врага рода человеческого?

Аналогом слову "додумался" были в Отрадной еще несколько, среди них: д о т у м к а л. И - д о д у л.

До многого мне, когда ещё был атаманом, и после, когда к мифической своей должности мысленно не раз возвращался, предстояло и "дотумкать", и "додуть".

Но ответить со всей определенностью на этот вопрос, главный не только для меня, но и для многих, не сомневаюсь, многих  казаков, не решусь и сегодня.

Может быть, д о д у е м, д о т у м к а е м  и  р а с к у м е к а е м, наконец, сообща?

И ещё.

Несколько лет назад иеромонах Феофил из Саввино-Сторожевского монастыря, окормляющий и моих сыновей с их малыми чадами и домочадцами, и меня, многогрешного, подарил нам "Букварь школьника", состоящий из шести томов, каждый по тысяче двести страниц, и приложенной к ним "Сотницы" чуть поменьше, всего на семьсот страниц. В "Букваре" изложены "Начала познания вещей божественных и человеческих". А на внутренней стороне обложки первого тома отец Феофил от руки написал: "В народе говорят: терпи казак, атаманом будешь. Трем атаманам, отцу и сыновьям: "Терпите атаманы, христианами будете!" Терпите и молитесь. Приидите, поклонимся и припадем Ему и восплачемся перед Господом, сотворившим нас: яко Той есть Бог наш, и мы люди пажити Его, и овцы руки Его, днесь аще глас Его услышите, не ожесточите сердец ваших! Пс.94, 6-2.

Не ожесточайте сердец ваших суетою мирскою, умягчайте их слезами покаяния, питайте души ваши живым хлебом Богообщения.

Без Бога человеку погибель!

Атамании! Желаю вам втрое большего терпения и любви! Читайте эти книжки и думайте, а подумавши молитесь.

Здоровья вам всем и спасенья.

Недостойный иеромонах Феофил."

 

В самом начале января девяностого года домой мне позвонил фотокорреспондент ТАСС Алексей Жигайлов, земляк из кубанской станицы  Передовой...

Должен сразу сказать, что земляками считаю и сибиряков из Кузбасса, особенно новокузнечан: работал в этом городе с 59-го по 1971-й, постоянно потом туда возвращался, подолгу жил, постоянно ездил окрест, и, слава Богу, наконец, понял, что по многим грустным причинам край этот, может быть, более казачий, чем многие другие в России, исконные, так что, попросив на последнем курсе факультета журналистики МГУ, "распределить" меня в Сибирь, на Антоновскую площадку, где тогда только начиналось строительство большого металлургического завода, я попал туда, как попадает в предназначенную ему лузу биллиардный шар, безошибочно пущенный опытным игроком.

 

Алексей тоже, чуть позже нежели я, окончил наш факультет, довольно долго работал в соседнем Новосибирске, стал настоящим "мастером советского фото", как говаривал о себе мой старый друг Юрий Дмитриевич Багрянский, и был приглашен сначала в Москву, а потом и в Кремль: снимать правительство.

 

К этому времени, как многие из "мастеров", а то, пожалуй, и все они, Алексей сделался заодно не только незаурядным  режиссером-постановщиком (попробуй-ка без этого "сделать" хороший кадр!), но и настоящим, как многие из нас, массовиком-затейником, вовсе не из тех, кого в санаториях и домах отдыха звали тогда "Два притопа, три прихлопа", нет - невидимым, как многие "серые кардиналы", организатором общих праздников, а то и личной славы какого-нибудь уж очень выразительного и безотказно-фотогеничного героя... грехи наши! И мои тоже, ну, а как же – и мои...

 

До сих пор не знаю меры участия Алексея в организации будущего моего атаманства: сам не ведал о нем ни сном, ни духом.

 

Так вот, позвонил Алексей и говорит: вчера собирались наши земляки-казачки, но тебя не смогли найти, чтобы пригласить. Поручили мне тебя изловить и нынче "обеспечить явку": в шесть вечера в концертном зале Знаменской церкви возле гостиницы "Россия"... не подведёшь?

Попытался было расспросить его, что там будет, но он только отнекивался: в подробностях, мол, сам не представляю. Знаю только, что, наши кубанцы, как многие теперь, решили объединиться в землячество.

Кто был бы против?

Тем более тогда - в моем положении...

Накануне журнал "Современник" опубликовал мою повесть "Заступница", простонародной речью написанную от лица пожилой станичницы. Была она продолжением прежней повести "Зимние вечера такие долгие", тоже состоявшей из рассказов некоей Анны Панкратьевны, в образе которой соединились и мама, Антонина Мироновна, и её тетка Александра Иосифовна Карпенко - "Карпенчиха", моя крестная, которую не только я называл «мамашей» - так называла и вся наша родня, и даже приходившие к нам и к ней "бабы-горюхи", тоже послевоенные вдовы, само собою - правдоискательницы и печальницы.

Перед этим я "хлопнул дверью" в издательстве "Советский писатель", где занимал очень престижную по тем временам должность заведующего редакцией "русской советской прозы", надолго уехал в Отрадную, где после чопорной, что там не говорили бы, Москвы снова окунулся в стихию кубанского говора, чего только опять не наслушался и  крепенько, видать, подпитался родным духом - "Заступница" судя по всему удалась, и встретивший меня на крыльце редакции "Нашего современника" Василий Петрович Росляков, сам хороший писатель, университетский мой учитель, под патронажем которого я писал свою дипломную работу, обнял меня и растроганно сказал: "Ну, наконец-то,- наконец-то!"

 

В 59-ом за привезенную из Сибири, где был «на практике», дипломную работу я получил у него "пятерку", но Росляков ещё долго держал меня в школярах: и отказался  написать, сославшись на ранний инфаркт, предисловие к первому моему - "сиб-бирскому", "р-рабочему","пр-ролетарскому" - роману "Здравствуй, Галочкин!", и не без иронии поглядывал на меня, когда я был "большим начальником" в "Советском писателе", так что "пятерка"-"пятеркой", а "защитился" я, наконец, только на этом самом редакционном крыльце...

 

Но что творилось в Отрадной!

Мало того, что некоторые станичники узнали себя в героях "Заступницы" - в райкоме, на заседании бюро, было прямо-таки постановлено, «кто есть кто» в моей повести... Казалось бы, это невозможно при самой буйной фантазии, но что было, то было: выпорхнувший из квартиры и поселившийся в парке среди воробьёв зеленый попугай и мирно пасущийся под деревом, где часто сиживала воробьиная стая, козел были идентифицированы с первыми лицами района. У почты потребовали адреса подписчиков "Нашего современника" и по ним отправились райкомовские работники: изымать журнал.

О, добровольные литературоведы недавних времен!

Тогда мне казалось, что это, может быть, последний всплеск казенного идиотизма, и мои земляки ещё будут гордиться тем, что пришелся он как раз на нашу станицу... Кто тогда мог предположить, в какую пучину идеологического маразма нашей великой стране ещё только предстоит погрузиться!

Но это уже потом, а тогда длилось время долгих ожиданий неизвестно чего. В районке "Сельская жизнь", которая, когда школьником принес туда первую заметку, называлась еще "Советское казачество", на первой полосе  была опубликована большая статья обо мне, смысл которой сводился к следующему: столько-то лет писатель напрасно ел наш хлеб!

До сих пор помню корявую строку из неё: пусть, мол, у ваших земляков вместо рук козлиные копыта, но ими они выращивают пшеницу и пекут хлеб, которого вы не заслужили.

В тот день, когда Алексей Жигайлов не мог разыскать по телефону, меня, и  действительно, не было дома, а когда появился, в дверь позвонила соседка и протянула объемистый полиэтиленовый пакет:

-Были ваши земляки: ехали куда-то на север. Просили вам передать.

В пакете был большой, с поджаристой корочкой пышный каравай - раньше такие "паляницы" пекли на капустных листьях на горячем печном поду, -  а сверху каравая лежала записка: "Г.Л.! Да не слушайте вы райком! Ешьте-ешьте."

У меня слезы брызнули!..

Кинулся к соседке: а не сказали они - как фамилии, как звать?

Нет, ничего не сказали. Спешили очень. На поезд.

И только потом я "вычислил", что вместе с женой Ольгой заходил наш районный правдоискатель Валерий Пятаков, преподаватель истории, младший брат Василя-Пятака, с которым учились мы в одном классе: потом Валерий напишет книжечку «Особый район Кубани» - о районной коррупции, уходящей корнями в Краснодар и «далее везде», как говорится.

Пришлось удерживать себя от искушения тут же отломить от каравая кус побольше, сесть в кресло и тихо нажеваться всласть... нет, решил я: целенький понесу на этот сбор земляков, и там его и съедим все вместе - пусть знают, какой у нас в станице пекут хлеб!

В Знаменской церкви, в зале, где ещё недавно слушать пришлось удивительный хор Бориса Покровского с народными песнями, уже сидели рядами знакомые и незнакомые люди, и я сперва пошел к стоявшему в углублении, судя по всему перед алтарем, покрытому черным сукном столу. На нем лежала старинная шашка в богатых ножнах, и я, ещё не понимая, зачем она тут и что бы это могло означать, выпростал из пакета и положил за ней, посрединке, свой отрадненский каравай. Так они и лежали рядом: сиволизирующая воинскую доблесть шашка и потный крестьянский труд - каравай.

Взглядом нашел Жигайлова, устроился рядом, но не успел ещё ни о чем его расспросить, как у стола появился руководитель ансамбля "Казачий круг" Володя Скунцев, ликом и нынче - а тогда, в молодости, и ещё больше - схожий с последним российским императором, Государем Николаем Александровичем, и вдруг начал:

- На проходившем, как это бывало раньше у наших отцов и дедов, казачьем  сговоре, который вчера у нас состоялся, было решено предложить нашему землячеству "кликнуть" атаманом...

Ну, и по имени-отчеству-фамилии называет, значит, меня.

Я ещё и удивиться не успел, как он предлагает выйти к столу: предстать, значит, пред светлыми очами собравшихся.

Пожимая плечами, вышел, а Володя и говорит:

- Отвечай, Г.Л.: согласен ли ты принять наше предложение и вместе с ним - атаманскую булаву?

Я говорю:

- Может быть, братцы, не так сразу?.. Меня-то вы не спросили...

- Тебя не могли найти, - отрезал Володя. - А по старому обычаю на сговоре можно и без тебя решить... Отвечай: ты согласен?

Во мне тройной скачек мысли: "Что-что, а в антисемиты тут же попадешь - это точно! – Ага-а, боишься? - Боюсь? Это я-то?!"

Отложилось это в памяти очень прочно, и по этому безмолвному диалогу с самим собой наверняка уже можно сделать о самом себе вывод: хвастун и авантюрист.

Но какой казак - не хвастун? Какой - не авантюрист?

Лишь бы кроме этого за душой было и что-нибудь посерьёзней...

Попробовал уцепиться за очень весомый, как мне казалось, довод против своего атаманства: понимаете ли, говорю, я уже давно обещал одному адыгейскому писателю, своему кунаку, перевести его роман - и о прошлой Кавказской войне, и о сегодняшних делах на Кавказе. Долго изучал исторические материалы и всякого рода первоисточники, знакомился с традициями и обычаями горцев, ездил по адыгейским аулам, и вот, когда я готов, наконец, засесть за перевод, вы меня своим лестным, без сомнения, предложением, хотите отвлечь от этой чрезвычайно важной сегодня, миротворческой, как понимаете, миссии... не могу я, поймите правильно: нет!

Тут бы самая пора воздать должное присутствовавшим тогда на нашем собрании - на к р у г у, на к р у г у, конечно же, - нашим старшим...Многим из них! Но что делать?

Это приходит к тебе неожиданно: сердечная интонация, которую давно уже ждал. Для меня она всегда - не только добрый знак, но и палочка-выручалочка, которая мановением своим чего только из памяти одно за другим не вытащит, и всегда - к месту и безошибочно вовремя.

Неужели в подсознании нашем все как раз и пишется на своего рода диски, шифром которых это-то как раз и является: искренний т о н?..

Ради сохранения его не стану тут давать биографических справок, тем более, что для этого мне пришлось бы рыться в архивах, которые остались в другом месте: в Москве. Ограничусь тем, что ярче всего осталось в сознании. Скажу лишь, что на  к р у г у было достаточно людей умных, достойных, высокообразованных, с хорошими лицами и внимательными глазами... эх, если бы так и пошло потом всё, о чем в тот вечер было говорено!

 

И вот один из старших, Аркадий Павлович Федотов, серьёзный ученый, физик, донской казак, встаёт и говорит: это, мол, не причина для отказа, Г.Л.! Больше скажу: ваше атаманство наверняка станет серьёзным стимулом в  работе над переводом - разве может казачий атаман плохо перевести? Да ещё кого?.. Черкеса, своего кунака! Да вы из кожи, как говорится, вылезете, только бы остаться на уровне. Тут, уверен, собрались настоящие казаки: разве мы этого о себе не знаем? Так что тут у вас - простая отговорка, в счет не идет, нами всерьез не принимается, а скажите-ка лучше ваше мнение вот о чем...

Всё ведь это уже потом о нем узнал: доктор наук, один из крупнейших в Союзе специалистов-атомщиков.

Но вот стоит перед тобой явно интеллигентный, в самом хорошем смысле, человек, которого впервые видишь, но хорошо чуешь, и с открытым сердцем, доверительно не то что говорит - как бы вслух размышляет о том же самом, о чем сам ты не однажды раздумывал...

И ещё... подкупил меня сразу Аркадий Павлович! Взял, что называется, тепленьким.

- Этот отрывок из вашего романа "Вороной с походным вьюком", где вы мчавшихся на конях по бывшему лётному полю казаков подняли в небо и по всему миру заставили разлететься, я не один раз своим студентам зачитывал, - сказал тогда Аркадий Павлович увлеченно. - И, знаете, что? Даже те, кто никакого отношения к казакам не имеет, начинают понимать, что это особая категория людей - казаки, это особый мир, который в силу многих причин находится нынче в очень подвижном, выражаясь научным термином, и достаточно хрупком состоянии... Тем более - в рассеянии по многим странам, по всему миру. Для того, чтобы помочь казачеству сохраниться, нужна ли ему по-вашему мнению отдельная от остальных, к а з а ч ь я энциклопедия?

Конечно же, так определенно никогда об этом не думал. Но не тем ли - сохранением казачьего духа - все последнее время я занимался в художественных, скажем так, формах?

И Аркадию Павловичу ответил теперь чуть не восторженно:

- Конечно, нужна такая энциклопедия, ну, - конечно же!

С явным удовольствием он вывел:

- Вот уже и начинает складываться программа вашей работы: это же  прекрасно!

...Когда на этом месте прервал теперь свой рассказ, но постоянно, где бы потом не находился, о нем раздумывал, в памяти начали возникать и все четче проявляться другие образы самых пожилых участников нашего казачьего сбора... Высокий, с благородным лицом и молодыми глазами... ну, как сказать после этого с т а р и к? Уже тогда ему было много за восемьдесят... жив ли? После всех испытаний, которые ему судьба уготовила. К тому времени, когда пошел в лагеря, у него было два докторских звания. В сознании почему-то осталось, что науки, которыми он занимался, связаны с авиацией, что был он кроме прочего практик, сам летал - может, потому, что помню его в кожаной летной куртке старого, ещё дореволюционного образца? Отсидел он по полной программе, теперь реабилитировали, но вернули пока только одну ученую степень: о возвращении второй он потом немногословно сообщит мне по телефону уже как атаману. «Для сведения.»

Можно ли таких людей забывать?

И я мучился, пока, наконец, не вспомнил: Дузь! Петр Дмитриевич Дузь.

 

А Сергей Алексадрович Павлов, тоже доктор наук, бывший боевой летчик, после ранения сильно прихрамывающий, но так и не бросивший летать на самолетиках "малой авиации", благо, что работа на одной из кафедр МАТИ хоть в этом отношении сохранила кое-какие преимущества... Лет через десяток я позвоню ему, чтобы расспросить о здравствовавшем тогда ещё "одноруком пилоте" Анатолии Агафоновиче Балуеве. О бесстрашном этом фанатике он сообщит мне подробности поистине удивительные, а когда спрошу, летает ли по-прежнему сам, скажет горько: решил бросить. Только что в очередной раз облетел Подмосковье, чтобы обновить заведённую несколько лет назад персональную карту разрушения уникальных мест прущими вширь дворцами с усадьбами и роскошными виллами… И старым чутьем разведчика понял: с земли не только следят. Готовы сбить. Коли полетит ещё раз, собьют.

Просто нельзя, грех не вспомнить ещё одного участника тогдашнего учредительного к р у г а: это ему из-под Парижа, из музея Лейб-гвардии Императорского казачьего полка девяностолетний смотритель Петр Иванович Дубенцев передал старинную шашку, которая лежала теперь на столе в углублении бывшего церковного алтаря. В журнале "Москва" только что вышла большая его документальная повесть о командарме Миронове, где кроме прочего впервые был полностью напечатан указ Свердлова о поголовном истреблении казаков, которое до сих пор деликатно называют "расказачиванием".

Длинноволосый, лобастый, с глазами, в которых сверкали отблески сжиравшего его внутреннего огня - остатка зарева Гражданской войны, Евгений Федорович Лосев и тогда, на первом собрании, и, сколько помню его потом, похож был на апостола скорби, невольно, уже одним своим видом зовущего к справедливому возмездию...

Знаю, что он, хоть был и старше, и опытней (это к тому, что я-то простосердечно считал: связался с мальчишками!), не возражал против того, чтобы атаманом избрали его. Не только намекал - открыто об этом говорил и даже обиделся, когда в конце концов "кликнули" другого...

Но вот спустя уж много лет, я думаю: потому-то его и не избрали, что был он как шпага прям и был непредсказуем, - как бы кукловоды казачества им потом управляли?.. Да и я к тому времени был как бы больше на слуху – а такой «мавр» и был нужен. 

Мирный кубанский каравай перевесил в конце концов донскую "вострую шашку", и в каком-то смысле это было, может, несправедливо, но символично: все мы тогда искренне верили, что наш "круг" станет началом мирного, а потому и непобедимого шествия долго остававшейся втуне казачьей идеологии самодостаточности и самоограничения, принципы которой как раз и предстояло нам окончательно сформулировать - перед угрозой безудержного, захлестнувшего безумный мир потребительства, или, как названа была потом переводная книга двух западных экономистов - "потреблятства".

 

Может быть, тут уместно также вспомнить девиз, который после мучительных раздумий оставила казакам наша эмигрантская элита в Чехословакии: "Слово. Меч. Перо. Техника."

Само собою, что Слово - как Божественное начало начал. Меч прежде всего - меч духовный. Перо - умение рассказать о прошлом и позвать в будущее. Техника - необходимость идти вровень со временем. 

Думаю, для Евгения Федоровича, как многие из нас, поверившего в грядущие перемены, было немаловажным прежде всего, кто окажется во главе "возрождения": донец или кубанец?

Мало того, что тех и других испытал Кавказ: перед первой мировою войной - Великой Отечественной - в Главном Штабе Русской армии считалось, что девяносто кубанцев стоят сотни донских казаков.

Но все-таки, все-таки: донцы-молодцы. Кубанцы - зас...цы.

И не им бы начальствовать в деле, как любят выражаться большие нынешние темнильщики, с у д ь б о н о с н о м.

Что я, в общем-то, атаманством своим совершенно блестяще и доказал...

 

…В первый день "старого" Нового года увидал в церковном календаре, что празднуем память Василия Великого, и в "Букваре" отца Феофила нашел жизнеописание: "святой, святитель, архиепископ Кесарии Каппадокийской, родился около 330 года в царствование Константина Великого в Каппадокийском городе Кесарии. В семье его родителей было десять детей - пять сыновей и пять дочерей, из них пятеро были потом причислены к лику святых: Василий, Макрина - образец аскетической жизни, оказавшая сильное влияние на жизнь и характер св. Василия Великого, Григорий, впоследствии  епископ Нисский, Петр, епископ Севастийский и праведная Феозва - диаконисса. В такой благочестивой христианской семье святой воспитывался в детстве. Первоначальное образование получил он под руководством отца, затем обучался у лучших учителей Кессарии Каппадокийской, где познакомился со святым Григорием Богословом, а позже перешел в школы Константинополя и слушал выдающихся ораторов и философов. Для завершения образования святой Василий отправился в Афины - центр классического просвещения."

Для чего об этом пишу?

Не для того ли, чтобы хоть кто-то из нас припомнил, где и в какой семье родился и вырос, как воспитывали его, чему учили и что из этого в конце концов вышло.

Что нам делать, если шли мы долгим путем заблуждений - хорошо, если  не кривыми дорожками...

Как нам быть нынче, на нашем печальном, почти невыносимо тяжком распутье?

Не стану говорить, что отдание памяти святому Василию Великому воспринял тоже, как знак: двумя главными целями своего атаманства я сразу посчитал воцерковление казаков и воспитание ребятишек.

Глаза боятся, руки делают - это больше о немереной работе физической, которая в воображении нашем представляется все больше горою высокой...

Но часто ли мы готовы к другому труду: г о р н е м у?

Постоянные размышления о нем в моей душе совмещались с тем, что мы привыкли называть "разбор полетов"... Почему это со мной произошло? Для чего?

Ничего случайного, как я тогда уже твердо верил, на белом свете не бывает.

В роли самонадеянного дона Жуана, призывавшего к себе давно застывшего в камне Командора на этот раз оказался я.

К этому времени вышел не только мой роман "Вороной с походным вьюком", в котором, как теперь понимаю, кроме прочего я неосознанно пытался не только пропеть гимн несгибаемому казачьему характеру, но и вернуть в нашу постыдно, если присмотреться, унылую жизнь мощную его энергетику, которую уже не одно тысячелетие вольный ветер то с гулом  катил по нашим скифским пространствам, то приподнимал над ними так высоко и надолго, что иногда уже казалось: а была она?.. Может, - не было?

… Остановлюсь на одной подробности, которой я тогда по ряду причин не придал особенного значения...

По заведенной ещё в ранней молодости, ещё на сибирской стройке, привычке просыпался я рано, обычно в пять, как правило - перед самым звонком будильника. Это всегда означало и бодрое, несмотря ни на что, настроение и хорошую рабочую форму. Если накануне, бывало, нарочно оставлял недописанной строку, которую вполне мог бы окончить вечером, то утречком она притягивала к себе, как магнитом... счастливые времена!

За эту минуту-другую перед звонком, к тебе и приходит продолжение неоконченной строчки, и тут же откладываешь её в памяти: сперва до размышлений над чашкой крепкого чая, потом - до времени, когда сядешь в кабинете за стол.

Чуть ли не в первый же день после того, как прошло наше земляческое собрание, эта первая утренняя строка явилась на каком-то едва слышимом полузагадочном фоне: тихо пофыркивали кони, раздавались невнятные голоса... Насмешливо и чуть грустно я улыбнулся полузабытым шумам: может, отголоски давних поездок на кошару к знакомым пастухам в нашем отрадненском Предгорье?

Постепенно фон этот сделался постоянным - проснувшись, я первым делом ловил уже не будущую строку, а как бы её шумовое сопровождение... Тоска? - думал.- Печаль из-за отлучения от родины?..

И вдруг однажды насторожился: да ведь это вовсе не кош с его мирным овечьим блеяньем, нет... В почти неслышимых звуках была различима четкость, временами как бы и строгость, а все набиравшее силы, хоть доносилось из далекого далека, тихонькое конское ржанье вдруг на полуноте захлебывалось, явно оборванное уздой во властной руке... да что же это, думал я, что это значит?

Ранней весной мне позвонил работавший тогда на Центральном телевидении в программе "Доброе утро" Володя Стефанов, предложил приехать для участия в передаче о казаках, я приехал. Сошлись мы с  первого рукопожатия, с первого, что называется, взгляда, дружим и нынче, а тогда взаимная симпатия и общая любовь к малой родине, к Кубани, он родом из Приморско-Ахтарска, настолько одухотворили нашу беседу, что, вернувшись домой, я до глубокой ночи отвечал потом на телефонные звонки по межгороду... откуда только мне не звонили! С каким волнением, как подолгу звонившие со мной разговаривали.

Иногда, жалея явно тощий казачий карман, я пытался напомнить: пощадите, мол, свой семейный бюджет! Звоните ведь не из соседнего дома - из Владивостока, с края земли.

-Да что такое деньги, ай бросьте! - радостно упрекал меня незнакомец.- Жаль, что про это вы не успели: казаки всегда считали, что деньги - помет дьявола. Я, можно сказать, всю жизнь ждал эту передачу, а, знаете, сколько мне? Наверняка вдвое больше, чем вам!

-А голос у вас, дай Бог вам здоровья, совсем молодой...

- Да потому что я – казак, я, наконец, дождался, вы понимаете?!

Как не понять!

Но любопытное дело: сразу же после нашей со Стефановым передачи утренние звуки настолько усилились, что я уже явственно различал и цокот копыт и как бы даже треньканье сбруи, и какой-то глухой стук, который казался мне ударом приклада о землю, а то и клацаньем затвора... разыгралось воображение?

Решил, что да, это оно - воображение, о котором часто говорим: мол, б о л ь н о е.

Разве непонятно, что на этой атаманской должности был я не в своей тарелке, нет - не в своей!

И я покорно слушал все эти шумы, стуки, цокот, погрякиванья...

Теперь мне стало казаться, что к моменту моего пробуждения во дворе у нас, на Бутырской, перед моим подъездом собирается некое конное воинство, выстраивается, чего-то ждет...

"Ладно-ладно, - обращался я мысленно к этому воинству. - Потерпите маленько, обождите!"

Поднявшись, чаще всего я о нем забывал и вспоминал только тогда, когда по казачьим делам оказывался перед входом в какое-нибудь учреждение...Тогда я вдруг ощущал, что за спиной у меня замерло это неизвестно как переместившееся сюда конное воинство: незримо сопровождало меня, а теперь будет ждать, когда я выйду обратно.

Иногда, перед тем как войти в подъезд учреждения, я оборачивался и даже ладонь, бывало, приподымал: мол, оставайтесь тут - ждите, мол!

Считал, что это как бы некая игра, которая меня, безусловно, поддерживала...

Так как дни были наполнены суетой, о сопровождении своем, об этом странном звуковом конвое, я, случалось, не вспоминал и чуть ли не стыдился этого, когда поутру снова вдруг слышал лошадиное фырканье...

"Ах ты! - думал. - Как же я вчера мог забыть о вас!.."

Несколько раз, когда звуки были особенно отчетливы, я порывался тут же быстренько одеться и спуститься во двор... мало ли?

Может, найдется какое-либо чисто бытовое объяснение всем этим звукам. А, может, может...

Но именно это меня и сдерживало: ну, едет крыша - и пусть себе потихоньку едет. Тихо-о-онечко!..

Незаметно.

А выскакивать начнешь, может случиться, что она обвалится уже с грохотом, нет-нет!

Так и не вышел я ни разу раньше положенного по предстоящему делу...

Но вот прошло полтора десятка лет.

В Майкопе, в половине восьмого утра мне позвонил Николай Затолокин, мы с ним теперь в одном Православном казачьем братстве во имя Архистратига Михаила. Знает, что ложусь рано и рано встаю.

- Леонтьич? - спрашивает. - А ты никогда не слышал про донской казачий разъезд?

- Н-нет вроде: а что за разъезд такой?

И Коля взялся рассказывать:

-Это где-то в районе Вешенской на Дону. Ночью стал появляться казачий разъезд из семи человек. В той ещё, царской форме… Сидят, допустим, рыбаки у костра, а они вдруг появляются и старший, урядник, спрашивает: чем, мол, тут занимаетесь? Зачем собрались?.. Да вот, мол, отвечают: рыбачим! А он: не время, ребяты, не время, а ну – айда по домам! То вот так на реке появятся, то где-то в другом месте. Иногда на дороге его встретят, этот разъезд: несутся как бы по воздуху, сантиметрах в тридцати от земли, а цокот ясно слыхать. И урядник опять: куда идете? Куда едете? Чем занимаетесь?.. Всем, конечно, не по себе: кто уходит, а кто и бежит. А потом нашлись ребята похрабрей: а вы кто такие? - спрашивают. Долго рассказывать, урядник говорит. Ну, да ладно: отправили нас на разведку, а были мы сильно уставши, решили отдохнуть и уснули. И сонных нас красные порубали. Никто нас не похоронил, никто не отпел... Так вот с тех пор и маемся! Эти и говорят: станица недалеко, обождете, пока мы за батюшкой съездим? Давай, урядник говорит: обождем. Привезли они батюшку, поговорил он с урядником, записал себе все имена. Отслужил потом по ним панихиду - перестал разъезд ночью появляться... ты никогда не слышал, Леонтьич? Тут в Майкоп приехал донской казак, который этот разъезд видал, найду его, позвоню тебе - ты не против?

Я трубку положил и вдруг пришло это воспоминание времен московского моего атаманства: а вдруг тогда было что-то похожее?.. Тоже собирались  погибшие казаки, кто не был похоронен, не был отпет. И сколько их было, сколько! Ведь это я хорошо ощущал: целое воинство.

Но я к ним так тогда и не вышел...

Всё-таки – почему?!

 

 

1990 год: ПОЗДНИЕ ВСХОДЫ

 

Первое, что я сделал, когда меня в 90-м «кликнули» атаманом московского Землячества казаков, - отправился на Ордынку хорошенько  рассмотреть, что осталось от находившейся издревле в столице казачьей слободки: ну, как же, как же – прежде остального надо восстановить связь времен.

Трудное дело!

Как оказалось, неподъемное.

На пустынном подворье церкви Успения Богородицы, стоящей на уголке Полянки и 1-го Казачьего переулка, нашел расшатанный деревянный ящик и через обросшую многолетней грязью старинную кованину в проемах окон позаглядывал сквозь давно немытые стекла внутрь - там виднелись хорошо знакомые очертания печатных станков. Говорили, что работавшая тут много лет типография уже начала переезжать, контора теперь находится в другом месте, но с вывозом оборудования хозяева пока не спешат.

Как неопытный танцор от печки, от церкви начал потом свой обход былых казачьих владений. По 1-ому Казачьему зашагал внутрь слободы в сторону  Ордынки, обошел петлявшие 2-ой и 3-ий Казачьи, а потом и всю слободу, но ничего «казачьего» кроме этих надписей на табличках с названиями переулков так и не нашел… Ничего ровным счетом! Никто не слышал о живших тут казаках ни в домах старой, в два этажа постройки, ни в многоквартирных теперь коттеджах, здесь и там сохранившихся под натиском ещё довоенного,  основательного многоэтажного жилья и скорого -  послевоенного…

Набрел сперва на израильское консульство с многочисленными, как когда-то стальные «ежи» под Москвой, металлическими загородками перед табличкой, извещавшей о днях и часах приема, постоял возле разверстого котлована с надписью на краю, что, мол, такая-то организация ведет тут строительство здания телекомпании НТВ, позадирал голову перед массивными громадами представительств бывших среднеазиатских республик: Узбекистана, Таджикистана, ещё, теперь уже не помню, каких…

Обойти слободу ещё разок?

Как это бывает, - на счастье…

Пошел наискосок между домами, ко всему вокруг снова приглядываясь и будто вслушиваясь в отголоски прошлого, которое, казалось мне, не могло бесследно исчезнуть…

Посреди одного из просторных дворов, стоявших друг к дружке лицом кирпичных зданий, две пожилые женщины сидели на низкой скамеечке возле старых ковров, ворохом наброшенных на почерневший от времени стол для пинг-понга, и я решил воспользоваться минутой их отдыха от домашних забот.

- Извините, что отвлекаю вас, но вдруг как раз вы-то мне и поможете, - уважительно поздоровавшись, начал на полушутливой просительной ноте.

Дружелюбие сработало как почти всегда безотказно.

- Что же вы будете стоять? – чуть ли не обеспокоенно заговорила старшая, очень почтенного возраста, но явно из тех, кто и в этом возрасте пытается натиску лет не поддаваться. – Если не очень спешите, присаживайтесь рядком, а мы, что от нас зависит…

И долго я просидел потом с ними на этой низкой скамеечке…

Выдавал я себя, да простится мне этот не такой большой обман, за историка-любителя. Что на ту пору знал, взялся о Замоскворечье рассказывать:  мол, недаром неподалеку отсюда и  Ордынка, и чуть подальше Татарская улица, а здесь – три сразу Казачьих переулка: была слобода, одна из нескольких, населенных выходцами с дальних окраин набиравшего силу Московского княжества. Так вот, они, живущие тут нынче, помнят ли хоть  что-то о казаках и, если помнят, то – что?

- Я-то почти всегда – о казаках, когда мужа покойного вспоминаю, - сказала старшая.

- Казак был? – спросил я, конечно же, с надеждой.

- Боже упаси! – воскликнула она чуть не со страхом.

- А почему тогда, извините, казаков вспоминаете?

- Муж был крупный ученый, - стала она рассказывать. – Работал на военных… был тогда одним из главных разработчиков артиллерийских снарядов. В конце двадцатых годов. В начале тридцатых. Испытания проводили недалеко от Москвы, и он всегда с полигона приезжал – ну, как выжатый лимон, в самом деле. Всегда энергичный, бодрый… сколько у него  наград было. А с испытаний вернётся: на себя не похож. Гляжу, чем-то  мучается… страдал страшно! Однажды разрыдался, я ладони от лица не могла оторвать… Боренька! – прошу. – Ну, объясни, что с тобой? Может, чем-то смогу помочь… А он: никто мне не поможет. Никто!.. А глядеть на это я больше не в силах. На что глядеть, спрашиваю?

Из тех, кого давно называют старухами, в ком якобы давно угасли все обуревающие мир страсти, она заволновалась вдруг так, что приподнятые руки  задрожали и упали на колени, в давно выцветших глазах блеснули слезы.

- Извините, - невольно сказал я. – Извините, пожалуйста.

- Мы с вами ни при чем, - сказала она, слегка успокоившись. – Дело прошлое: теперь об этом обо всем чуть не на каждом перекрестке. А тогда!.. Муж само собой подписку давал. О неразглашении государственной тайны. А тайна-то…

Опять замолчала, и мне пришлось потихоньку напомнить:

- И в чем она?

- Он мне рассказал в конце концов. Дело в том, что многие снаряды не разрывались. А у них был план, было правительственное задание. Ждать было некогда, и за таким снарядом сразу шел человек… или двое-трое. Приносили его и тут же начинали разбирать. И снаряды часто взрывались: или ещё в руках у этих людей или уже потом, когда они начинали их развинчивать, или что там… Никто почти не оставался в живых, а если оставались – оставались такими калеками… Донские казаки.

- Казаки? – пришлось воскликнуть. – Донские?!

- Специально возвращали на полигон из тюрем, из лагерей… Когда гибли те, что брали, он говорил, из «пересылки» в Москве. Потому что лучше них не было работников… шли и приносили эти снаряды. Кто-то взрывался у них на глазах… их же товарищи, а то, рассказывал муж, и родственники, а они снова шли и тоже взрывались. Потому что был план, его нельзя было нарушать. Однажды муж своей волей прекратил испытания, и его тут же обвинили во вредительстве, чуть не «загремел», как тогда говорили… Что ему было делать? Понимаешь, он говорит, отважней их нет, других я не могу брать – дело станет. Крики, плач… С другими. Охрана  начинает понукать, бить прикладами, а потом стрелять. Сперва – в воздух. А эти… Донские казаки. Перекрестился, говорит, и – пошел… вы понимаете? Муж, я знаю, оттого рано умер, что постоянно мучился… Вся грудь в орденах, а душа под орденами… Скончался от разрыва сердца. Сразу после войны: скоропостижно.

… Конечно же, у каждого из нас в памяти есть события, к которым по той или иной причине мы, участники их или свидетели,  постоянно возвращаемся.  И есть якобы случайное, вроде этого моего, почерпнутое из мимолетного разговора с кем-нибудь печальное знание, которое тоже годами не отпускает. Оно то уходит на второй или третий план сознания, вроде бы совсем пропадает, а то потом в какой-то момент внезапно вдруг возникает, да так ярко и так осмысленно…

Часто видится мне – уже как будто сверху, с высоты прожитых лет – на низенькой скамейке сидящая весенним днем посреди испепеленной временем казачьей слободы и мирно беседующая наша троица, и тут же, как внутренний взрыв, вспыхивает некий тугой эмоциональный толчок: какое там  «возрождение казачества»? О чем  мы?!

Короткая беседа с вдовой разработчика снарядов, у которой по вполне понятным причинам я не стал тогда спрашивать ни имени-отчества, ни фамилии, на долгие годы стала для меня неким духовным топливом, на котором работали грустные размышления о том, что когда-то с казачеством произошло и что происходит нынче.

Странное дело, странное…

Эти снаряды, которые взрывались тогда в руках у казаков, все продолжали  теперь взрываться во мне: иногда, казалось бы, в самый неожиданный миг – он мне потом надолго запоминался.

Так было однажды во время вечера в Доме литераторов, посвященного «Тихому Дону»…

Я был одним из устроителей, но как заядлый, «с дореволюционным стажем», заднескамеечник в неблизких рядах тихонько сидел в зале сбочка и с неким, уже давно не покидавшим меня грустным сомнением посматривал и на «батьку Мартынова» в белом кителе за столом «президиума» на сцене, и даже (о, простится мне это!) на блиставшую как всегда, неувядающую Элину Быстрицкую, как вдруг безмолвный удар, осветивший события давних лет, как будто  разрешил во мне некий затянувшийся, теперь уже давний спор…

«А не отправились бы вы куда подальше, ребятки! – пошел немой монолог. – Все,  кто уже столько лет морочит нам голову – все-все!.. Шолохов ли написал великий роман или не Шолохов – да какое по большому счету имеет это значение, если на самом деле это не книга – это щит, прикрывший от истребления народную элиту: казачество! Как говорил когда-то о казаках Велимир Хлебников: «дворяне Земли»!.. И пусть не Шолохов, пусть Крюков … пусть, как теперь некоторые считают, - Серафимович… Не все ли равно: написал это русский человек, в руках у которого не писательское перо было – меч духовный…»

Как это случается, вслед за этим личным открытием, для кого-то другого, что вполне естественно, значения не имеющим, тут же пришло другое: «Да почему же ты сдаёшь Старика?!.. Ну, наклепали на него, каких только собак не навешали, но глаза-то его ты помнишь?.. Смотрели столько лет на тебя из Вешенской эти печальные задумчивые глаза – ведь не из дыма-коромыслом, не из пира-горой, который «молодым писателям» пропаганда, предательница наша, тогда устроила. В час подлого безвременья смотрели на вас на всех будто из глубины времен…»

«Отстаньте вы от него! – пришло. – С одним вы носитесь, как дурень с писаной торбой: с американцем Ричардом Бахом, которому, видите ли, голос с небес, на берегу Тихого океана нашептал его «Чайку по имени Джонатан Ливингстон»… А почему чуть раньше, в другом краю – на Тихом Дону честный молоденький писатель не мог расслышать плача Божией Матери по невинно погибшим и все продолжающим погибать?.. Да ведь духовный щит, который удалось ему поднять тогда над Россией, на самом деле и есть – щит Господний»

Никому другому невидимое это маленькое происшествие со мной, это событие моей внутренней жизни, в несколько секунд возвело тогда во мне некое подобие духовной крепости, со стен которой я потом терпеливо наблюдал и все, пока Бог дает, продолжаю наблюдать и слушать и все эти несмолкающие крики пытающихся унизить Писателя, и ритуальные заклинания записных патриотов, ряды которых надежно скреплены все теми же бывшими функционерами ЦК ВЛКСМ и ЦК КПСС, для того нас давным- давно взахлеб поившими в Вешенской, чтобы никто из нас, незапланированных, не дай Бог не сподобился тогда по душам поговорить с Михаилом Александровичем. Что делать!..

Сколько было о Шолохове в те годы снова писано и снова говорено, но меня всё больше интересовало одно: верующий он был?.. Ну, не может быть, что – безбожник!

Размышления эти часто возникали тоже как бы вторым планом, что делать: я ведь вольный художник, а не настырный исследователь. Но иногда это подступало к душе так настойчиво, что впору было родным Михаила Александровича писать на Дон либо разыскать в Москве: мол, подтвердите.

В такие минуты особенно сожалел, что так и не познакомился с сыном Шолохова,  Михаилом Михайловичем: а ведь была у меня такая возможность, была!

В самом начале девяностых, когда я ещё «казаковал», оставаясь у «батьки Мартынова»  заместителем «по культуре и внешним связям», в Краснодаре  проходил совет атаманов. Поселился я не вместе со всеми, не в гостинице – давно живущий в кубанской столице родной брат Валерий как бы на полушутке сказал, что «не поймет» меня, если не поживу у него. Потому-то в Дом офицеров, где должен был состояться совет, я примчался чуть не последним. Зал уже был набит как добрая подсолнечная шляпка бывает набита семечками, и все же, торопясь к месту, где сидели москвичи, я невольно приостановился, увидав такой знакомый затылок – ну, чисто шолоховская «потылица»: и прическа, и уши, и даже полуповорот головы над плечом…

Надо будет обязательно подойти, мелькнуло: Шолохов-младший, преподававший в Высшей школе милиции кандидат философии, в то время «атаманил» в Ростове: были, считай, коллеги, считай – сподвижники… Но разве на таких многолюдных и шумных сборищах живешь по своему плану? Уж непременно кто-нибудь навяжет тебе совсем иной, обстоятельства так закрутят, что выберешься из них, наконец, как в детстве, бывало, из омутка выплывешь: почти без сил.

Пришлось довольствоваться тем, что уже в Москве позвонил хорошо знакомой Наталье Калининой, дочке писателя Анатолия Калинина, автора знаменитого «Цыгана», начинавшего когда-то в нашей  Отрадной литсотрудником районки «Советское казачество». Наташа, мол, не могла бы у папы узнать: Михаил Александрович был – верующий?

Тут, пожалуй, надо сказать, что Наталья, профессиональный переводчик с английского, в свое время имела, как говорится, неосторожность ступить на отцовскую стезю: начала писать прозу. Это сам Анатолий Вениаминович и рассказал мне об Отрадной, когда позвонил однажды в редакцию «русской советской прозы», которой я тогда заведовал в издательстве «Советский писатель», и по-дружески попросил самому прочитать дочкину рукопись и честно сказать: стоит ли с ней «соваться» в большую литературу?

Я прочитал, решил – стоит, пытался, как мог, Наталье подсобить…

Но не такая уж русская и не совсем советская «проза», несмотря на благорасположение «заведующего», по-прежнему  Дон встречала в штыки, по-прежнему… «Русская Вандея», чего там!

Наташа всё видела и все понимала, но в голосе её, когда теперь позвонил, тем не менее слышался, слышался холодок…

- Если он шестилетним мальчиком пел в церковном хоре в Москве, - начала почти строго. – Если часто об этом и очень тепло вспоминал, когда с папой встречались… то, как вы думаете?!

И не оставлявший сомнений как бы поучительный, даже слегка высокомерный, пожалуй, тон её прозвучал для меня не земною – небесной музыкой…

Потому-то однажды я решился.

В Союзе писателей России шла встреча с «героями Шолохова», как было объявлено, и с его родственниками… Может, у меня такая «планида» - запаздывать?

Когда пришел туда, каждый из гостей был окружен плотным кольцом почитателей Михаила Александровича. Кого-то видел впервые, зато других – в основном чиновников из правления Союза «на Комсомольском» - знал слишком хорошо, и задавать вопрос, не только для меня сокровенный, при этих литературных завсегдатаях, только и ждущих банкета в конце каждого подобного торжества, очень мне не хотелось.

Переходил от кружка к кружку и мучился, а потом вдруг пришло: да в чем дело?

Попрошу сейчас слова у начавшего вести вечер Юрия Серафимовича Мелентьева, самого, пожалуй, приличного из непотопляемых этих функционеров, недавнего ещё министра культуры СССР: перед первым Большим кругом Союза казаков России звонил ему, просил помочь с общежитием для тех, кто приедет из провинции – отозвался он очень горячо. Попрошу слова и прямо так и начну: почему никогда не говорим о главном? О православной вере Михаила Александровича, которой, несмотря ни на что, он не изменил, о явной Божией помощи ему… как там встарь? «Не мне, не мне, но имени Твоему…» Уж он ли это не понимал?

И я все тянул и тянул руку, но министр, как и разведчик, видимо: и в отставке продолжает тянуть профессиональную лямку…

Явно подбадривая меня взглядом, Юрий Серафимович четко давал очередное «слово» исходя из «табели о рангах», а, может, - согласно заранее заготовленному списку, и они там один за другим подолгу толкли и толкли воду в ступе.

А во мне вдруг опять будто сдетонировал заряд, вызванный давним теперь, предавним взрывом снаряда в руках у донского казака на секретном том полигоне под Москвой...

Волной подняло из кресла, толкнуло к двери, распахнуло створки…

- Куда ты?! – посочувствовал мне в спину Мелентьев. – Хотел дать слово первому атаману…

Но я уже осторожно прикрыл дверь.

…Участковый милиционер, к которому я забрел в один из своих походов по бывшей казачьей слободе, тогда, в 90-ом, оказался сибирским немцем, мы по душам разговорились, и он вдруг тряхнул ладошкой, рывком поднялся из-за стола:

- Чего уж!.. Скажу вам правду: вы опоздали. Все, что там было или что ещё можно освободить, уже расхватали: что под магазин, что - под офис. Что вы хотите: центр Москвы. Вот только при церкви…

Достал из сейфа ключи, позвал за собой, и мы с ним долго ходили по длинному, с высокими потолками, просторному зданию рядом с храмом: потом уже я узнал, что устроитель церкви, богатый купец, выговорил себе право полвека занимать этот дом под собственное жилье, и только после он должен был отойти под нужды причта.

- Вот и займете тут одну из комнат под ваше правление, или как там оно у вас, - советовал мне добрый человек, которому я, как всякий казачок-хвастун, само собой успел рассказать: когда-то уже давно теперь сподобился, мол,  написать роман о «ментах» - «Пашка, моя милиция», за что получил от министра МВД и грамоту, и почетный знак «Отличника»…

Но не это, не это наверняка произвело на него столь выгодное для меня благотворное влияние – скорее всего откровенный рассказ о живших в Кузбассе, высланных в Сибирь в начале войны «морозоустойчивых» немцах, со многими из которых был не только хорошо знаком – крепко дружил. 

И молоденький участковый распахивал передо мной одну дверь за другой:

- Посмотрите, какое богатство, посмотрите! И никто пока сюда…

- Вы уж, и правда, никому не показывайте! – попросил я не только на дружеской – прямо-таки на братской ноте.

И точно также, как сказал бы мой старый товарищ, хирург Витя Райх, неоднократный герой моих сибирских писаний, новый доброжелатель мой,  построжав лицом, чуть не с оттенком обиды произнес:

- За кого вы меня?..

Но вовсе не желание «расширить жилплощадь» атаманского правления  Московского  землячества казаков за счет будущего церковного прихода заставило меня обивать пороги Патриархии в Чистом переулке – вовсе не оно, нет.

Время это, как многое, запомнилось мне отрывочно, но некоторые детали до сих пор помнятся ну, до того ярко!

Нынче отец Матвей( Стаднюк) – настоятель церкви Богоявления, которая чуть ли не больше известна в Москве как никогда не закрывавшаяся Елоховская: старая интеллигенция шла туда послушать её великолепный хор, с которым пели и знаменитый в ту пору «бас» Пирогов, народный артист, и всеобщий любимец «тенор» Козловский… Думаешь задним числом: а, может, многие из москвичей на самом-то деле шли туда не только для того, чтобы усладить свой слух – шли помолиться?

Но в то, о котором речь, время отец Матвей исполнял в Патриархии некие обязанности, которые включали в себя и решение о передаче церкви Успения Богородицы мирянам.

Для начала он и раз, и другой вернул все принесенные мной прошения, потому что они якобы не так были составлены, потом, когда я привел их в должный порядок, последовал другой этап:

- Для Господа едино, будут ли ходить в храм Божий кавалеристы, о которых вы так печетесь, или другие верующие, - негромко наставлял меня отец Матвей, и я невольно прикладывал ладони к груди:

- Не кавалеристы, батюшка, - казаки! Эта церковь всегда принадлежала казакам, жившим в слободе рядом. Ведь недаром и стоит она на углу переулка, который называется 1-ый Казачий. А там есть ещё и 2-й Казачий, и третий…

Но в следующий мой приход отец Матвей снова упрямо называл казаков «кавалеристами»…

Может быть, из-за своего украинского происхождения он испытывал некую антипатию к казакам и для этого были свои невольные причины, как говорится?

За несколько лет перед этим, в Польше, я впервые услышал о живущих там потомках «коронных» казаков. Дело было в Гайнувке под Белостоком, где мне помогли, наконец, найти могилу Василия Карповича Карпенко, мужа родной сестры бабушки по материнской линии, моей крестной, - одним словом, деда, хоть и не кровного, воевавшего в «казачьих частях» и погибшего за год до конца войны, в марте 44-го…

После того, как на братском кладбище в центре городка положил на его могилу цветы, с корреспондентом «Правды» Олегом Лосото, помогавшим мне в поисках, и с партийным секретарем Белостокского воеводства – стыдно мне, стыдно, что фамилия его затерялась в записной книжке и в моем рассказе «Славянский ответ» он был назван потом только по имени, Миколай, - так вот, зашли с ними в православный храм заказать молебен о упокоении души раба божия Василия и поставить свечу, а после, когда вместе залюбовались несколько необычной красотою церкви снаружи, Олег вдруг сказал мне:

- На архитектурном конкурсе, который проходил тут несколько лет назад, этот проект был назван лучшим и получил престижную премию. Но ты видишь первую и последнюю церковь, которую по нему построили. Православные иерархи решили больше таких не возводить…

Конечно, я удивился: мол, почему? Слишком дорого?

Лосото кивнул в мою сторону и дружески подмигнул Миколаю:

- Объяснить ему?

И Миколай рассмеялся:

- Можно, можно!..

Выпито нами вместе было уже достаточно, отношения позволяли, и Олег заговорил прямым текстом:

- Не то, что слишком дорого, нет… Она имеет явно современную, скажем, - европеизированную форму и такую церковь и легче у православных отобрать, и проще потом под костел приспособить…

- Отбирают? – спросил я. – Католики?

- То так! – сочувственно подтвердил Миколай. – Так.

- Надо его познакомить с поэтом Виктором…

И снова мне приходится извиняться…

В одной из статей обо мне, опубликованных в преддверии «круглой даты», 70, майкопская журналистка Валерия Ломешина, человек творческий и с фантазией, написала, что география моих творческих интересов – Северный Кавказ, Москва, юг Западной Сибири – напоминает старинный адыгский стол  на трех ножках, анэ, который перед гостем ставят и нынче – теперь уж, правда,  больше ради экзотики… Но при нынешнем, всё усложняющемся в России быте невольное продолжение скифских традиций обходится всё дороже: не только в смысле материальном. На три дома, считай, разбросаны нужные бумаги, на три дома разложены настольные книги – при характере, явно отличном от натуры записных архивариусов, где тут уследить за порядком!

Только и помнится, что фамилия польского коллеги: на «эс»…

- Хороший поэт? – спросил я у Лосото.

- Это само собой, но дело не в этом, - стал объяснять Олег. – Он коронный казак и теперь возглавляет комитет, который отстаивает православные церкви, не дает их захватывать…

- А что значит «коронный казак»?

- Когда Хмельницкий договорился с Москвой, часть его казаков осталась верными польской короне…

Сжатыми кулаками Миколай потряс возле груди:

- Кревь казацка и польска кревь… о, то серьёзные люди!

- Представляешь, каково ему теперь, Виктору? – продолжал Олег. – Да и не только ему. Им всем.

- И много их, коронных казаков?

Лосото не без грусти улыбнулся:

- Не так много. Но ведь Миколай сказал: люди особенные.

- Твердо, твердо! – поспешил поддержать Миколай.

- Представляешь, как у них душа рвётся?

Я только руками разводил:

- Да-а, слушай! А я ведь и не знал о них. О коронных казаках…

Лосото опять грустно улыбнулся:

- Я тоже сперва не знал.

Невольно вспоминая тот наш разговор в Гайнувке под Белостоком, я потом думал: мало ли!.. Может, у отца Матвея – свои, прошу простить, заморочки. Что там ни говори – «западенец»! И это так или иначе припоминается о Хмельницком – шевченковский стих: «Богдане, Богдане! Неразумный ты сыну! Зачем москалям продал Украину?»

Однажды в зимнюю пору опаздывал к назначенному отцом Матвеем часу, уже на уголке Пречистенки и Чистого переулка поскользнулся на припорошенной снегом наледи под водосточной трубой, упал на правую руку, которая почти всегда была без перчатки, носил её по привычке в левой, и  хорошенько раскровянил себе ладонь.

Приводить себя в порядок – безнадежно опоздать, и я на ходу то носовой платок к руке прикладывал, а то потом кровь слизывал  и всё мчался и мчался. Прибежал тютелька в тютельку, небольшая очередь, зная порядки отца Матвея, понимающе меня пропустила.

В очередной раз вроде бы незаметно слизнул кровь - отец Матвей спиной ко мне уходил к столу. Но вот обернулся и скучно так, почти тоскливо сказал:

- Опять вы!.. А я ведь уже сказал, что для Господа едино: или остальные миряне, или – ваши кавалеристы.

И я – «взрослый дядька», казачий атаман - неожиданно для себя горько заплакал и быстро пошел к двери...

Вскорости в Патриархии я вдруг узнал, что отец Матвей Стаднюк – близкий родственник писателя Стаднюка, автора широко известного романа «Война»… да только ли, только ли!

Стаднюк тогда ещё оставался секретарём Союза писателей СССР, и я понесся к нему как на крыльях.

- Иван Фотиевич! – по сыновьи просительно начал ещё от порога. – Только вы сможете помочь, только – вы!

Рассказать тут ещё одну маленькую историю?

В начале семидесятых на Рижском взморье, в доме творчества в Дубултах мы познакомились с поэтом Григорием Поженяном и настолько сошлись, что в душевных разговорах между нами не стало запретных тем, и как-то Григорий Михайлович – Гриня, Гриша, Григор – в своей несколько экзальтированной манере, чуть не на громком крике, заговорил:

- Да, папа у меня армянин, а мама еврейка, но у меня есть и русская мама, ты это знаешь, которая спасла меня во время войны. Я фронтовик, что ты хочешь, а это каста особая. С Иваном Стаднюком мы – идеологические противники. Но оба – фронтовики. Считай, окопники. И я никогда не продам Ивана. И твердо знаю, что он меня тоже никогда не продаст!

Лет через десяток я оказался в одном купе с Иваном Фотиевичем: в мягком вагоне ехали на Дни литературы в Кузбассе. На столике лежал свежий номер «Огонька», я попросил у Стаднюка, с которым только что познакомились, разрешения полистать журнал, первым делом наткнулся вдруг на большую подборку грининых стихов и простосердечно воскликнул:

- О, как хорошо!.. Анатолий Владимирович чуть не на разворот Поженяна дал!

Иван Фотиевич молча пошевелил губами, как будто что разжевал, потом на особенной какой-то ноте негромко сказал:

- Софронов – фронтовик. А фронтовики люди особые. Мы с Поженяном  по-разному думаем. О многом, скажу… Но он фронтовик. И я его никогда не сдам. Как и он меня…

Братцы, братцы!..

Или – отцы?

Отцы наши!..

Как же мы все вместе сдали страну?!

Может, они теперь уже о т т у д а, с горних высей, потихоньку наблюдают за нами за всеми, снова договорившись…

Но как быть нам?

Терпеливо ждать, пока не присоединимся к ним?

Моему поколению осталось уже недолго.

А детям нашим и внукам?

Но мы сейчас о другом…

Опять долго жевал тогда губами Иван Фотиевич. И глаза его были печальны, и, казалось, само широкоскулое лицо было скорбно.

- Это хорошее дело – казаки, - сказал. – Ты держись. Молодцы вы!.. Да только вот что: помочь тебе ничем не смогу.

- Уверили, что родня, - пришлось мне вздохнуть.

- Что правда, то правда, - и чуть горько, но вместе с тем как бы уже гордясь и своим характером, Иван Фотиевич продолжил. – Только он из всех  наших  Стаднюков… не скажу, самый вредный. Но самый несговорчивый, это точно. Бывает, себе перечит, и правда. И только сам с собой и может договориться – мы все это знаем, и никто его никогда ни о чем не просит. Слово тебе даю: бесполезно.

Потом уже, когда моя «разведка» в Патриархии стала работать ещё тоньше, ещё тщательней, доброжелатели из священников потихоньку сообщили «подпольную кличку» отца Матвея: то ли «тянульщик», то ли «резинщик» - как-то так, теперь уж не помню… да и зачем о добром человеке, зачем это помнить.

Поднаучили меня и строению речи в беседах с ним: знаю, мол, как это непросто, понимаю, каких усилий вам стоит, вовсе не тороплю, да что вы – сколько угодно готов спокойно и терпеливо ждать.

- Ваши бумаги на подписи у Святейшего, - сказал он, наконец. – Ещё чуть-чуть обождите, ещё чуть…

И я потерял было бдительность:

- Недельку-две?

Отец Матвей внимательно посмотрел на меня и еле слышно сказал:

- Два-три месяца.

И я поехал на Кубань, «до черкесов»: то, что не брошу начатый накануне  перевод адыгейского романа как бы входило с моей стороны в условия «атаманства»…

О, это непростое занятие!..

Начиная с того, что само это слово - «перевести» - автор и переводчик уже толкуют по-разному.

Подстрочный перевод небольшой повести моего адыгейского кунака был так небрежен, а вся «фактура» её на фоне стремительных перемен в России и на Кавказе так безнадежно устарела, что мне ничего больше не оставалось, как крепенько надо всем этим поразмышлять и написать роман – а как же, само собою уже роман, - заново.

Легко, однако, сказать.

Даже это маленькое предложеньице, конечно же, с головой выдает во мне застарелого сибиряка. Ну, да ведь не самое ли это интересное в нашем деле:  с о п р о м а т, который я никогда как предмет не изучал, но всю, так получилось, сознательную жизнь, преодолением с о п р о т и в л е н и я  м ат е р и а л а  занимался, и это всегда было самое, какое только может быть для настоящего профессионала, увлекательное, непреодолимо увлекательное занятие. Тем более такого щедрого и благодатного по природе и такого трагического из-за поворотов народной судьбы материала, как история адыгов… Братья!

Даст ли мне Господь время высказать вам все благодарные слова за все то, что мне за это время открылось и чему самые благожелательные из вас и самые мудрые меня  научили?

Ведь всю жизнь мы только учимся говорить правду: разве это не так?

Куда деваться: «Сказание о Железном Волке» из материала заказчика, суконным языком выражаясь, выковано было, образно говоря, конечно же, на нашем мастеровом, чумазом Запсибе, но вовсе не кунак, совсем теперь от гордости раздувшийся, был настоящим его д а в а л ь щ и к о м: все вы, кто одалживал мне редкие книги или что-то удивительное, почти фантастическое, рассказывал; все вы, с кем часами расхаживал по аллеям санатория «Кавказ», где подолгу тогда работал, собирал в лесу мелкую грушу-дичку или в два кулака яблоки в заброшенных, посреди уремного леса, черкесских садах; с кем сидел за беседой у пастушеского костра в горах под Фиштом или на скамеечке в парке над Белой – спасибо вам, мудрые адыгейцы, спасибо, достойные черкешенки!

Всем, всем.

Но снова мы отвлеклись…

Вернувшись в Москву, я сразу же позвонил отцу Матвею, и по тону его, каким он сказал, что через три дня я смогу забрать у него подписанное Святейшим свидетельство о передаче церкви Успения Божией матери казакам, понял, что оно уже лежит у него на столе.

Положил трубку, и во мне вдруг возникло странное и счастливое ощущение чего-то сокровенного, объединившего вдруг времена и судьбы, в том числе – и мою собственную… Ощущение это с благодарностью помню до сих пор. С безмолвной печалью улыбался, а в голове проносилось: ну, вот, мол, вот!.. Богородица и это управила, с возвращением казакам когда-то посвященной Ей церкви. И Шолохову, Михаилу  Александровичу, почти мальчишке тогда, конечно же, именно Она помогла поднять щит духовный над бедным своим народом, всё погибавшим от снарядов, которые продолжали взрываться в руках у него на истерзанной недругами, и нами самими, простодырами, нашей грешной земле…

 

 

2009-2010, Майкоп

 

 

 

***

Горит лес Иркутской области

 

Сколько помню себя, везут с родной моей Иркутской области лес вагонами и машинами - кто во что горазд… До строительства Братска здесь, в буквальном смысле, на многие тысячи километров стоял многовековой, реликтовый, а стало быть, и кондовый красавец - лес. Деревни рубили леса мало, ибо были невелики, брали только столько, сколько необходимо. Здесь и рыбы, ягоды, грибов, кедровых орехов, зверя тоже было  великое множество, но деревенский мужик лишнего не брал. Без всякого образования понимал, что раз Создателем это ему дадено, то надобно беречь. Глядя на величавую кормилицу Ангару, много раз осенял себя летучим крестом сибирский мужик, творил молитвы ко Господу за ниспослание такого изобилия природного. Дети по Матушке-Сибири рождались крепкие, на радость родителям. Тут ведь невольно вспомнишь про сибирские полки, прогнавшие супостатов-фашистов из-под самой Первопрестольной. Ведь кого из сибиряков на войну призвали? И кто они? А они - охотники, добытчики, промысловики… Такого не надо учить, как стрелять, он и так белке в глаз попадает. Это фашист сразу почуял нутром на себе, и побёг…  

Про строительство Братской ГЭС написано, переписано огромное множество материалов. Среди всего этого достаточно прочесть великие и воистину праведные литературные труды Великого русского писателя Валентина Григорьевича Распутина, и тогда даже не многое, а действительно всё станет ясно…

 Я живу в родном городе Братске и вижу, как повально уезжает с родных мест молодёжь по причине известной: попросту нет работы, нет развития города.  Один из бывших мэров нашего, в прошлом овеянного славой города, сказал: «Я знаю, что из десяти молодых людей, закончивших школу, в Братске остаётся лишь один». Это горькая правда… С детства, глядя на множество лесовозов, поездов с лесом, мне казалось, что мы весь мир снабжаем этим всегда востребованным сырьём. Его нещадно рубили, но его было настолько много, что казалось - он никогда не закончится. Зимой было морозно и тихо, ветра почти не было. Лето было, как в сказке: и дожди вовремя, и никакой засухи не наблюдалось даже близко. И это всё он, вековой лес, оберегал.

Но шестьдесят лет страшной вырубки привели к тому, что у нас в Сибири и засуха перестала быть редкостью. Люди на дачах всё время поливают картошку, ведь другого выхода нет: надо спасать урожай…  Но разве можно сравнить такую поливку с дождём? Нет, нет и нет! «После дождя в огороде всё как на дрожжах растёт», - говорят в народе, и это истинная правда.

В нынешнем 2016 году страшно горит тайга, она теперь каждый год у нас горит. Говорят даже, что «чёрные лесорубы» специально её поджигают низовым способом, чтобы потом деляну «за так» забрать. А местные организации «воруй лес» (слово, которое опять же пошло от народа) жгут отходы в виде опилок и горбыля прямо вблизи и даже в черте города. Об этом у нас ведомо всем, но до гражданского общества нам ещё очень далеко.

Чиновникам вообще очень повезло, что они так бездарно руководят, и им ничего за это не бывает. Но повезло им именно тем, что наш сердобольный народ трёхжилен и из века в век вынослив и терпелив…

Вспоминаю, как раньше на рынках полным-полно продавалось черники, голубики, брусники, клюквы... А сейчас далеко нередки стали года, что и грибов на рынке не сыщешь, не то что ягоды. Те ягодники, где мы раньше собирали чернику, повыгорели. Иркутская область у нас огромаднейшая  (возьмите карту, поглядите), и леса в ней по-прежнему много. Вот как щедро одарена земля сибирская, сторона байкальская. Поэтому люди садятся в автомобили, едут по нашей необъятной родной области и всё же отыскивают этих самых грибочков и ягодок. Местами всё повыгорело, а местами кое-что осталось: дождичек спас. Вот и едут сибиряки наипользительную пищу для нутра собирать.  Я тоже уж который год с сыном едем в дали дальние за грибом, да даже и там не всякий раз найдёшь гриба-то, вот какая оказия…

Самым промышленным городом Иркутской области был Братск, но это всё в прошлом, и ведь это почти по всей стране такое. Это и не диво-дивное  вовсе: вся страна на грани развала была.  Слава Богу, во всех православных храмах, каждый день идёт молитва о Богохранимой нашей России… 

В это лето в Качукском районе разбился самолёт Ил-76.  Страшная трагедия, экипаж опытный, но тайга горит так, что на сотни километров ничего не видать. Когда пропал самолёт, тушивший тайгу, многие предположили, что, скорее всего, «борт» врезался в сопку, и это предположение вскоре подтвердилось. Губернатором Иркутской области Сергеем Левченко 4 июля был объявлен днём траура.  

Из-за пожаров уж который год мечутся по тайге медведи и лоси, перебегая трассы прямо средь бела дня. Гибнут тут мелкие зверушки, а о муравейниках и говорить нечего. Невольно вспомнишь фильм «Не стреляйте в белых лебедей». Там по сценарию сволочи сожгли один муравейник, и то какая жизненная трагедия разыгралась. А тут гибнут, думаю, уже миллионы муравейников, ягодных, грибных первозданно красивейших мест…

Раньше повсюду в городах высаживали тополя да берёзы, и далеко не везде были посажены акации. Вот эти самые тополя каждый год подкидывают нам пух. А уже давно подмечено, что, видя эти невесомые летающие субстанции, у многих детей и даже взрослых чешутся руки непременно их поджечь.  В нынешнюю засуху и страшенные пожары, всё же была надежда что не станут люди поджигать окутавший весь город тополиный пух, нет, нет и нет. Хоть весь город был затянут дымом, пух поджигали, и бедные экипажи пожарной помощи, носились по всему городу и тушили загоревшийся пух. У меня возле дома тоже его подожгли, загорелся забор, была реальная угроза дому, да и сгорело из-за поджога этого легковоспламеняющегося вещества домов, думаю, немало, а ведь это страшное горе - остаться без жилья.

Можно проводить в школах мероприятия по предосторожности с огнём, но этого ничтожно мало, нужно, как встарь, встать всем миром против бедствия.

Я шёл по своему родному посёлку Гидростроитель и видел обожжённую тополиным пухом землю. До этого там росла радующая глаз зелёненькая травушка-муравушка. Нынче же эта трава где повыгорела, а где и стала жёлтой. Вчера мама принесла мне на работу горячего супа и сказала, что молится Богу, чтобы послал нам, грешным, дождика, молились об этом и многие жители нашей Иркутской области. И сегодня, четвёртого июля дождик пошёл! Авиационной техники для тушения пожаров ещё, видимо, долго не будет хватать, а потому нас, как и встарь, спасает от засухи дождичек.

Помню, тётя Дуня рассказывала: «Ране, коды на деревне засуха, старухи берут младое племя внуков, да к церкви идут, становятся на колени с детьми и молятся Богу. И вот, веришь, Толик, посылал Господь дожжик-то». 

Глядя на сегодняшний долгожданный, прямо святой дождичек, думалось о многом. Весь июнь поливавши картошку и видя, как медленно она всходит, на душе было неспокойно. Зарплата моя сторожевая - восемь тысяч, потому-то надёжа большущая на картошку.  Почему не иду на более оплачиваемую работу? Да потому, что уже за пятьдесят, плохое здоровье и зрение. Вредный стаж сварщика выработать не успел по причине развала завода, потому пенсию не заработал. Ну, да я не жалуюсь, многие и того хуже живут…

 Но контраст резкий - это точно, и его ощущаешь сразу, как только выйдешь на улицу: по дороге едут множество иностранных дорогущих авто, много в городе и шикарных частных домов. Страна контрастов, ну да и это ещё не беда… Читаю сейчас Бориса Можаева, известного в своё время советского писателя. И есть там такой интересный сюжет: идёт колхозное собрание, старик пенсию колхозную требует, а ему, сердешному, уж девяносто…  И ведь не дали. Сказали, что, мол, ты был кулаком,
 хорошо жил, мы тебя раскулачили и в тюрьму, значит, определили. А в тюрьме-то тебя ещё и кормили тем, чего мы, работая в колхозе не видали, - хлеба, стало быть… 

Ну да ладно, лично мне грех жаловаться, многие люди живут гораздо хуже моего, только невольно вспоминается молодой Братск, когда, несмотря на трудности, жили весело и счастливо. Ведь воспоминания даны нам свыше, что-де человек, помни, что смертен ты, и что оставишь после ухода своим внукам. Выгоревшую тайгу или сказочный добрый лес. Банально конечно, скажут многие… Ну и пусть говорят…

 

Анатолий Казаков

(Братск)

***

«Дружба крепка не лестью, а правдой и честью»

 

    Тулунчанина Николая Васильевича Терещенко с Валентином Григорьевичем Распутиным связывала многолетняя искренняя дружба. И неудивительно: Николай Васильевич – человек разносторонний, влюблённый в жизнь, в свою малую родину, открытый для общения с творческими людьми. Охотовед-биолог, предприниматель, меценат, экстремал-путешественник – это его жизненные ипостаси, с которыми он идёт по жизни. Имеет звание Академика Ганноверской академии естественных наук. Награждён медалью имени Альберта Швейцера в знак признания его морально-этических качеств и выдающихся заслуг как учёного и специалиста в области выживания человека в экстремальных ситуациях. У Николая Васильевича множество друзей во всех уголках земного шара. Но дружба с Валентином Григорьевичем – это особое, трепетное, уважительное, памятное отношение к выдающемуся писателю. И как говорится в пословице: «Дружба крепка не лестью, а правдой и честью». Именно такая дружба и была между Валентином Григорьевичем и Николаем Васильевичем.

 Об этом – в  воспоминаниях Н.В. Терещенко:

Эдуард Анашкин,

член Союза писателей России.

 

   «Познакомился я с В.Г. Распутиным в 2003 году. Валентин Григорьевич с иркутскими поэтами Владимиром Петровичем Скифом и Василием Васильевичем Козловым приехали с творческим визитом в город Тулун. И тогда мои друзья Скиф и Козлов познакомили меня с Валентином Григорьевичем лично. Понятно, что заочно –  по их рассказам и  произведениям – Валентина Григорьевича я знал, а здесь состоялась личная встреча. Они остановились у меня на базе отдыха «Казачка Ия». Мы много времени проводили вместе в разговорах, разъезжали по Тулунскому району. И, как в народе говорят: приглянулись друг другу. Валентин Григорьевич что-то во мне увидел для него интересное. Меня поразила в нём скромность, замкнутость, застенчивая, человеческая улыбка. Разговоры в основном велись о политике, о жизни, о работе. В своих рассуждениях и высказываниях он был неординарен, в отличие от некоторых людей, которые, как попугаи, повторяют чужие слова, пытаются подладиться, подмазаться  к политикам. А у него своя линия, своё мнение и понимание в тех или иных вопросах. Он не умел хитрить и притворяться. Не опасался говорить своё мнение.  И меня это подкупало. Я  к нему отнесся с большим уважением. В жизни я человек любознательный и любопытный и мне интересны были его взгляды на жизнь.

   Во время этого визита нас пригласила директор школы села Едогон Надежда Сазоновна Зыбайлова на мероприятие районного патриотического клуба «Красный квадрат». Приехал я за гостями на базу отдыха часиков около девяти. И тогда подметил, насколько Валентин Григорьевич бережлив к одежде и обуви. Он вышел из здания, где они расположились, достал из пакетика небольшую сапожную щётку и аккуратно с обувным кремом почистил чёрные туфли. Это, во-первых, армейская привычка, она даёт о себе знать, ведь Валентин Григорьевич служил в армии. И просто аккуратность человека – ведь он будет встречаться с людьми и туфли у него должны быть чистые.  И тогда я подумал: «Надо же, насколько он аккуратен в словах, в действиях, в жизни, настолько он аккуратен в пользовании одеждой и обувью». Одевался он скромно. На нём была скромная рубашка, скромный галстук, скромный костюм, скромная обувь. Ни какие-то там итальянские или ещё какие-то заграничные вещи. И с тех пор я в машине для себя  стараюсь хранить обувную щётку с кремом…

   Приехали мы в село Едогон. Как Валентина Григорьевича встречали школьники! Надежда Сазоновна – феноменальный человек. Едогонская школа, благодаря её деятельности и стараниям, считается одной из лучших в России. Она вела с ним длительную переписку, его долго ждали в гости в Едогоне. Прошла хорошая творческая встреча и после встречи был обед. В накрытии стола участвовало, наверное, всё село – широко по-русски. Такой стол был, что Валентин Григорьевич удивлялся: «Ну что вы натворили, столько наготовили! На свадьбе готовят меньше, чем вы нам». Ему отвечали: «Мы же только обед приготовили». Валентин Григорьевич сам с русской натурой и удивительной широтой души, не переставал удивляться широте души и гостеприимству сельского населения…

   Когда закончился творческий визит в Тулуне и гости уехали, у меня появилась интересная мысль… Настолько общение с этими людьми было для меня знаменательно, необычно, важно, торжественно, что я решил оформить памятную доску о пребывании писателей в том здании, где мы кушали и  проводили время. И с тех пор по сегодняшний день эта памятная доска находится базе отдыха «Казачка Ия»: «Здесь в 2003 году с творческим визитом пребывали писатели Распутин Валентин Григорьевич, Скиф Владимир Петрович, Козлов Василий Васильевич». И сейчас я горжусь тем, что таким образом сохранил память о пребывании в Тулуне этих писателей.

   И в первую встречу между нами завязались дружеские отношения на многие годы. Неоднократно Валентин Григорьевич приезжал ко мне в гости отдохнуть. Ездили мы с ним в тайгу за черникой. В одну из поездок был такой интересный случай: я совком чернику беру, а Валентин Григорьевич говорит: «Я не умею совком брать. Собираю ягоды руками. Раньше совков не было». Минут за 30-40 начерпал я совком ведро черники. Набираю совок ягод почище, чтобы высыпать Валентину Григорьевичу. Подхожу к нему, а у него немного меньше полведра собрано. Ягода чистая – ни листьев, ни хвои. Я  предлагаю: «Давайте совочек Вам высыплю. Мне собирать некуда». А он в ответ: «Нет, нет! Не нужно! Что Вы, Николай Васильевич». На Вы всегда разговаривал, уважительно. «Да что Вы, Николай Васильевич, это не хорошо, не нужно». А я говорю ему: «Валентин Григорьевич, а что мне теперь – высыпать ягоды на землю? Сыпать-то мне некуда». И он с такой неохотой, неподкупно, неподдельно с величайшей скромностью согласился принять от меня эту ягоду. В нём наивность, скромность, порядочность проявлялись даже в таких незначительных жизненных моментах. И это его очень отличало от общества, в котором привыкли воровать, хапать, жульничать, обманывать. Такие вещи он не понимал и не воспринимал, хотя, конечно, знал об этом и писал. Но сам он был человек тонкой души, тонкого понимания жизни – не от мира сего. Валентин Григорьевич по сути деревенский человек. В тайге с ним было легко. Он знал, что и как делать. Не гнушался и дрова заготавливать, и еду готовить. У костра  много сидели. Разговоры начинались по-простому: о жизни, об экономике, о бизнесе. Как это, как то. Интересовался всем искренне. Хотел узнать от народа о его жизни. Сам прошёл через многое.

      Был и я у него много раз на даче, которая находилась на берегу Иркутского водохранилища. Там он мне подарил чайник, керосиновый фонарь и понягу – досточку с сыромятными ремнями и завязками, к которой он прикреплял груз для переноски в тайге. Он знал, что я любитель собирать предметы старины. Передавая чайник, фонарь и понягу, Валентин Григорьевич сказал: «Я думаю, Николай Васильевич, что Вам они пригодятся в вашем музейчике». Я ответил: «Очень благодарен и счастлив, что Вы сделали мне такой подарок». Чайник медный, покрыт сверху никелем. Более благородный, чем из другого металла. Из рук великого писателя получить три таких презента – это же очень здорово! А ещё на даче у него печка-голландка из кирпича с чугунной плитой, чтобы готовить можно было. В сторонке лежала кипа листочков-черновиков, исписанных мелким убористым почерком. И я подумал: «Вот это да! Вот это человек работает!».  В дачном доме было очень скромно. Никаких излишеств. И Валентин Григорьевич располагал к себе именно скромностью.

   Авторитетом и величием – он же Герой социалистического труда и много наград высоких имел – никогда не пользовался. Горбачёв ему в Москве квартиру приличную выделил, так как Валентин Григорьевич много времени проводил в Москве на писательских съездах, собраниях, симпозиумах, встречах. Я был у него на московской квартире. Поехали в 2005 году в африканское Сафари компанией, в которой был и Сергей Владимирович Ястрмбжемский, в то время помощник президента В.В. Путина. У меня были телефон и адрес Валентина Григорьевича. Я созвонился с ним, сообщил, что нахожусь в Москве. Он сразу же пригласил к себе в гости. Продиктовал ещё раз  адрес. Я прихватил с собой немного гостинцев – кусочек дикого мяса, брусники, мёда. По русскому обычаю в гости с пустыми руками неудобно как-то пойти. Приехал к нему на метро. А он опять начал: «Что Вы, Николай Васильевич, зачем беспокоились, в самолёте с таким грузом». Я говорю ему: «Давайте не будем об этом говорить. Я же не могу приехать к Вам с пустыми руками. Привёз Вам скромные сибирские дары. Все моими руками добыто – ничего не покупал». Он согласился со мной и успокоился. Я приехал к нему в обед и пробыл до вечера. Долго разговаривали о разных жизненных аспектах. Чай пили. Такой маленький штрих. Я стал собираться. Говорю: «Уже поздновато. Надо ехать в гостиницу». Он приглашает: «Оставайтесь ночевать». Я отвечаю: «В гостинице вещи, бритвенные приборы и прочее». Он согласился: «Ну, ладно». И задумался. Потом говорит: «Подождите минуточку. Я сейчас – на балкон». Был февраль месяц. Зима. Холодно. Сходил он на балкон и принёс камуфляжный чемоданчик, обшитый фанерой, с ручкой, на котором написано – «Калашников». Валентин Григорьевич пояснил: «Мы с Калашниковым, конструктором автомата «Калашников», хорошо были знакомы, и на одной из встреч он мне, как сибиряку, подарил хрустальный автомат, наполненный водкой. Такой сувенир. Вам на охоте пригодится». Я говорю: «Да не вопрос, конечно, пригодится». Валентин Григорьевич порадовался: «Как хорошо, что я про этот сувенир вспомнил. А то стоит на балконе без применения». Взял я чемоданчик и поехал в гостиницу. Прилетели в Париж в аэропорт «Шарль Де Голль». Далее надо было лететь самолётом Камерунских авиалиний. И таможенники-пограничники увидели этот чемоданчик. Встали «на дыбы», начали суетиться. Как я уже сказал, в нашей компании был С.В. Ястрмбжемский, который французский язык знал лучше французов, он спокойно начал им объяснять про чемоданчик, затем повысил голос, а уж потом чуть ногами не топал. «Вы посмотрите, – объяснял он, – это же сувенирэ». Таможенники упёрлись: «Не разрешаем вам посадку в самолёт». Их корёжило, что русские едут с автоматом Калашникова, пусть даже с хрустальным сувениром, наполненным водкой. Объясняли: «Водку перевозить нельзя». Кое-как их уговорили. Они нас пропустили. Ну и в самом деле, как Валентин Григорьевич предполагал, на охоте нам водка очень пригодилась.

   Я хорошо знал его супругу – Светлану Ивановну. Часто бывал у них на квартире в Иркутске. Хорошая большая квартира рядом с управлением железной дороги. Знал детей Валентина Григорьевича и Светланы Ивановны – доченьку Машеньку и сына Сергея. Когда погибла Машенька, я был на её отпевании. Маша летела к родителям просить согласие на брак с молодым человеком.  Валентин Григорьевич на похоронах держался с трудом, а Светлана Ивановна просто «тяжёлая» была.

   Владыка Вадим, он вообще очень красноречив, на отпевании классически сказал: «Никто не знает, почему одни люди погибли в этой авиакатастрофе, а другие выжили. Пути Господни неисповедимы…». Смерть дочери очень подкосила родителей. Через два года после её смерти ушла из жизни Светлана Ивановна, а в 2015 году и Валентин Григорьевич.

   14 марта 2016 года, в День рождения Валентина Григорьевича и к годовщине его ухода из жизни,  в Иркутске состоялось открытие музея. Был на открытии губернатор С.Г.Левченко и много творческих личностей. Меня тоже пригласили, и я с радостью поехал на столь значимое событие. Через два дня после открытия музея поехал я по новому мосту по делам на ту сторону реки Ангары, на левый берег. И только съехал с моста, вижу надпись: библиотека имени Валентина Распутина. Огромные буквы с расстояния больше километра очень хорошо видны и читаются. Думаю: «Слава Тебе, Господи, что земляки-иркутяне увековечили такого великого человека». А у Валентина Григорьевича и была мечта, вернее, он высказывался, не мне конечно, но в узких кругах: «Я был бы счастлив, если бы моим именем назвали библиотеку». И мне было очень приятно, что желание писателя осуществилось.

   Незадолго перед Днём памяти Валентина Григорьевича мне позвонила из Иркутска моя дочь, Наталья Николаевна, и попросила: «В школе готовятся к Дню памяти В.Г. Распутина и Коля – мой внук – хочет подготовить реферат к этой дате. Ты нам вышли фотографии подарков от Валентина Григорьевича и фотографию, где вы фотографировались в сентябре 2014 года». Мне стало очень приятно, что  моя дочь с уважением отнеслась к моей дружбе с  Валентином Григорьевичем и память об этом хочет сохранить в своей семье.    Знают и помнят Валентина Григорьевича моя супруга Галина Анатольевна,  внук Коля и внучка Арина, зять Александр. Мои внуки воспитаны в духе патриотизма. В семье дочери чтят День Победы и ходят на парад. Символично, что мой отец родился в 1922 году 22 июня, семь лет пробыл на войне, прожил всего 64 года, а мой внук Коля, правнук моего отца – в 2008 году тоже 22 июня. Дочь – хорошая мама, внуки знают историю страны.

   О подарках, полученных на даче, я уже рассказал. Кроме этого Валентин Григорьевич подарил мне подарки на мои юбилейные Дни рождения:  старинную икону и две старинные книги на старославянском языке. Книги я увёз на реставрацию в библиотеку «Молчанова-Сибирского». Библиографы заодно определят и «возраст» книг.

   На моём 55-летии В.Г. Распутин познакомился с Николаем Тимофеевичем Романкевичем, Героем Социалистического труда, знаменитым руководителем совхоза имени «Парижской коммуны», что находился в селе Мугун Тулунского района. На память о той встрече у меня осталась фотография: в центре – Валентин Григорьевич, слева – я, справа – Николай Тимофеевич Романкевич. Жаль, что эти люди ушли из жизни. Когда фотографировались, я в шутку предложил: «Валентин Григорьевич, загадывайте желание, так как стоите между двумя Николаями». Посмеялись по этому поводу. А снимок очень памятный остался.

   Познакомил я Валентина Григорьевича со своим другом Соломоном. Соломон – пасечник, медовуху делает. Они с ним годки – с одного 1937 года. Только Валентин Григорьевич родился 14 марта, а Соломон – 26 июля. Познакомил я их на юбилее, когда мне было 55 лет. Смотрю, они рядом сели, народ гудит, кто песни поёт, кто разговаривает, а они нашли общий язык и разговорились. О Соломоне я Валентину Григорьевичу рассказывал, что это труженик, пчеловод, бескорыстный человек, а такие люди не так уж и часто встречаются. Конечно, есть и в селе, и в городе порядочные люди. Но просто так встретиться с ними трудно. Смотрю, Соломон бросил медовуху пить, разговаривают и разговаривают. О чём говорили, мне неизвестно. Мне было приятно видеть, как два аксакала, годки так сошлись и разговорились. Один – рядовой пасечник, совесть деревни, совесть рабочего класса. И другой – писатель, человек с мировым именем, совесть общества, совесть интеллигенции. После этого, когда качка мёда начиналась, Соломон, говорил мне: «Ты увези медку Валентину Григорьевичу». Я отвечал: «Не беспокойся, увезу».

   На 60-летний юбилей Валентин Григорьевич приехать не смог. Перед этим он был на родине в Усть-Уде, вернулся домой в Иркутск и приболел. А подарок и письмо передал. В этом письме он выразил своё отношение ко мне: «Дорогой Николай Васильевич!

Ещё три часа тому назад я был уверен, что завтра увижу Вас на юбилейном торжестве. И вот прости, дорогой Николай, к несчастью остаюсь в стороне. Вчера, позавчера ездил на Лену, и вчера на обратном пути почувствовал себя неважно. Уверен был, что за сутки пройдёт и даже сего дня собирался к вам, но вышел на улицу, походил-походил и почувствовал, что дело плохо. До того плохо, что пришлось добираться до дома «по-геройски»: три шага сделаешь и стоишь.

   Пришлось брать отступную – извини, пожалуйста, Николай. Обнимаю, поздравляю, передаю приветы всем гостям, надеюсь на скорую встречу, где ты после юбилея предстанешь моложе и красивей, но поверь, что в этом случае берегу не только себя, но и забочусь о тебе и твоём празднике.

   Люблю тебя и преклоняюсь и перед неутомимой  деятельностью и перед твоей неутомимой благодетельной жизнью.

        Искренне горжусь дружбой с тобой.

                              Твой Распутин

       И – долголетия, такого, что ахнут многие!

                                                     15 сент. 2010

                                               К 18 сент.»

    У меня есть фотография с Валентином Григорьевичем за полгода до его смерти. В сентябре 2014 года созвонились и Валентин Григорьевич говорит: «Я в больнице лежу». Я ему отвечаю: «Я подъеду к Вам». Взял гостинцев – сок, фрукты – и к нему. Он опять начал: «У меня же всё есть. Все что-то приносят». А я ему ответил: «Я же с пустыми руками не могу прийти». Взял он пакет с гостинцами. Я ему предложил: «Давайте на память сфотографируемся». Тогда я не знал, что эта фотография с ним окажется последней. Он спустился ко мне сверху из палаты, поторопился видно, даже рубашечка застёгнута неровно. Мы  посидели с ним в вестибюле внизу, поговорили. Слово за слово завязался разговор. Он честно признался: «Я, Николай Васильевич, ничего не помню. Сосуды головного мозга совсем отказали. Ничего не помню. Лечат меня, системы ставят, только улучшения нет». Он чувствовал приближение конца, но воспринимал всё спокойно, достойно. Человек он сильный. Я его не успокаивал, не вселял ложную надежду, да это и не нужно было. Только подбодрил: «Держитесь, Валентин Григорьевич. Сколько Господь отпустил, столько и проживём». И это была наша последняя встреча…».

 

   Группа – слева направо: Зарубин Николай Капитонович – тулунский писатель, член Союза писателей России, член Союза журналистов России; Скиф Владимир Петрович; Распутин Валентин Григорьевич; Терещенко Николай Васильевич; Киреев Владимир Васильевич – генеральный директор ООО «Тулунский мясной двор»; Топчий Владимир Михайлович – заместитель мэра Тулунского района; Козлов Василий Васильевич.

 

***

ЗАМКОВЫЙ КАМЕНЬ СЕРДЦА

 

Профессии делятся на две категории. Первые – которые выбираем мы. Вторая – которые выбирают нас, таких профессий немного, преимущественно  творческие, сами  обладающие правом выбора. Впрочем, наверное, в идеале любая профессия обладает правом взаимного выбора. Только в этом случае она становится призванием, ведь  избравший ее и избранный ею начинает вкладывать в нее не только рабочее время, но и душу. Автор этой книги Александр Николаевич Атвиновский когда-то выбрал профессию архитектора, и думается, выбор был взаимным, иначе бы не состоялся, как выбор. Но на нынешнем  жизненном этапе, как видим, Александра Николаевича  выбрало писательство, иначе бы  книга, которую вы, уважаемый читатель, держите в руках просто не состоялась, даже будучи издана. Мало ли сегодня чего издается и лениво пролистывается читателем! А эта книга читается с интересом. И не только потому, что сюжетно повествует  о приключениях молодости главного героя, в котором явно проглядывают автобиографические черты. Это, конечно, немало. Но главная суть писательства все-таки не только в том, чтобы произведения были увлекательны. Главное в этой книге, что она, не претендуя на эпохальность и философские прозрения, тем не менее ярко и зримо рисует и осмысливает через судьбы своих героев  приметы эпохи, в которой живут эти герои. Причем изображает эту эпоху без столь  частой сегодня на волне ностальгии идеализации. Но и без  не менее, если не более, частой разоблачительности. События книги приходятся на тот момент, когда «прорабы перестройки» еще не принялись за работу. И как часто бывает во время стройки и перестройки,  порой  прорабы оказываются главнее архитектора проекта, а суслик главнее агронома. Отсюда и все наши беды.  

Собранные в книге рассказы объединяет не только единство времени и содержания, но в первую очередь личность главного героя. Это молодой человек, творческий или, как выражаются сегодня, креативный, динамичный, общительный, распахнутый жизни и даже влюбленный в жизнь, этим, собственно, во многом и выигрывает книга. Он  явно не человек рефлексии, несмотря на свою   принадлежность к творческой интеллигенции. Это человек действия, открытый миру и людям, интересующийся окружающей действительностью. И в этом смысле «Замковый камень» - книга-действие, книга-жизнь, а не книга-рассуждение о жизни. Но при этом нельзя сказать, что герой повествования – сугубо «телесный» человек, искатель приключений. Сюжет сюжетом, но проступающий в главном герое автор книги  наблюдателен и внимателен, умеет захватить внимание читателя. А герои рассказов –  психологически очень живо и даже скульптурно выписанная галерея людей эпохи позднего застоя. Людей, которые могли себе роскошь позволить жить, говорить и переживать не только о материальном. И этим они интересны, что даже будучи прагматиками, как девушка из рассказа «Манекенщица», все-таки не чужды романтизма.

Что так же интересно – хотя это и люди одной эпохи, но все они весьма разнятся по возрасту, образованию, мировоззрению… Когда нам сегодня пытаются внушить, что все люди доперестроечного времени были однотипными серыми «совками», читатели этой книги из числа молодых вправе усомниться в таких утверждениях.  Повествуя о  частной жизни главного героя и окружающих его людей, автор показывает, сколь индивидуализированным было наше общество в ту эпоху, которую ныне называют «застоем».

Эта книга у Александра Атвинвского первая. Но она уже обладает неким вполне сложившимся авторским стилем, хотя стиль – это вовсе не что-то застывшее и закостеневшее, раз и навсегда к автору «приклеенное». Чтобы стиль оставался стилем, он должен постоянно развиваться и обновляться. Александр Атвиновский видит мир и показывает его читателю, не как обыватель, но как художник, тонко подмечая в своих героях самобытность и красоту - как внутреннюю, так и внешнюю.  Психологически колоритно описывает людей, особенно  женщин, наблюдая их глазами не просто мужчины, но своеобразного «пакеро». Так в Испании называют мужчин, профессионально любующихся женской статью и видящих в женской красоте некую эстетическую категорию, а не просто внешность. Пакеро в Испании – целая мировоззренческая система, очень далекая от похотливого разврата. Ну а в лице главного героя многих рассказов Александра Атвиновского мы имеем такого «российского пакеро». Хотя, конечно, вроде бы смешно называть так желторотых юнцов, подглядывающих за женщинами в бане. Но по сути это так!  Ведь, повзрослев, автор уже глазом художника видит в понравившейся «девушке из высшего общества» некое совершенное  произведение-скульптуру. При этом взгляд автора совершенно лишен обывательской пошлости, и это важно.

Александр Атвиновский пишет о непростой красоте человеческих отношений – молодых людей, дедушки и внучки, рабочих на стройке, случайных  попутчиков… И именно «непростота» этой красоты делает рассказы интересными читателю. Но особо хотелось бы отметить рассказ «Валютчик». Это фактически притча о блудном сыне – вечно актуальная в преломлении к каждой новой эпохе. Сын приезжает в родительский дом не насовсем,  на побывку. Но и побывка оказывается весьма своеобразной, проведенной в заключении по совершенно облыжному обвинению. Вроде бы описан нередкий бытовой случай (мало ли мужчин по молодости имеют проблемы с милицией?), но сквозь сюжетную самобытность и увлекательность нравов за колючей проволовой, через незначительные, казалось бы, детали проступает фактически библейская канва. С той лишь разницей, что сын пока еще внутренне не готов вернуться к истокам, не потому ли родной дом словно подспудно отвергает его и перенаправляет в «гостиницу усиленного режима»?..

Ну и, конечно, особого внимания заслуживает стержневой  рассказ книги – «Замковый камень». Сильный и  свежий образ камня-любви, замыкающего мироздание. Как говорится, благодаря автору-архитектору литература приросла новым образом, который позволяет читателю взглянуть на окружающий мир под совсем другим углом зрения.

     «С забора, арки, замкового камня, торжественно уложенного моими руками, и началось моё архитектурное творчество. Жители посёлка, каким-то чудесным образом, прознавшие о сомнениях председателя райисполкома насчёт надёжности арки, стали обходить её стороной, более длинной дорогой, лишь некоторые «рисковые» с разбегу преодолевали моё творение. Многое изменилось с тех пор, а забор и арка стоят, только кто-то, видимо насмерть влюблённый, нацарапал на изготовленном в похоронной мастерской замковом камне – «Маша, я тебя люблю!» Оно и правильно – всё держится на любви, она, любовь, как ни крути, и есть замковый камень в своде МИРА здания!»

    Удивительно и то, что с замкового камня в свое время началось  архитектурное творчество архитектора Александра Атвиновского. Но с него же, с замкового камня,  который в этой книги фактически является синонимом  любви, начинается и литературный путь прозаика Александра Атвиновского. Рассказ «Замковый камень» не просто программный для автора, это своего рода  творческий манифест автора  – и в архитектуре, и в литературе. Ведь все в мире, не только литература и архитектура, начинаться с любви, держится любовью и продолжается во имя любви и замыкается любовью. И хотя в народе говорится, что сердце не камень, то по прочтении этой книги давнюю русскую пословицу можно если не оспорить, то взглянуть на нее под совершенно новым углом зрения. Ведь по сути сердце человеческое и есть этакий «замковый камень», на котором стоит человеческий мир.

 

Эдуард Анашкин,

член Союза писателей России,

лауреат Всероссийской премии «Имперская культура» в номинации Литература и др.

Самарская область

 

 

 

***

ОТЧИЗНОЙ ВДОХНОВЛЁННЫЙ

 

         В моей домашней библиотеке есть почти все книги Станислава Грибанова с автографами автора.  И хочу сказать про эти книги, как, наверное, про самые «непоседливые», ну никак им не лежится в книжном шкафу. А последнее время спрос читателей из числа моих друзей и знакомых на эти книги растет, что говорится, не по дням, а по часам. В свете (точнее – во тьме) антирусских событий на Украине множатся  просьбы дать почитать ну хоть на короткое время хотя бы одну книгу Грибанова. Неважно – о Сталине, отце народов, или о его героическом сыне, летчике Василии.  Отказывать не хочется – эти книги читатель, особенно в провинции, вряд ли найдет в книжных магазинах. А правду, что написана Станиславом Грибановым, знать надо любому гражданину России. Надобность такой правды для граждан России особенно значима в нынешних непростых для нашей страны геополитических реалиях. Особенно надо знать эту правду  молодым, которым книги Станислава Грибанова в первую очередь, собственно, и адресованы. Такие книги, как бы дороги она ни были их  владельцу, в данном случае – мне, сами вправе выбирать себе читателя, и я мешать тому не вправе! А вот рассказать о книгах Грибанова тем читателям,  которые пока их не читали, считаю своим долгом. Из уважения к Сталину. Из уважения к Станиславу Грибанову.  

       Самая новая по времени издания – «Открытый урок отрокам 21 века». Это документальная повесть о Сталине, изданная в Москве Московской городской организацией Союза писателей России. Книга-поступок, иначе не назвать! Написана и издана во времена, когда только самый ленивый либерал не пытался плюнуть в Сталина и  его имперскую эпоху. Чтобы написать такую книгу – надо быть не просто честным талантливым писателем. Надо быть гражданином и патриотом России. Надо быть просто отчаянным мужиком, каков, собственно, и есть во всех этих  ипостасях автор – отчаянный летчик. Талантливый писатель. Честный гражданин. Просвещенный историк. И мой друг, чем горжусь!

       Значимость личности Сталина для мировой истории и современной геополитики подчёркивают высказывания выдающихся деятелей мирового масштаба, которых никак нельзя отнести к поклонникам Сталина. Первое, цитируемое мной высказывание, принадлежит Адольфу Гитлеру: «Наша задача -  раздробить русский народ так, чтобы люди масштаба Сталина больше не появлялись». С Гитлером понятно, такая оценка Сталина в устах Гитлера – высший комплимент Сталину. А еще хочется привести слова других выдающихся политиков мира, которых тоже  нельзя заподозрить в избыточной любви к Сталину и России. Вот мнение  министра-председателя Временного правительства в России Александра Керенского: «Сталин поднял Россию из пепла. Сделал великой державой. Разгромил Гитлера. Спас Россию и человечество».

         Столь уважаемый российскими либералами Уинстон Черчилль, между прочим, вовсе не был согласен с тем, как трактуют современные российские либералы личность Сталина.  Подкреплю свое утверждение цитатой  из прославленного премьер-министра Великобритании Черчилля: «Большим счастьем для России было то, что в годы тяжелых испытаний ее возглавил гений и непоколебимый полководец И.В.Сталин. Он был  выдающейся личностью, импонирующей нашему жестокому времени того периода, в котором текла его жизнь… Он принял Россию с сохой, а оставил ее оснащенной атомной оружием. Нет! Что бы ни говорили о Сталине, таких история и народы не забывают. Я встаю утром и молюсь, чтобы Сталин был жив и здоров. Только Сталин может спасти мир!».

         Недалеко ушел в деле уважения и признания сталинских заслуг перед всем миром и Аверелл Гарриман, посол США в Москве:   «Он (Сталин) был один из тех, кто сплотил Советский Союз после гитлеровского нападения. Я не думаю, что кто-нибудь другой смог бы сделать это. И все, что произошло после  смерти Сталина, не может переубедить меня в этом».

        А вот президент Франции, прославленный Шарль де Голль предсказал то, что, собственно, и случилось:  «Сталинское государство без достойных Сталина преемников обречено». Какой наводящий на размышления контраст являют слова  выдающихся деятелей мировой политики с высказываниями о  Сталине местечковых доморощенных российских либералов! Причём, эти явно тенденциозные либералы засветились даже в школьных учебниках, где Иосиф Сталин представлен не как выдающийся мировой политик, но порой чуть ли не как маньяк. Не говоря уж о бреднях либеральной журналистики и политологии, где высказывания вроде «Миллиард расстрелянных лично Сталиным»  или «Сталин официально говорил, что только массовые расстрелы спасут Родину» - вовсе не анекдоты. А практически реальные высказывания, претендующие на объективность и адекватность. От этих бредней, иначе не назовешь, более-менее защищены люди  старших поколений, которые хотя бы частично застали сталинскую эпоху.

         А вот молодежь перед этими бреднями, да еще навязываемыми им в формате учебников, практически беззащитна. Молодые люди ведь не застали того времени, когда взрослые мужчины и женщины, пережившие и осилившие Великую Отечественную войну,  в марте  1953 года рыдали, узнав о смерти вождя народов. А ведь никакая идеология не может заставить людей плакать! Просто интуитивно ощутил многонациональный российский народ в том страшном марте 1953 года, что осиротел, и осиротел надолго. То, что  зарубежные высоколобые политики понимали умом, что руководитель масштаба Сталина в обозримом будущем вряд ли появится в СССР-России,  простой русский народ почувствовал  сердцем!

        Сам я помню, как в начале марта 1953 года я со сверстниками-ребятишками играл в лапту около двухэтажных деревянных домов, где жили семьи железнодорожников. Вдруг  видим – идёт с работы дядя Котельников. Суровый сдержанный русский мужик, он работал в паровозном депо – не то слесарем, не то рабочим.  Обычно дядя Котельников на нас, детей, внимания не обращал. А тут вдруг подошел к нам и сказал приглушенно и с какой-то хрипотцой в голосе: «Заканчивайте, ребята, с играми! По домам ступайте. Умер Сталин». Не дожидаясь нашей реакции,  повернулся к нам как-то  странно  дрогнувшей спиной. Мы, мальчишки, буквально онемели. Кто-то  попытался робко пискнуть вслед уходящему Котельникову: «Не  верим… Неправда!». Не оборачиваясь, он ответил: «В репродукторе  объявили…». Гурьбой-толпой мы побежали на главную улицу, где висел репродуктор.  Заметили, как многие люди выходили из домов, растерянно переглядывались и  тоже спешили в центр посёлка.  Народу становилась все больше, но при этом стояла жуткая тишина, время от  времени прерываемая женским плачем.  Люди толпой стояли у репродуктора, поникшие. Так, наверное, они не слушали даже сводок с фронтов начала Великой Отечественной войны. Потому что тогда, как бы ни было тяжело, все знали – Сталин с нами, он на рабочем месте в Кремле и значит – мы все равно победим. Сейчас ситуация изменилась в корне. Таким я, семилетний мальчишка поколения «детей Победы» запомнил день смерти Сталина в нашем небольшом  поселке Хилок в Забайкалье. Я как раз готовился пойти в первый класс… Но советские люди тогда еще не знали, что впереди не менее страшный удар ожидал народ – предательский хрущевский ХХ съезд, пытавшийся развенчать «культ личности» того, кто воистину был великой Личностью.

         Ну а потом на волне пост-перестроечных лет имя Сталина стало  опасно произносить! Вот что, к примеру, черным по белому намарано (иного определения не подобрать!) о великой сталинской эпохе в учебнике истории Загладина, Козленко, Минакова, Петрова:

«… Возвышение Сталина и утверждение его в качестве лидера имело крайне негативные последствия». Ну, конечно, если составители учебника, мнящие себя историками, считают  негативными последствиями индустриализацию и коллективизацию, а также зачистку предательской «пятой колонны» банальных  коррупционеров, без чего была бы немыслима победа в Великой Отечественной войне, то интересно было бы знать – может эти историки состоят на довольствии Гитлера?  Может статься, многочисленные нынешние разговоры о тотальной коррупции во власти были бы немыслимы в условиях «террора 37 годов»? А то ведь  сколько ни тверди «борьба с коррупцией» - коррупции меньше не становится!

       Книга «Открытый урок отрокам 21 века» предназначена именно для  молодежи, в глазах которой либеральная пропаганда сделала все возможное, чтобы выставить Сталина едва ли не пугалом. Станислав  Грибанов сказал правду об исторических событиях, которым был сам  свидетелем, сказал от лица своего поколения вершителей многих  побед советской империи.  Летчик-истребитель, полковник, он не  просто бывший летчик, он летал в элитном исследовательском истребительном полку Липецкого Центра, в составе Группе советских войск в Германии. Затем работа в газете «Красная звезда», редактор военно-мемуарной литературы в издательстве «Воениздат». Член Союза писателей России. Автор многих книг о замечательных лётчиках нашей страны. Лауреат литературных премий «Имперская культура», имени А.П.Чехова, С.Есенина. премии космонавта Юрия Гагарина, литературной премии «Герой нашего времени». Отмечен орденами Гавриила Державина и Владимир Маяковского. Генерал-есаул Международной общественной организации «Запорожское казачество». И конечно – автор замечательных по честности и читающихся на одном дыхании книг  «Заложники времени» (Москва, Военное  издательство) – о сыне генералиссимуса Сталина,  летчике Василии Сталине. Книги «Василий Сталин. Письма из зоны». Москва, Московская городская организация Союза писателей России. И других книг, которые так нужны сегодня России и значимость таких книг в условиях современных геополитических реалий будет только нарастать.

          Как говорил Сталин: «Потомки много мусора нанесут на мою могилу, но ветер истории развеет его». А еще мне бы хотелось, чтобы в книге Станислава Грибанова молодые люди России открыли для себя не только Сталина-генералиссимуса, Сталина-победителя, Сталина-вождя народов, но и того романтичного красивого парня – железного Кобу, который в юности во имя счастья будущих поколений не только сумел противопоставить свою яркую молодую харизму одряхлевшей на тот момент монархии. Но и был настоящим поэтом-романтиком. А потому в доказательство своих слов и в завершении этого эссе мне остается только процитировать стихи молодого Сталина, большого поклонники грузинского поэта-романтика Эристави. Эти стихи написаны были совсем еще юным Иосифом-Сосо, но уже в них он предстает пророком, т.к. фактически предсказал свою судьбу и судьбу страны, ставшей ему родной – советской России:

 

Когда крестьянской горькой долей,

        Певец, ты тронут был до слез.

С тех пор немало жгучей боли

       Тебе увидеть привелось.

Когда ты ликовал, взволнован

       Величием своей страны,

Твои звучали песни, словно

       Лились с небесной вышины.

Когда, Отчизной вдохновленный,

       Заветных струн касался ты,

То, словно юноша влюбленный,

       Ей посвящал свои мечты…

…Певца Отчизны труд упорный

       Награда увенчать должна:

Уже пустило семя корни,

      Теперь ты жатву пожинай.

Не зря народ тебя прославил,

      Перешагнешь ты грань веков,

И пусть подобных Эристави

      Страна моя растит сынов.

 

 

Эдуард Анашкин,

член Союза писателей России

 

 

 

***

Глагольная рифма:

Примитив или один из видов? 

 

Уже сколько говорено-переговорено, а споры поэтов вокруг т.н. глагольного рифмования не прекращаются. Подчёркиваю: именно среди поэтов, а не всех тех, кто пишет рифмованные строчки. «Рифмачам» – легче, они – не обременены такими сочинительскими тонкостями. И неожиданная мысль: а может, и не стоит так-то уж сильно обременяться? Пишется и пишется – чего, как говорится, заморачиваться? Примитивизм имеет такие совершенно очаровательные свойства, как незамутнённость сознания, практицизм ума и продолжительную ясность мысли. Есть возражения?

Вот по этому и «параллельным» этому поводам я и  беседую с культурологом С.В. Коноваловым.

 

- Сергей Владимирович, недавно один поэт (насколько я понял – из начинающих) уверял меня, что т.н. глагольные рифмы – примитив, ничего общего с т.н. «серьёзной поэзий» не имеющие. Честно говоря, я не совсем понимаю, что такое «серьёзная поэзия» (значит, есть и несерьёзная? Несерьёзная – это какая?), но, чтобы не уходить от темы: может, этот сочинитель действительно прав?

            Коновалов: Мне не раз приходилось слышать такое мнение. Извините за невольный каламбур, но эти рассуждения совершенно несерьёзны. Рифмовать можно всё что угодно – имя, местоимение, причастие, наречие, междометие, хоть союз и предлог. То есть, какие угодно части речи, лишь бы, как говорится, хватало ума и творческих способностей! Кстати, по этому поводу замечательно сказал Самуил Маршак: «Конечно, богатая рифма лучше бедной, новая и оригинальная лучше затрепанной. Но оценки эти - вне строки, вне стиха - очень относительны. Нередко бывает, что самая бедная глагольная рифма оказывается сильнее (потому что нужнее) богатой и причудливой». 

            Что же касается глагольных рифм конкретно, то примеров – причём, совершенно великолепных! – предостаточно. Вот, на мой взгляд, самое хрестоматийное:

 

            - Ты просвещением свой разум осветил,
       Ты        правды лик увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
       И мудро свой возненавидел.

Когда безмолвная Варшава поднялась,
       И бунтом      опьянела,
И смертная борьба      началась,
       При клике «Польска не згинела!» —

 

Узнали?

 

            - Да, это «наше всё» - Александр Сергеевич. Увы, Сергей Владимирович, не убеждаете. При всём уважении к Пушкину он всё-таки «штучное» явление, эталонный экземпляр! А с эталонами (повторяю: при всём к ним уважении) бывает СКУЧНО! Скучно и неубедительно!

            - Ну что ж. Есть примеры и попроще. Песня (авторы – А. Островский- Л. Ошанин)

 

А у нас во дворе
Есть девчонка одна,
Среди шумных подруг
Неприметна она,
Никому из ребят
Неприметна она.

Я гляжу ей вслед -
Ничего в ней нет,
А я все гляжу -
Глаз не отвожу.

 

Убедил?        

- Опять нет. Потому что «не попроще». Лев Ошанин – известнейший советский поэт, автор более семидесяти поэтических сборников, стихотворных повестей и пьес, лауреат Сталинской премии первой степени. Так что ни о какой «простоте» здесь говорить не приходится!

            - В таком случае, вы, Алексей Николаевич, натолкнули меня на интересную мысль: а почему, собственно, стихотворение ассоциируется обязательно с рифмой и ритмом? Что, стихи без рифмы и ритма, что говорится, «не имеют право быть»?

- Почему же?  Верлибр, например. Как это у Блока:

  

   - Она пришла с мороза,

   Раскрасневшаяся,

   Наполнила комнату

   Ароматом воздуха и духов,

   Звонким голосом

   И совсем неуважительной к занятиям

   Болтовней.

 

- Вот именно! Не рифмы, не ритма, но стих-то - СОСТОЯВШИЙСЯ! Кстати, хочу внести в подобные примеры и свой, как говорится, «кус». Современная поэтесса Алина Александрова:

 

- Изучив мрамор кожи, пурпур век и камень взгляда,
Легко прийти к выводу, что физическая смерть состоялась.
Жизнь духа осталась, так значит ли это, 
Что истерзанные люди уже в Аду?
Данте ничего не говорил про интернет. 

Так что не всё так просто «в королевстве Датском». Да, это стихотворные тонкости, которые в литературном творчестве достаточно условны. И блоковский пример – подтверждение тому, что между стихотворением и прозой нет таких уж непреодолимых разграничений. Не помню, кто из литературоведов сказал, что эти две разновидности художественной речи могут взаимодействовать, плавно перетекать из одной в другую и наоборот, влиять друг на друга до такой степени, что стих становится подобным прозе, а проза - стихотворению. Хотя и не неожиданная, но совершенно логичная формулировка.

            Так что, завершая сегодняшний разговор, можно подвести такой итог: да, рифма это, конечно, показатель, причём очень важный в самой природе стихосложения. Но она всего лишь одна из разновидностей тех повторов, которые являются  наиболее характерными (если хотите,  наглядными, выигрышными) для стихотворной речи. Что же касается  именно глагольных рифм, то и здесь ничего нового не скажешь. Они могут быть и хорошими, и посредственными, и откровенно плохими. Вот и весь немудрёный ответ на эту «неразрешимую» стихосочинительскую загадку.

 

Алексей Курганов,

прозаик,

г. Коломна (Московская область )

 

 

 

***

ЦИТАДЕЛЬ МУЖЕСТВА

 

Если я неправ, пусть кто-нибудь меня поправит. Но только другого сражения, подобного обороне Брестской крепости в 1941 году, история не знает. А потому этот мемориал у слияния рек Буг и Мухавец должен стать единым всечеловеческим памятником мужеству и любви к Родине простого солдата, защитника Отечества.

 

Еще не так давно могучая цитадель к середине ХХ века свое оборонное значение практически утратила. Как бы ни сильны были ее двухметровой толщины стены, противостоять современным видам вооружения они не могли. По сути, на момент начала войны это был просто военный городок, пусть и размещенный на территории крепости. Накануне нападения гитлеровцев гарнизон составляли 3,5 тысячи военнослужащих. Причем, это не была единая военная структура, здесь дислоцировалось много разрозненных подразделений разных частей, включая военных музыкантов и конвойную команду войск НКВД. Здесь же проживало примерно 300 семей военнослужащих.

22 июня, «ровно в четыре часа» на спящую крепость обрушилась лавина огня и раскаленного металла. На этом пятачке границы наступала гитлеровская 45-я пехотная дивизия (17 тысяч человек, командир генерал-майор Фриц Шлипер), которую поддерживали две танковых дивизии группы генерал-полковника Хайнца Вильгельма Гудериана, а также артиллерия и авиация. Использовались здесь и сверхмощные артиллерийские системы – 600- и 211-мм штурмовые мортиры, многоствольные реактивные минометы. Превосходство противника по численности было десятикратное, а о каком-то соотношении сил в тяжелом вооружении не приходится вести речь – его у красноармейцев попросту не было!

Генерал Гудериан впоследствии признался, что считал артподготовку вообще ненужной, что спящих людей можно было брать голыми руками. Кто знает?.. Быть может, группа умелых диверсантов и в самом деле смогла бы «сработать» здесь с большим успехом, чем артиллерийские залпы… Впрочем, это уже из разряда допущений и предположений.

Историческая легенда гласит, что якобы 45-я дивизия была любимой дивизией Гитлера. Вроде как она формировалась исключительно из земляков фюрера. И по этой самой причине именно ей поручили (доверили!) начать войну на самом прямом направлении на Москву.

Захватить крепость и город планировалось к 12 часам дня. Да только гладко было на бумаге – позабыли про овраги. Неучтенным оккупантами фактором стала невероятная для их представления стойкость советских солдат. Именно Брестская крепость первой показала гитлеровцам, что легкой прогулки по просторам Советского Союза у них не получится. Наглядный пример: 45-я дивизия вермахта только за первые сутки штурма крепости потеряла убитыми солдат и офицеров в два раза больше, чем на всю польскую кампанию.

…Крепость мгновенно оказалась полностью блокированной. Более того, даже сообщить командованию о происходившем она не могла! Накануне  на пограничную железнодорожную станцию прибыл товарный эшелон, в вагонах которого затаились диверсанты – ночью они покинули укрытие и приступили к захвату города, перерезали провода, лишив оборонявшихся  связи.

Оборону крепости возглавили майор Петр Гаврилов, капитан Иван Зубачёв и полковой комиссар Ефим Фомин. Гримасы судьбы: накануне войны на 27 июня назначили слушание персонального дела Гаврилова за распространение им слухов о скором нападении фашистов…

У защитников не хватало продуктов, боеприпасов, медикаментов. В цитадели, окруженной реками и рвами, не было даже воды – каждую ночь защитники ползком пробирались к освещаемому ракетами и пламенем пожаров берегу, чтобы наполнить фляжки, и каждая такая вылазка становилась подвигом! Горстка бойцов засела в бывших конюшнях. Чтобы добыть воду, они начали копать колодец. Добрались до воды, однако пить ее было невозможно, она оказалась насыщенной многолетними лошадиными испражнениями.

Защитников бомбили, обстреливали артиллерией, жгли огнеметами… А они стояли! Целый месяц стояли, оттягивая на себя значительные силы вермахта, не давая им возможности устремиться дальше на восток. Погибли почти все, оставив выцарапанные штыком на стене облетевшие весь мир слова: «Умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина! 20.11.41».

К слову, эти слова были выцарапаны на стене помещения, где располагался личный состав 132-го отдельного батальона конвойных войск НКВД. Бойцы тюрьмы, располагавшейся на территории крепости, вместе с красноармейцами и пограничниками приняли участие в отражении агрессии.

В это трудно поверить, но о героической обороне Брестской крепости в Москве ничего не знали. Об этом подвиге стране стало известно лишь в 1944 году, когда Красная армия вышла на Государственную границу СССР.  Вернее, даже не так – страна и тогда ничего не узнала. Чтобы об этом подвиге действительно узнала страна, узнал народ, понадобились настойчивость и принципиальность журналиста и писателя Сергея Смирнова, который по крупицам собирал свидетельства беспримерного подвига, разыскивал уцелевших защитников крепости. За что ему – низкий поклон!

Об эпопее создания книги «Брестская крепость» можно было бы рассказывать долго. Но это отдельная история, а потому скажем коротко: она увидела свет. И только тогда страна узнала о беспримерной защите цитадели на Буге. Я прочитал книгу от корки до корки ещё мальчишкой – этот томик имелся в библиотеке моего отца… Однако второе издание книги состоялось лишь через полтора десятилетия – всё  это время автор отбивался от попыток государственных боссов внести свои исправления в нее. Корректировка истории, а правильнее сказать, искажение историографии – это так по-нашему!

…А впервые Брест, под названием Берестье, упоминается в Первой Новгородской (синодальной) летописи под 1017 годом. Впрочем, упоминание – это лишь указание, что он уже существовал. Основал же Брест, судя по всему, Владимир Святославович примерно в 983 году.

Географическое положение Бреста оказалось исключительно благоприятным. Удобные водные пути тянулись здесь как с севера на юг, так и с востока на запад. Благодаря этому город богател. И благодаря этому же он являлся предметом борьбы между князьями и королями региона. Чьи только войска ни приходили под его стены: русичи, поляки, литовцы, монголо-татары, тевтоны, шведы, крымцы… Поэтому исстари Брест был сильной, хорошо укрепленной крепостью.

Однако перед могучим ордынским войском не устоял. Сеча здесь произошла лютая. Летопись сообщает, что позднее в районе Берестья невозможно было находиться «смрада ради множьства избьеных» непогребенных воинов. Вскоре разоренная земля среднего течения Буга оказалась под властью Литвы. Сюда не раз приходили крестоносцы, стремившиеся мечом окатоличить литовское государство. Именно в Бресте в декабре 1409 года состоялась встреча польского короля Ягайло  и великого князя литовского Витовта, которые разработали план войны с Тевтонским орденом, точку в которой поставила Грюнвальдская битва.

Чем еще знаменит Брест? С 1380 года здесь проводилась грандиозная ярмарка. Он стал одним из первых городов региона, где действовало так называемое магдебургское право – форма средневекового городского самоуправления. Здесь в 1596 году была принята Брестская уния – попытка объединения западной и восточной ветвей христианства, которая реально привела к результату обратному, а именно еще более жесткому их противостоянию.

В 1795 году Брест-Литовск отошел к России. Казалось бы, покой снизошел на благодатную прибугскую землю. Ан не тут-то было. Наступил 1812 год. Основные силы Наполеона наступали севернее Бреста. Однако город был захвачен едва ли не в первый день войны. И стал первым городом России, который удалось отбить у захватчиков – это произошло уже 25 июля войсками 3-й армии генерала Александра Тормасова. Боевые действия в районе города продолжались до самого конца нашествия «двунадесяти языков».

1812 год подсказал русскому правительству необходимость укрепления западных границ империи. Одним из звеньев реализации плана стало превращение Бреста в мощную современную крепость. И она была построена по самым передовым фортификационным технологиям первой половины XIX века. Ради этого сам город перенесли на пять километров восточнее, а на его месте начали возводить форты, казематы, бастионы. Первый камень в фундамент фортеции был заложен 1 июня 1836 года. Открытие ее состоялось в апреле 1842 года.  Могучий комплекс укреплений был обнесен земляным валом высотой 10 метров и длиной шесть с половиной километров. В пятистах казематах здесь мог располагаться 12-тысячный гарнизон, склады позволяли хранить необходимый для такого числа военнослужащих припас.  При обустройстве крепости использовались некоторые постройки, которые имелись здесь ранее. Помимо собственно гарнизона, некоторое время здесь размещался кадетский корпус, позднее военный госпиталь.

Ускорение прогресса вообще и его военной составляющей в частности – данность, не вызывающая сомнения. Крепость, построенная, скажем, в XI веке, не теряла своего значения на протяжении столетий. Самая современная и могучая цитадель, возведенная в середине XIX – устарела тотчас, едва на свет появились фугасные артиллерийские боеприпасы.

Крымская война дала новый импульс развитию фортификационного искусства. Именно она позволила расцвести таланту знаменитого российского инженера генерала Эдуарда Тотлебена. Решительно ломая шаблоны строительства оборонительных сооружений, Эдуард Иванович заслужил оценку адмирала Нахимова «А без Тотлебена мы бы пропали-с». Став после войны директором Инженерного департамента, генерал-адъютант Тотлебен в 1862 году представил записку «Общий обзор состояния крепостей Империи и Царства Польского, с приблизительным исчислением расходов, потребных на приведение как фортификационных сооружений, так и артиллерийского вооружения их в такое состояние, чтобы крепости при современном усовершенствовании военного искусства соответствовали своему назначению». Согласно документу началась реконструкция ряда крепостей, в том числе и Брестской. Хотя средств на реализацию задуманного  казна отпустила значительно меньше затребованных 48 миллионов целковых, работы начались. В крепости устроили два пороховых погреба на 5 тысяч пудов каждый, усилили валы, начали наращивать систему оборонительных сооружений. Здесь установили 757 артиллерийских орудий различного назначения.

В дальнейшем наращивание мускулатуры крепости продолжалось, то активизируясь, то едва тлея, вплоть до Первой мировой войны. Напомним, что в те времена значительная часть Польши входила в состав Российской империи, а потому Брестская крепость отнюдь не считалась пограничной. Тем не менее, она стала самой мощной во всей Российской империи. Собственно Цитадель окружили сложной системой фортов и других сооружений, образующих исполинский укрепленный район радиусом до 10 км.

В 1911 году сюда прибыл молодой выпускник Николаевской военно-инженерной академии Дмитрий Карбышев.

О Дмитрии Михайловиче Карбышеве можно говорить много. Участник Русско-японской войны. Уволен из армии за революционные взгляды. Возвращён в армию в связи с нехваткой опытных инженеров, окончил академию. В Первую мировую участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве. В 1917 году принял сторону Советской власти и с тех пор верой и правдой ей служил. В начале Великой Отечественной  войны, будучи контуженным, попал в плен. Гитлеровцы всячески старались переманить выдающегося фортификатора на свою сторону – преследуя при этом, впрочем, в первую очередь идеологические цели. Чтобы достичь этого, они в одном из лагерей создали для военнопленных вполне комфортные условия, назначили начальником его офицера, который когда-то, будучи еще офицером царской армии, служил вместе с Дмитрием Михайловичем всё в той же Брестской крепости. Всё было тщетно, советский генерал оставался верен Родине. Тогда гитлеровцы отбросили лицемерие и отправили его в каменоломню. Именно оттуда до нас дошли его слова, что увеличение задания на изготовление могильных плит свидетельствует о плачевном положении фашистов на фронте. 18 февраля 1945 года, за несколько дней до прихода Красной армии, генерал Карбышев был казнен в австрийском лагере смерти Маутхаузен – его на морозе обливали водой, пока он не замерз. 16 августа 1946 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза – есть еще оказавшиеся в плену генералы, которым Сталин присвоил это звание?

Впрочем, вернемся в Первую мировую войну. Ожидалось, что Брестская крепость сможет надолго сковывать наступающие кайзеровские войска. Однако тактика ведения войны уже изменилась кардинально. Когда возникла реальная угроза окружения крепости, было принято решение о том, чтобы ее оставить. Пять суток из цитадели вывозили имущество, которое завозили сюда в течение многих лет. 26 августа 1915 года крепость была захвачена австрийскими войсками.

В 1918 году название крепости стало в сознании народов России нарицательным. Брестский мир одни называли спасительным, другие воспринимали как позорный. Между тем, подписали его также на территории крепости, в Белом дворце. Место символическое: так называемый Белый дворец – это здание, в котором некогда располагался монастырь базилиан. Базилианами называли монахов ордена Василия Великого, книатов – сторонников  объединения православной и католической церквей под римским верховенством. К этому ордену, к слову, принадлежал и знаменитый Симеон Полоцкий. Так вот, как у униатов не получилось примирить противостоящие ветви христианства, так и заключенный в Белом дворце мир оказался лишь продекларированным.

Переговоры о мире начались в ноябре  1917 года. В них участвовали Россия в единственном числе с одной стороны, которой противостоял блок в составе Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. По предложению Ленина в советскую делегацию включили военных экспертов из числа бывших офицеров. В их числе оказался генерал-квартирмейстер при Верховном Главнокомандующем Владимир Скалон, сменивший на этом посту будущего активиста дальневосточного отделения Российского общевоинского союза генерала Михаила Дитерикса. В 15 часов 29 ноября (12 декабря) Владимир Евстафьевич под каким-то предлогом вышел из зала, где проходили переговоры, и застрелился. Руководитель германской делегации генерал Гофман так прокомментировал трагедию: «Не вынес бедняга позора своей страны!»… Тем не менее, 3 марта 1918 года мирный договор был подписан. Согласно его четырнадцати пунктам, Россия теряла 780 тыс. кв. км территории, на которой проживали 56 млн. человек.

Брест вместе с крепостью  остались в составе Польши. Где и пребывали до 1939 года.

О событиях 39-го года следует, наверное, сказать особо, потому что о них известно не всем.

14 сентября 1939 года из Восточной Пруссии вдоль Буга ударил гитлеровский 19-й танковый корпус Гудериана. Расстояние там плёвое – в тот же день город был захвачен. Зато крепость отбивалась от врага трое суток.

Гарнизоном командовал бывший офицер царской армии, а теперь генерал Войска Польского Константин Плисовский. После того, как защитники твердыни отбили несколько яростных штурмов, Гудериан вызвал авиацию. После многочасовых бомбежки и артиллерийского обстрела гитлеровцы вновь пошли на штурм. Однако крепость оказалась пустой – Плисовский сумел увести гарнизон за Буг.  Фальсификаторы истории (или дилетанты от истории), не разобравшись, приписывают эти бои Красной армии. Во-первых, это попросту абсурдно, если только сопоставить даты. А потом верховный главнокомандующий польскими вооруженными силами маршал Эдвард Рыдз-Смигы, узнав о вступлении в войну СССР, отдал приказ: «С Советами в бой не вступать!..».

Только через сутки к городу подошли советские войска. В авангарде шла танковая бригада комбрига Семена Кривошеина. К слову, в 1944 году город освобождал 1-й Красноградский механизированный корпус, которым командовал тот же Кривошеин, теперь генерал-лейтенант танковых войск. В сентябре 1939-го гитлеровцы любезно передали  город и крепость советской стороне. Здесь провели военный парад и установили пограничные столбы. Парад принимал Гудериан. Тот самый, который в 41-м выделит войска для оказания помощи в штурме крепости.

До начала Великой Отечественной оставалось два года.

Нынче крепость-герой Брест – заграница. Но разве от этого менее значимыми становятся подвиги, совершённые защитниками этой цитадели?

 

Николай СТАРОДЫМОВ

 

***

Неслучайное слово

 

 

Сколько уж лет мы знакомы с Валентиной Костишар, а не устаю ей удивляться. Как человеку, с детским любопытством обращенному к миру и неизменно источающему благожелательность. Как поэту, дарующему читателям ясный свет души. Иногда думаешь: и как ей это удается в сумасшедшем мире диких скоростей и тотальных коммуникаций?

Наверно, весь секрет заключается в том, что раз в год обязательно, а иногда и чаще Валентина Костишар ездит на малую родину, приникает к родной земле, как к священному источнику. Это русский Север, где все и всё помнят ее босоногой девчонкой, которая разговаривала с полевыми цветами, заглядывалась в глубокие озера и молилась высоким соснам с морщинистыми лицами. Может быть, поэтому с серьезной и взрослой Валентиной Викторовной мирно уживается тот простодушный и доверчивый ребенок - Валя, Валюша.

Люблю ее рассказы о родных местах, когда она совершенно естественно переходит на местный говор. А как она поет народные песни - заслушаешься! И конечно, всегда с нетерпением жду новые стихи. Задушевные, нежные, к которым лучше всего применима автохарактеристика Евгения Баратынского: «и голос мой негромок».

Нынче мне выпала огромная честь - представлять в новом издании «РС» новую книгу стихов Валентины Костишар «... И Пушкина снова прочесть».

Двести с лишним лет минуло с тех пор, как «смуглый отрок» написал в Царском Селе первые поэтические строки. И с тех пор ему не раз и не сто раз посвящали стихи, прозу и драматические произведения, не говоря уж о мемуарах и многотомных исследованиях различного толка. Поэтому писать о Пушкине почти так же трудно, как о природе и любви. Как говорится, вставайте в очередь за длинным рядом предшественников. В более чем густонаселенной Пушкиниане Валентина Костишар сумела пройти по своей, неистоптанной стежке, счастливо избежав общих мест и дежурных слов.

Говоря о стихах Костишар, легко впасть в комплиментарность. Ведь перед нами не начинающий автор - сложившийся поэт с богатым духовным опытом. Но Валентина неизменно волнуется перед выходом новой книги: сложится - не сложится? К тому же акт литературной публикации в чем-то сродни публичному обнажению потаенного, внутреннего, заветного.

Пушкин и есть наше самое заветное.

Необходимый, как ячмень и рожь

И как душа, не знающая злого.

Как мир корней, каких не разорвешь,

Где русский дух

неразделим со словом.

«Веселое имя» для Костишар - не повод «отметиться на фоне». Долгие годы Валентина Викторовна работала и продолжает оставаться учителем русской словесности, поэтому с Пушкиным и его творчеством у нее сложились особые, можно даже сказать, личные отношения, окутанные теплой интимностью. Она по-сестрински, по-матерински добра к Александру - ребенку, юноше, взрослому. И - особенно - к смертельно раненному, страдающему, умирающему. В то же время автор счастливо избегает излишней близости, граничащей с фамильярностью. Стихи отличаются редкой тактичностью и деликатностью прикосновения. К их достоинствам я отнесла бы и отсутствие пафоса, что позволяет обнажить благодать бытия - чистое наслаждение незатейливыми радостями жизни.

Окошко.

Самовара медь.

Айвы невызревшая сладость.

На зеркале туман стереть,

Себя разглядывая в радость.

 

Зеленый виноград в горсти –

Забава ягоды упругой.

Беспечно яблоко хрустит,

Надкушенное полукругом.

В год 200-летия со дня рождения великого поэта Валентина Костишар посвятила великому поэту сборник «Букет для Пушкина». С тех пор минуло шестнадцать лет.

В книгу «...и Пушкина снова прочесть» включены и новые стихи, и давние, и те, что по каким-либо причинам не вошли в «Букет». Так что писались они не в один присест - годами. Каждый читатель найдет здесь свое, в зависимости от возраста и степени внутренней зрелости. Кого-то пленят обманчиво наивные «детские картинки», словно иллюстрирующие учебник начальных классов, кто-то порадуется новым встречам с полюбившимися пушкинскими героями. Кому-то запомнится эхо лицейских коридоров, по которым бежит резвый подросток. Чувствительные барышни не пройдут мимо стихов о любви. Многие с особым интересом прочтут о бессарабском периоде в жизни Пушкина. Для кого-то откровением станут философские размышления о судьбе поэта и судьбах поэзии в современном мире. И все это, вместе взятое, помогает осмыслить личность того, кто стал синонимом России и русской культуры.

Только жить,

не желая ни славы земной,

Ни придуманных прав на свободу и слово.

И не между людей,

а с природой самой Тесной дружбы искать

и согласья немого.

...И для жизни уже не хватает страниц —

Не разбужен сюжет,

и не пролиты слезы.

Но, созвучная с истиной неба и птиц,

На последний момент

заготовлена проза.

 

До чего же непросто слой за слоем снимать «хрестоматийный глянец», всевозможные клише и наслоения, наросшие на этом огромном корабле за два с лишним столетия плавания! Вместе с тем Валентина Костишар предельно искренна и в высоком смысле проста, то есть читатель получает возможность разделить ее мысли и чувства, что позволяет ему включиться в процесс совместного с автором постижения великого русского явления по имени Александр Сергеевич Пушкин.

Одна из самых пленительных особенностей новой книги

I

 Валентины Костишар - восприятие природы через поэта и поэта через природу. Пушкин так же вечен, как природа. Как любовь. Как сама жизнь.

А жизнь читает Пушкина сама

При свете звёзд, и днём, и вечерами.

Заучивает осень и зима

Его стихи, цитируя на память.

...В нём ищет жизнь эпитеты свои

И радость чувств, и муки настроенья

Чарующего возраста любви,

И прожитого чудные мгновенья.

И проникая в скрытый гул эпох,

Она уже давно постигла тайну

Его стиха, где слово было Бог

И к нам пришло однажды не случайно.

Глубоко убеждена: в каждой библиотеке, в каждой школе, в каждом доме должна быть новая книга Валентины Костишар. И стоять ей на полке — невдалеке от пушкинского томика. 

Александра ЮНКО

 

Книга издана при поддержке

Российского центра науки и культуры в РМ

 

Костишар, Валентина.

...и Пушкина снова прочесть / Валентина Костишар. - Кишинев : Б. и., 2015 (I .s. F.E.-P. "Tipografia Centrala"). - 136 300 ex. 

 

***

БЕРЁЗКИНЫ СЛЁЗЫ НА РАДОНИЦУ

 

Нынешней холодной весной 2016 года дворники, как всегда, отпиливали у деревьев ветки. Через три дома от моего расположены две полувековые берёзы. Догадаться об их возрасте было несложно, ибо в это время и строился посёлок Гидростроитель. Именно до этих двух больших берёз я всегда выводил собаку, и пока та радовалась жизни, все прошлые года сверлил внизу маленькие дырочки и брал у берёзок драгоценный берёзовый сок.

В этом году ветки у берёз обрезали чуть не до середины деревьев. В тех местах, где ветки были обрублены до краёв, земная вода стекала по стволу вниз, и в этом месте берёзы окрашивались в яркий, оранжево-красный цвет. Они мешали электрическим проводам, но всё же какой горестной предстала картина: берёзы плакали по всему посёлку… Уж не к Дню ли Великой Победы готовитесь, сердешные наши? Ведь всё тут, и берёзкины слёзы, и кровь с их таких разных, но воистину прекрасных стволов…

И вот вспомнилось же мне одно моё неумелое стихотворение. История его была такова.

Однажды, перед Днём Победы, ко мне подошла руководитель фольклорного ансамбля Оксана Пляскина и сказала, что у неё есть придуманный ею песенный спектакль о вдовах войны, и она попросила написать стихотворение к началу действа. В итоге всё получилось, и, глядя на берёзкины слёзы, я, грешный человек, тихо читаю его:

 

«О, вы русские вдовы – засаднило в груди.
Испытанья не новы, вы детей сберегли.
С верой в Бога стояли, дожидаясь сынов,
И молитвой спасали поседевших отцов.
Русь согбенная плачет, православьем живёт.
Только память не тает, ручей вдовий течёт.
Увлажняет скоромно материнский завет.
Сберегите сыночки вы Отечества свет».

 

Стихотворение это с точки зрения профессионалов никуда не годится, но тогда Оксану Пляскину оно выручило…

Я подходил к обрезанной ветке, которая была толще, подставлял под неё банку и шёл на утреннее богослужение. Службы в последнюю неделю перед Пасхой длились с восьми утра до двух дня. Уставши, я правил путь к любимой берёзе и видел в банке её слёзы. Нёс банку домой, пил наипользительный нектар, угощал домочадцев. Так было три дня, а в четверг капающий сок от мороза застыл, напоминая маленький застывший водопад. Вернувшись с пустой банкой домой, иду в родной храм Преображения Господня, а после службы одна старенькая бабушка вдруг преподносит мне большое гусиное яйцо и говорит, что держит гусей и хочет, чтобы я на праздник покрасил это яйцо вместе с куриными и угостился.

Перед самой Пасхой в двенадцать часов дня возле храма были установлены большие столы, на которых было множество куличей с крашеными яйцами. Стояла среди них и моя корзиночка, сплетённая моей тётей Евдокеюшкой в далёкой нижегородской деревеньке. Отец Георгий освятил наши припасы. А в двенадцать ночи состоялась праздничная служба, и вот уж и Великая Господня народная светлая Пасха позади, позади и Великий народный праздник — День Великой Победы.

Отстояв службу на Радоницу, иду домой, жду звонка от жены. А на улице ураган снежный, да вдруг вмиг и успокоился. Знает Господь, что людям надобно сродников навестить. Еду с женой Ириной на погост. Там не так давно установили часовенку. Затепливаю свечи, покупаю цветы, и отправляемся давно известным маршрутом на могилку детского писателя Геннадия Павловича Михасенко. Затем я уже читал «Христос Воскресе» на могилках наших замечательных прихожанок Анны Ивановны ЧусовойАлександры Егоровны Сухоруковой… Жена же, Ирина была рада подснежникам, которые росли повсюду.

К вечеру, возвратившись домой и отведав окрошки, сажусь за письменный стол и пишу, опять же неумелое стихотворение:

 

«Берёзкины слёзы в российской глуши,
Меня напоили нектаром души.
И вспомнились вдовы далёкой войны,
Надсада, надсада, труды да труды.

 

Кругом похоронки, вой бабий не счесть,
В дому ни краюхи, а надобно есть.
Пульсируют мысли, а деться куды,
Надсада, надсада, труды да труды.

 

В избёнках согбенных всё ж теплится печь,
Для матушек милых картошки испечь.
Детишки, детишки — их руки худы.
Надсада, надсада, труды да труды.

 

И лошади сдохли от голода враз,
Впряглись наши бабы в районный приказ.
А вдовии лица как камень тверды.
Надсада, надсада, труды да труды…

 

Не ведая хлеба, питаясь грибом,
На фронт отправляли обозы с пшеном.
Мальцы голодали и мёрли деды,
Надсада, надсада, труды да труды.

 

Прошла та война над родной стороной,
Кто жив там остался, кричали – ЖИВОЙ!
Безногий, безрукий испил той воды,
Надсада, надсада, труды да труды.

 

Берёзкины слёзы в российской глуши,
Меня напоили нектаром души.
И вспомнились вдовы далёкой войны,
Надсада, надсада, труды да труды».

 

Написав стихотворение, иду к телевизору, включаю второй канал и вижу идущие по всем городам нашей Отчизны Бессмертные полки. Дети, внуки, правнуки, праправнуки идут в праздничных колоннах и несут портреты участников той страшенной войны… Я сижу на диване, а слёзы, не спрашивая на то моего разрешения, уже давно бегут из моих глаз…

Холодная выдалась весна нынче, но в Сибири это не диво. Люди по-прежнему, как и многие века назад, хотят мира в своих домах, хотят здоровья и общечеловеческого счастья. Пресвятая Дева Богородица, моли Бога о Богохранимой нашей России, о всех православных христианах…

 

Анатолий КАЗАКОВ

(Братск)

 

***

Меж двух стульев,

или

Пушкин как потенциальный источник

 

Одним из самых сильных читательских впечатлений для многих стала книга Штефана Тудора Серакуцы «Полынь и роза» (издательство «Labirint», Кишинев, 2012).

На первый взгляд может показаться, что она целиком относится к жанру «любительского пушкиноведения», поскольку посвящена размышлениям о жизни и творчестве Александра Сергеевича. Вот и Иван Дуб, написавший весьма одобрительное предисловие, называет этот труд «литературным исследованием».

Однако сам автор смотрит на мир шире и в своих эссе не чуждается смелых философских, исторических, геополитических и прочих экскурсов и аллюзий. Например, «Посвящение» начинается с рассказа о поездке к родственнику в Бухарест и о молдавских корнях фамилии Чаушеску. В главу «Бахчисарайский фонтан» включены воспоминания о путешествии в Туркмению. А «Страх» переносит читателя то в Капустин Яр 1958 года, то в молдавское село, где в 1976 году от взрыва старого немецкого снаряда погибли тринадцать молодых ребят. И нельзя не отметить, что «личный фактор» в книге, может быть, наиболее любопытен. Автор осваивал целину, служил в ракетных войсках, награжден орденом «Знак Почета», в общем, прожил долгую, интересную, насыщенную событиями жизнь.

Вместе с тем г-н Серакуца то и дело совершает типичные ошибки самодеятельных исследователей: преподносит как открытие давно доказанное и с жаром опровергает давно опровергнутое, допускает грубые фактические ошибки, а из всей необъятной литературы по предмету извлекает лишь то, что работает на «генеральную идею», и отбрасывает как несущественное все остальное. Но и эти огрехи можно объяснить тем, сколь томительна духовная жажда отметиться «на фоне Пушкина» и таким образом приобщиться к вечности.

 

Обрел ли я к тому бесстрашье,

Надежны ли мои доспехи?

О том читатель мой рассудит,

Бесстрастно оценив успехи.

 

Нет, это не Александр Сергеевич, как вы могли бы подумать, если бы обладали полной поэтической глухотой. Это автор цитирует себя, любимого. И делает это едва ли не чаще, чем приводит пушкинские тексты. 

Правда, уже в начале книги г-н Серакуца разбирает четверостишие из пролога к «Руслану и Людмиле». То самое, классическое школьное «У лукоморья дуб зеленый». А вот его толкование: «…лукоморье это то самое место впадения Дона в Азовское море, где в 1212 году успешные воеводы Чингисхана, пройдя Южным и Восточным берегами Каспийского моря, встретили разрозненные дружины русских князей, погубили их и издевательски казнили самих воевод. (…) Пушкин сообщает нам о переломной трагедии славян, но заметив там зеленого дуба, он сообщает, что славяне потерпели поражение, но они не были побеждены. (…) Почему дуб? Ведь в природе существуют деревья куда мощнее, ценнее и долговечнее? Более того. Кто может представить себе Русь без певучей березы, корабельной сосны и могучего кедра? А Пушкин заметил все же именно дуба. Да, видимо, потому, что дуб был массовым и еще именно он послужил тем материалом для строительства флота российского, которым было открыто не менее славное окно в Европу. И не просто дуб, но дуб зеленый, могучий, мужественно вынашивающий на себе златую цепь, звенья которой отпускались ученым котом в качестве дани татаро-монгольским ордам. И потому ему надобно было попеременно ходить то вправо к Крыму, то влево к Золотой Орде и ни в коем случае не просчитаться. Этими четырьмя строками поэт написал картину современной ему России, но краски были двухсотлетней давности, и оттуда они могли быть переданы новым поколениям лишь в виде надежд непокорившихся предков».

Простите за пространность цитаты, но иначе никак не передать самобытность исторических воззрений Штефана Тудора Серакуцы, его склонность к глубокому философствованию по любому поводу, а также особенности стилистики. Орфографических ошибок и синтаксических рассогласованностей здесь тоже более чем достаточно. Ясно, что текста не касались руки ни редактора, ни корректора. Что же касается умения самостоятельно мыслить, а также внятно выражать мысли, читателю зачастую предлагается сумбурный набор фраз, лишенный элементарной логической связности. Наконец, если уж претендовать на научную дерзостность, не мешало бы, вероятно, подкреплять аргументами те или иные «первооткрывательские» высказывания.  

Источниками, судя по всему, г-н Серакуца пользовался самыми разными. И научными, и популярными, и очень популярными. Поэтому рассуждения об «истории человечества» соседствуют с анекдотом о том, как Пушкин смутил подслеповатую екатеринославскую губернаторшу, явившись на прием в прозрачных панталонах без исподнего. Вместе с тем из поля зрения автора выпадает  сущий пустяк - почти все стихи великого поэта, все его прозаические произведения, «Борис Годунов» и другие «драматические сцены», роман в стихах «Евгений Онегин», исторические произведения, критические статьи, заметки и т.д. То есть, по сути, в качестве источника не принимается сам писатель в полном объеме своего творчества и литературного значения. Судя по всему, миновали нашего любителя и серьезные труды высокопрофессиональных филологов-пушкинистов, подвижников, десятилетиями работавших в архивах и изучавших каждый документ и каждую строчку.

Тем не менее, цель книги «Полынь и роза» - в корне изменить наше представление о великом поэте. По утверждению автора, Пушкин не «гениальный сочинитель, пламенный воин, смелый разрушитель самодержавия, популярный узник, вечно преследуемый врагами-литераторами и, вконец, злостно убиенный  на дуэли подлым иностранцем-французом», а искусственно созданный «божок», «всего лишь один из той громадной плеяды писателей, выросших на достижениях французской поэзии, немецкой песенности и английской прозы». Итак, Пушкин – раздутая «икона». И цель автора, которой он даже не скрывает, – «опустить» его. Низвести до уровня «не более чем обыкновенного» Сверчка (прозвание поэта по литературному кружку «Арзамас»), в «услужливом раболепстве» склонившегося перед всемогущим царем.

Для подтверждения своей концепции г-н Серакуца смело, «не оглядываясь на окна кремлевского кабинета и соседей-доносчиков», приводит множество Бог знает откуда надерганных замшелых идей.

Знаете ли вы, что мы читаем Пушкина не в оригинале? Первым его языком, сообщает автор «Полыни и розы», был французский. Так что же, с детских лет Александр Сергеевич нисколько не продвинулся в освоении «великого и могучего»? А кто его, в таком случае, перевел? И кого же тогда г-н Серакуца назначит на освободившееся место создателя современного русского языка? Но не ждите ответов на эти вопросы.

Очень плохо Пушкин справлялся с сельскохозяйственными работами - «он не мог позволить себе, со своими ухоженными ногтями, взяться за плуг и выращивать хлеб, хотя ел его ежедневно». Страдал поэт и «обыкновенным меркантилизмом» - «добивался собственного журнала, занимался подсчетом продаж своих книг» и позволял Наталье Николаевне «торговаться с издателями по поводу каждой стихотворной строчки».

«Облико морале» его также далек от совершенства. «Измены жене, наркотик и алкоголь». «Гуляка, игрок, ловелас, дуэлянт». До стихов ли ему было, до прозы ли, до размышлений, до исторических ли изысканий? И никогда Александр Сергеевич не умел «для вдохновенных песнопений избрать возвышенный предмет», на что неоднократно указывает ему Штефан Тудор Серакуца. «Не удостоились стать героями очередной поэмы Великого стихотворца ни печально знаменитые Бассарабы, ни молдавские государи, ни румелийские нации, а вот цыганы стали».

А уж насколько нерадивым чиновником был Александр Сергеевич! Историю с саранчой помните? Ну то-то же. И нет чтобы корпеть в канцелярии - так и норовит совершить прогул. Гуляет себе, гуляет и стишки пописывает. Просто ужас какой-то. 

Ну не любит г-н Серакуца Пушкина, зато любит его убийцу, и ничего с этим не поделать – сердцу не прикажешь. Жорж Шарль Дантес - бравый вояка, любимец женщин и просто красавчик. Его помыслы благородны, его поведение галантно и на дуэли безупречно, а разжалование в солдаты просто-таки вызывает слезы на глазах. Покровитель и интимный друг этого рыцаря без страха и упрека - голландский посланник Луи Геккерн - деликатно назван в книге то «близким родственником», то «любящим отцом». Отказ от родительских прав настоящего отца, Дантеса-старшего, по причине финансовой недостаточности и вовсе становится актом высокого мужества.

У бедного же поэта отец был один-единственный. Правда, Сергей Львович получил от г-на Серакуцы внезапное повышение по службе и стал статским советником. То-то бы обрадовался тщеславный старичок, слишком рано вышедший в отставку! Да и всему «клану» повезло: в начале книги Пушкин предстает дворянином, но далее автор все чаще именует его «потомком знатного боярского рода». И это не случайная оговорка. Ведь нужно же как-то оправдать «сотрудничество с властью, сыновнюю любовь к императору».

Штефан Тудор Серакуца не только ставит поэта в позу «зю» перед монархом, но и утверждает, будто царь напрямую диктовал, что писать и в каком ключе, после чего Пушкин бежал выполнять высочайшее повеление, подобострастно кланяясь и трепеща от восторга. И выступал – внимание! – как «талантливый апологет имперского правительства» и последовательный проводник русской имперской политики на национальных окраинах. Под этим углом зрения рассматриваются все южные поэмы, «Полтава», «Медный всадник» и даже «Домик в Коломне». Ведь, по мнению г-на Серакуцы, «Пушкин в этому времени уже созрел и сформулировал свою патриотично-политическую программу сплочения Российской империи и приобщения к этой благородной цели диких горцев, сумасбродных казаков, своевольных татар и кочующих цыган».

При строительстве «крепостных валов для этой гигантской империи» поэт, действуя строго «по поручению грамотных» самодержцев, «извлекал из истории отдельные эпохи Годунова, Пугачева, великие преобразования Петра I». И если это действительно происходило, как утверждается в книге «Полынь и роза», с 1822 года, какой из царей давал Пушкину «социальные заказы» - Александр Палыч или Николай Палыч? «Лукавый щеголь, враг труда» или его младший брат, в котором «много от прапорщика и мало от Петра Великого» (так характеризовал обоих А.С.)?

Усидеть меж двух стульев трудно. Отсюда и многочисленные противоречия Штефана Тудора Серакуцы в оценке Пушкина. С одной стороны, «из своих прожитых творческих лет более чем десятую часть он провел здесь, на этих землях. Здесь он творил, дышал вместе с нами, гулял, играл, стрелялся, любил женщин так же страстно, как наши предки – его сверстники». С другой стороны, автору, видимо, хочется следовать модным в Молдове политическим трендам и соответствовать конъюнктуре текущего момента. Поэтому г-н Серакуца приходит в «эпилоге» к неутешительному выводу: «Лучшие потенциальные источники культуры народа были ориентированы не на воспитании массы, а на воспевании и восхвалении его величества власти имущих». Перед нами вульгарная социология в духе пятидесятых годов, только вывернутая наизнанку. Что раньше было со знаком «плюс», получило знак «минус» - и наоборот.

Английская пословица гласит, что и кошке дозволено смотреть на королеву. Вопрос только в том, что именно извлечет она из этого визита, кроме мыши, замеченной при дворе.

Воистину, все это было бы смешно... А всего грустней, что автор книги «Полынь и роза» - член Союза писателей РМ имени бедного А.С.Пушкина. Хотя, если уж быть последовательным, может быть, следует вступить в СП имени Ж.Ш.Дантеса?

 

Александра ЮНКО.

 

 

 

 

 

***

ПЕРВЫЙ  И  ПОСЛЕДНИЙ

                                                      или

                                  ФАКТ  ИНОГО  ЗНАЧЕНИЯ

 

                   (о книге Бориса Подопригоры “Запомните нас живыми” из

         серии “Писатели на войне, писатели о войне”, Санкт-Петербург, 2015 г.)

 

 

                                                                                    Вы жалеете людей, а не думаете о том, что вот 

                                                                 придет весна, выедет смерд (крестьянин) в поле с конем

                                                                 пахать землю. Приедет половчанин, крестьянина убьет,

                                                                 коня уведет. Потом наедут половцы большой толпой,         

                                                                 перебьют всех крестьян, заберут их жен с детьми в полон, 

                                                                угонят скот, а село выжгут. Что же вы в этом-то людей

                                                                не жалеете? Я жалею их, а потому и зову вас на половцев 

                                         

                                                                С.М.Соловьев “ История России с древнейших времен”*        

 

                                                                                 * (Соловьев С.М. История России с древнейших времен.

                                                                                         2-е изд. В 6 кн. Кн. 2. М., 1896. С. 343)

 

 

        Природа противоречивого отношения человека к войне заложена в двойственном характере личности. Человек является существом этическим и одновременно гражданином, носителем политического сознания. С точки зрения человекоубийства – война претит человеческой морали, с точки зрения защиты государства от внешнего врага война – дело святое. Как говорил св.  Афанасий Александрийский в своем послании к монаху Аммуну, «великих почестей сподобляются доблестные в брани, и им воздвигаются столпы, возвещающие превосходные их деяния. Таким образом, одно и тоже, смотря по времени и в некоторых обстоятельствах, непозволительно, а в других обстоятельствах и благовременно, и допускается, и позволяется».

       Критерии этих “обстоятельств”, а именно, воинской службы и участия в боевых действиях,  в рамках этики и политики, нравственности и социальной необходимости исследует в своей новой книге “Запомните нас живыми”  известный публицист и аналитик, прозаик и поэт,  полковник Борис Александрович Подопригора. Но это не просто рассказ участника о войнах конца XX века, констатация исторических фактов офицером, которому за время службы “посчастливилось” побывать в семи горячих точках – Африке и Афганистане, Таджикистане и на Балканах, Чечне и Абхазии… Это реквием по погибшим воинам, это объективная картина российских побед, поражений и предательств в войнах, произошедших на рубеже тысячелетий, это гимн героям, лирическая песнь об ушедших временах и сожаление об упущенных Россией возможностях.

      Нельзя однозначно определить жанр этой книги о войне, состоящей из  отредактированных записей из творческих блокнотов переводчика,  философских рассуждений, лирических отступлений, документальных портретов  современников писателя, а также авторских стихов. Взаимопроникновение жанров и соседство языков прозы, публицистики и поэзии в максимальной степени приближает повествование к реальности, к современной действительности. Сам автор назвал это целостное в своем симфонизме произведение – произведением в “жанре живого рассказа”. Оно ценно тем, что правдиво, и потому по современным меркам у книги “огромный” тираж – 8 000 экземпляров. Редкость  нашего времени:  издание писатель с гордостью может именовать забытым  словом – популярное – то есть народное. Такой тираж определяется и содержанием, и названием – для которого поэт-публицист Борис Подопригора находит точные слова, чтобы выразить основное свойство истории – быть и оставаться живой. Такое возможно, если прошедшее проявляется настоящим или нагнетающимся фактором грядущей войны.  Используя наблюдение Ф.М.Достоевского, можно сказать о значении произведения о войне: это “не просто литературное произведение, а целый факт уже иного значения… Этот факт впечатления от романа, от выдумки, от поэмы совпал в душе моей… с огромным фактом объявления теперь идущей войны, и оба факта, оба впечатления нашли в уме моем действительную связь между собою и поразительную для меня точку обоюдного соприкосновения” (Русские философы о войне// Ф.М. Достоевский. Признание славянофила. Москва-Жуковский. Кучково поле. 2005 г. С.19). Книга Бориса Подопригоры не позволяет читателю оставаться в стороне от происходящего, но заставляет участвовать в нем, как бы ни было нам там страшно и больно. Очевиден факт обоюдного соприкосновения личности и истории.

          Основным художественным достоинством произведения является его документальность. В перекличке с сегодняшним временем, наполненным тревожным предощущением войны, книга имеет гораздо большее воздействие на читателя, чем, если бы это был придуманный, даже военно-приключенческий, литературный сюжет.  Чтение сборника нелегко,  автор, видимо, рассчитывает на читателя подготовленного, хорошо знающего новейшую историю России. Поэтому некоторые события  упоминаются мимоходом, не устанавливается их взаимосвязь с происходящим, называются, но не разъясняются поступки иных исторических персонажей. Вскользь, по необходимости писатель вспоминает политиков, к которым относится с презрением. Людям, к которым испытывает уважение, посвящает документальные портреты. 

          Будучи офицером-переводчиком, Борис Подопригора и в своей книге как будто использует скупой, официальный язык перевода – перевода с языка истории на язык современности. Заметно, что автору многое хочется сказать и рассказать,  он торопится, дабы ничего не забыть, не упустить из вида. Когда что-то надо высветить особо – переходит на язык поэзии. Много информации, много героев, много событий. Действительность кажется многослойной.  Произведение обладает как будто “модусами незаданности ”, случайности, но это только кажущийся факт, все задано и предусмотрено. Книга имеет выверенную внутреннюю логику и структуру  в рамках нескольких глав, из которых локомотивными можно назвать две первых – об Афганистане и о Чечне.

          Глава “Афган”  отличается от остальных лиризмом, лейтенантской романтикой.  Ее события подсвечены  воспоминаниями о годах молодости автора – офицера, выпускника Института военных переводчиков, свободно владеющего несколькими восточными языками, находящегося в центре дипломатических коммуникаций, информированного более многих своих

сослуживцев. Писатель натура поэтическая, владея  языком поэзии, оправданно часто использует его для отражения собственного миропонимания.

                           Нечаянный образ

                           выхвачен из гула времени…

                       …………

                           С коричневых картонок выцветших фотокарточек

                           доверчиво смотрят

                           еще ничего не подозревающие девичьи глаза.

                       …Женская гимназия. Год тысяча восемьсот…

                       …как будто безмолвно просят:

                           Запомните нас живыми.

                           Какими запомнимся мы?       

        С первых страниц книги писатель повторяет задачу, сформулированную в названии. “Вы запомните нас” – минорным  рефреном звучит  простая фраза,  пронизывающая воспоминания об афганской войне.  Эта необходимость, это неиссякаемое желание оставить  память о своем времени пришло к писателю-офицеру, вероятно, тогда, когда он по непостижимой целесообразности перестройки  вынужден был вместе с войсками покидать Афгана, причем, майор  Борис Подопригора замыкал выходивший с достоинством непобежденный советский  военный контингент. Он уходил последним! Можно представить, о чем думал в эти минуты боевой офицер.  Конечно, “последний” не мог не вспоминать первых солдат, ступивших на афганскую землю, своих друзей, подчиненных, сослуживцев…

         В полночь 27 декабря 1979 года первой по сухопутному маршруту на темрезский мост через Аму-Дарью вышла боевая разведывательно-дозорная машина дислоцирующейся в Душанбе 201-й Ленинградско-Гатчинской мотострелковой дивизии. В 9.35 15 февраля 1989 года уже в обратном направлении речку Кушку пересек замыкающий последнюю колонну грязный танковый тягач. На его кузове сквозь снежную пелену читалось: “Ленинград - Всеволожск”. Наверное, отсюда призывался один из последних солдат десятилетней афганской войны.

      Она оказалась для каждого своей, в том числе в ее личном и узкопрофессиональном измерении. Офицер разведотделения Ферганской воздушно-десантной дивизии старший лейтенант Георгий Татур погиб недалеко от Кандагара в 1980 году – одна из первых афганских потерь среди моих коллег-переводчиков. В числе последних – капитан Андрей Шишкин, подорвавшийся 29 января 1989 года под Шиндандом по дороге к своим из расположения только что наконец “договорившегося” с шурави об их (нашем) свободном проходе домой отряда моджахедов…

     Даже такие скупые сведения о героях афганской (и любой другой) войны – уже не мало. Именем человек значится в мире, имя, по мнению А.Лосева, есть “тончайшая плоть, посредством которой объявляется духовная сущность”. Называя имена доселе безвестных героев, писатель возвращает их из небытия. И мы запоминаем их живыми.  Явленные художником в границах своего времени и в пространстве эпизода они возвращаются в жизнь.

      Как поветшавшие исписанные листки из старого афганского блокнота, разлетаются и смешиваются в поле повествования истории судеб, неизвестные нам имена, забытые подвиги русских воинов. По собственной ли воле или вселенским промыслом возложил  на себя писатель тяжелейшую миссию сохранить то, что осталось: пыль, грязь, цветные портреты полковых героев. Хаотичная музыка сюжетов, фраз, случайных взглядов… Афганистан. Снится. Было. Через всю свою жизнь он понесет мучительное ощущение долга пред душами забытых героев, заботу – вспомнить всех поименно, которая сродни трагическому переживанию о непогребенных солдатах Великой Отечественной. Вспомнить тех, кто честно воевал там, где считал, что служит России. Даже за ее границами. Даже в “непопулярных”, ошельмованных  либеральной критикой войнах.

     Служение Отечеству  – понятие исконное, для русского человека святое, наполненное надбытийным смыслом, выражающееся в стремлении к идеалу справедливости и всеобщему благу. Стойкость духа, честь, преданность – характеристики этого стремления. Многие герои повествования наделены этими качествами, но, кажется, не подозревают об этом. Их подвиги, их служение буднично в своей непрерывности и нравственности.

     Командиры безо всяких инструкций устраивали шмон вернувшимся из рейда солдатам. Обнаружив у кого-нибудь в кармане часы, старшина или ротный выводил парня перед строем на импровизированный плац. Затем обладателя “боевого трофея” посылал за пудовым валуном…

    А что до дедовщины, то и здесь из песни слов не выкинешь: практически никто из последнего афганского призыва на “боевые” не ходил. “Деды” не пускали. Вплоть до того, что “строили” не в меру ретивых лейтенантов.

      И только героическая смерть солдата, как восклицательный знак в конце жизни, напоминает  о подвиге, который не имеет национальности.

       В ходе одного из самых кровопролитных боев за всю историю афганской войны – в ноябре 1988 года близ Кишкинахуда, провинция Гильменд, командир взвода лейтенант Гончар, санинструктор рядовой Абдурахманов и рядовой Семашко свыше трех часов доставали из самого пекла погибший экипаж танка… Доставать оказалось нечего. Взорвалась боеукладка. Принесли из танка один обгоревший автомат…

       Много добрых слов автор книги посвящает афганским воинам, советским солдатам разных национальностей, воюющих по совести. О политиках-предателях говорит скупо, в контексте, в сопоставлении, как будто, брезгуя тьмой, не впускает ее дальше места, допущенного сюжетной необходимостью.

       Абдул-Хак – возможно, единственный живой участник восстания советских военнопленных в пакистанском лагере Бадабера. Перебирая четки, он медленно произнес: “Али-джан, я видел настоящих шоурави. Они совсем не похожи на шакала Горбачева. Русские не понимают, что потеряют себя, если предадут нас”. 

      “Если войну не закончите – заберете ее с собой” – пророчествует морщинистый дервиш.

            И забрали…

      И разгорелась она в Чечне с небывалой жестокостью, подпитываемой  алчностью новых российских временщиков. Глава “Чечня” более мрачная,  трагическая. Смертоносную статистику читаешь со скорбным сердцем и сжатыми кулаками, представляя, сколько же кровушки русских солдат попили  омерзительные русскоязычные представители транснациональных корпораций. Нефть, деньги, предательство – вот их смыслы, их боги, их планы. Но, как  убежден автор, не все на войне идет по плану. И рассказывает о разведчиках, без которых войны подчас начинают, но никогда не выигрывают.  И о честных генералах, которые отправляют в смертельный бой не только чужих сыновей, но и своих. И о простых солдатских радостях в минуты отдыха. И становится понятно, почему, даже отступая, теряя силы, подписывая кабальные мирные  соглашения, преданная своими руководителями  Россия никогда не проигрывала и не сдавалась.

      В этой главе писатель разграничивает понятия народ и власть. О сепаратистской чеченской власти, о предводителях банд-формирований, имена которых мы еще помним, автор рассказывает с историко-психологическими подробностями, как о пособниках выше упомянутых представителей транснациональных корпораций, отделяя их от остальной Чечни. Он подчеркивает, что Чечня хоть и не похожа на Россию, взросла на нашем же культурно-историческом поле. Ее  населяют такие же, как мы, соискатели человеческого счастья. Счастья, понимаемого с поправкой на веру в свой род-тейп, постигаемые с возрастом заповеди Всевышнего и справедливость, не стесняемую кавказскими хребтами, – все в сумме не такое уж чужеродное нам, русским

     Но власть имущие в Чечне времен 1-й и 2-й Чеченских кампаний для людей с русским менталитетом непостижимы в своих стремлениях и поступках, алчности и жестокости даже по отношению к единородцам. Не пытаясь дать однозначные ответы на возникающие по ходу повествования вопросы, автор предлагает вместе с ним исследовать не только истинные причины и события войны, но и природу ваххабизма, историю шахидов, корни  рабства, расцветшего в конце XX века. Называя имена людей, проведших долгие годы в мучительном чеченском рабстве-плену, писатель обращается к нашему милосердию, заставляет представить мучеников и  принять их боль в наши души, вкрапить их имена в нашу память.  

     Нашедший для своих исторических и нравственно-психологических исследований форму документального портрета, Борис Подопригора, рассказывая о героических современниках, призывает их в советники. Создавая литературные портреты исторических личностей, таких, как генерал Трошев, генерал Романов, полковник Буданов, командир рижского ОМОНа Чеслав Млынник, политик Слободан Милошевич и др., автор книги воспроизводит полноценную, убедительную картину трагического периода русской истории не в двух цветах – черном и белом, но в многоцветной натуральной палитре. Спорит с идейными противниками – журналисткой Анна Политковской, с чеченскими главарями, показывая примитивность их воззрений и желаний. Зачем он все это делает? Чтобы  установить правду. Чтобы внукам было легче понять дедов, сыновьям – отцов, ведь  оценки нам всем поставят внуки. Чтобы ни там (в Чечне), ни в остальной России беженцев не было вообще, и рабов тоже, чтобы в будущем не сгорали в танках 18-летние российские солдатики, чтобы варвары не отрезали им головы из-за религиозной неприязни и национальной ненависти. Наречие “вообще” – свидетельствует о том, что писатель обладает видением целостной картины мира, и воссоздает ее таковой “в мгновеньях посвященности”.

        Это образ взят из стихотворения Бориса Подопригоры  “Эсэмески Господу”, утверждающего, что основное свойство бытия – любовь. И в другом стихотворении поэт тоже говорить о любви:

                            Нам предстояло уцелеть

                            вместо некрещеных мальчиков Афгана,

                            теперь – Чечни.

                            Война учит любви.

                            Помнишь мою мольбу?

                            Любая кончится дорога,

                            дорогой вечною не став…

                            На посошок мне, ради Бога,

                            глоток земной любви оставь…

Книга “Запомните нас живыми” умягчает сердца, учит и читателей любви, без любви нет памяти, ведь

                             Любовь – это память,

                             запрятанная в ладони и губы.

                             Наш век – короток и ненастен, как февраль.

                             Мы уйдем незаметно,

                             стараясь не разбудить соседей,

                             длинным больничным коридором,

                             где давно перегорела лампочка.

                             Чтобы, как скальные столбы кайнозоя,

                             стать частью жизни вселенной.

Любовь и поэзия категории одного ряда, поэтому текст повествования, как золотыми нитями, пронизан стихами. С помощью поэзии художник преодолевает ограниченность своего мировоззрения и тем расширяет  художественную концепцию, повышает уровень чувствования. Поэт-офицер осознает, что публицистическое слово не имеет той высшей, всеобщей убедительности, чтобы доказать, что минута может стать вечной. Что мы должны

                    оставить после себя мир нашей совести, мук;

                    то, что наши взрослеющие девчонки

                    расскажут своим будущим мальчишкам… 

И можно надеяться, что все достойные жизни вечной останутся живыми…      

        Так записки из планшета офицера Бориса Подопригоры превращаются в  “факт иного значения”, указывают сторону мира, открывают пространство соприкосновения мгновения и вечности, смерти и бессмертия, памяти и любви. Воскрешают прошедшее,  укореняют историю в настоящем,  защищают правду и жизнь.

                                                                                                        ВАЛЕНТИНА  ЕФИМОВСКАЯ

 

 

 

 

***

Олеся РУДЯГИНА: «СВЕТ В ЛАДОШКАХ – КИШИНЁВ»

 

Время, творчество, любовь, сострадание - основные темы новой пятой кни­ги Олеси Рудягиной, которая сегодня является одним из ведущих русских поэ­тов Молдовы.

Острое, подчас болезненное восприятие неоднозначной современной дейс­твительности, присущее человеку, рождённому в СССР, глубинная генетическая тоска по России в душе поэта образуют единый сплав с чувствами непреходя­щей благодарности и нежности к родной земле Молдавии, её людям.

Мучительные поиски гармонии, смысла бытия приводят Автора к спокой­ному осознанию своего предназначения - в исполнении человеческого и твор­ческого долга.

Олеся Рудягина умеет быть счастливой, находя радость в самых обыденных вещах, черпая вдохновение в красоте, разлитой Творцом в этом мире.

«Свет в ладонях - Кишинёв» - искреннее признание в любви главному го­роду в жизни Автора.

Книга издана по инициативе и при финансовой поддержке:

Конгресса русских общин Республики Молдова

Кишиневской общины россиян

Ассоциации русских писателей Республики Молдова

Descrierea CiP a Camerei Nationaie a Cartii Рудягина, Олеся

Свет в ладонях - Кишинёв / Олеся Рудягина. - К. : Б. и., 2009 (T.S. F.E.-P. «Tipografia Centrala»). -120 р.

500 ex.

 

 

***

АВТОРСКОЕ ПОЯСНЕНИЕ

Привычка писать шуточные стихотворные посвящения близким и не очень близким людям по­явилась у меня еще в школьные годы да так ко мне привязалась, что мои родственники, собираясь на свадьбу либо на чей-то день рождения, заказывали мне поздравительную оду для увеселения гостей, а классные руководители - сатирические куплеты для стенгазеты и школьных вечеров.

Сотни таких опусов затерялись бесследно, еди­ницы, возможно, сохранились в личных альбомах или в письмах моих современников века прошед­шего и минувшего тысячелетия, либо в памяти от­дельных, еще живых моих друзей и знакомцев (мне до сих пор случается порой просить таковых про­диктовать утерянный текст). Сохранились, однако, и частично представлены в этом сборнике оды, дифирамбы, эпиграммы, панегирики, послания, частушки, пародии, дружеские шаржи последних примерно сорока лет, с тех пор как я завел соб­ственный творческий архив, вопреки совету лю­бимого поэта - тезки Пастернака...

Почему я решился издать эту книжку, формаль­но говоря, альбомных стихотворений, по общепри­нятому мнению, не подобающих уважающим себя пиитам? Во-первых, я делаю это ради тостуемых, т.е. реальных персонажей сборника, ограничив его тираж 160-165 обязательными экземплярами. Впро­чем, сей каверзный вопрос зададут, скорее всего, не они, а литературные критики и посторонние читатели, то есть приятели и неприятели, неза­тронутые в сборнике. Правда, ими можно бы и пренебречь, поскольку на их долю остается всего 75 экземпляров. Однако, как говорится, мы не так воспитаны.

И, во-вторых... Каждый из представленных опусов сам по себе - вещь частная, по жанру - альбомная, но собранные вместе и взвешенные на общественно-художественных весах настоящего времени, они стали фактом литературной жизни и потому обрели право на существование в виде книги. Тем более, что многие ее «герои» - люди известные, имеющие определенный политический либо творческий вес, а их достоинства и недостатки, подмеченные автором, являются родимыми пятнами всего молдавского общества.

Борис МАРИАН

Descrierea CIP a Camerei Nafionale a Carfii Marian, Boris.

Muzeul prietenilor mei, sau Carte de dedicatii: Ode, ditirambe, sarje si epigrame: Pentm amici si cunoscuti = Музей моих друзей или Книга посвящений: Оды, панегирики, эпиграммы, дифирамбы а также шаржи: Дружеские и не очень / Boris Marian. - Chisinau: S. n., 2015 (Combinatul Poligrafic). - 200 p.

Design: Victor Puscas.

Tit., text paral.: lb. rom., rusa. - 300 ex.

 

***

Путешествие длиною в жизнь

 

Вспоминается поездка в Унгенский район, организованная Посольством России и Русской общиной Молдовы. На окраине села Семены сохранился уникальный памятник, свято почитаемый - здешними жителями, вырытый прямо в земле «Стол Петра», «Masa lui Petru». Здесь во время Прутской кампании 1711 года бок о бок пировали русские и молдаване, соратники в общей борьбе против османского владычества. Среди участников знаменитого застолья - российский царь и супруга его Екатерина, господарь Дмитрий Кантемир и сын его Антиох (будущий родоначальник русской сатиры), прадед Пушкина юный Абрам Ганнибал и летописец Ион Некулче...

Место необыкновенное, и каждый, кто туда попадает, испытывает ни с чем не сравнимые чувства. Накал переживаний такой, что, кажется, повысить градус невозможно. Оказалось - возможно. Именно в этот момент Ольга Батаева пустила по кругу проволочное кольцо с нанизанными на него солдатскими пуговицами петровских времен. Мы бережно держали реликвию в ладонях, передавали ее из рук в руки, ощущая едва ли не электрические разряды, связующие нас между собой и переносящие в минувшую эпоху.

Ольга Батаева мастерски умеет организовать такой вот неожиданный сюрприз:    не «рояль в кустах», а находка кладоискателя. Потому что, пожалуй, как никто другой, понимает, какой силой воздействия на человеческое воображение и восприятие обладает артефакт, имеющий не только вещественное, но и духовное значение. Вот уже немало лет она служит в Доме-музее Пушкина: заведует экспозиционным отделом, неустанно изыскивает новые темы для выставок, работает над их созданием, является прирожденным экскурсоводом, а вдобавок ко всему еще и пишет об этом живо, интересно. Это тот счастливый случай, когда человеческое и профессиональное встретились и слились воедино.

Один из сюжетов этой книги, составленной из публикаций Ольги Игоревны на страницах «Русского слова», называется «Дорога к Пушкину». Это маршрут, который она ежедневно совершает, отправляясь на работу, - от дома на Армянской, через центр, по аллеям Соборного парка, в путанице узких улочек старого Кишинева. И в то же время это путь длиной в жизнь: первые прочитанные бабушкой пушкинские строки, запойное юношеское чтение, филфак университета...

Мы с Олей - тогда еще Семплинской - однокурсники, и я сегодня не устаю удивляться и радоваться этому обстоятельству. Нам читали лекции одни профессора, и какие это были великие умы! Увы, больше нет в живых ни Ардентова, ни Паукова, ни Васильевой, да будут они счастливы в раю для ученых, свободные от расписания занятий, нервотрепки сессий и терпеливого общения с нами, прогульщиками и неучами. Нет и Бориса Николаевича Трубецкого. Мы трепетали перед ним, суховатым и строгим преподавателем, уважаемым пушкинистом, первым директором Дома-музея Александра Сергеевича.

Это была отличная школа, и можно только надеяться, что прошедшие ее не посрамили замечательных учителей.

Правда, интеллигентность, присущая Ольге Батаевой, не дается никаким высшим образованием. Это трудноуловимая субстанция, которую нельзя обозначить словами, но которая ощущается, как тонкий запах изысканных духов.

Она была нетороплива,

Не холодна, не говорлива,

Без взора наглого для всех,

Без притязаний на успех,

Без этих маленьких ужимок,

 

Без подражательных затей...

Все тихо, просто было в ней...

Портрет Татьяны из восьмой главы «Онегина» очень напоминает госпожу Батаеву. Несуетная, сдержанная, элегантная, истинная леди, или, согласно цитате, верный снимок «du comme il faut». И в то же время сколько увлеченности и пыла, когда Ольга Игоревна садится на своего любимого конька! Да, интеллигентность — это не только манера поведения, но и самоотверженность, и ответственность, и научная выверенность каждой строки, и стремление поделиться с окружающими тем, что знаешь и умеешь...

Все эти свойства Ольги Батаевой ярко проявились в книге, которую нам с вами предстоит прочитать (издание подготовлено при поддержке представительства Россотрудничества в РМ). Это многонаселенная страна. Здесь никогда не разлучаются Россия и Молдова. Тесным кругом стоят пушкинские учителя и кумиры, любимые друзья и женщины, герои 1812 года, художники и поэты. Здесь в разбомбленном послевоенном Кишиневе Борис Трубецкой находит чудом уцелевший флигелек купца Наумова, где квартировал командированный в Бессарабию опальный поэт, и спустя годы Дом-музей гостеприимно распахивает двери перед посетителями. Здесь молдавские крестьяне отстраивают усадьбу Ралли и повторяют священные для них строки русского гения, а в начале июня в Долну съезжаются сотни людей, чтобы отпраздновать день рождения Александра Сергеевича, который сопровождает нас от первого крика до последнего вздоха как самый близкий и родной человек.

Так пустимся же в это путешествие во времени, увлекаемые чудным гидом! И пусть он вовремя вложит нам в ладони старинную вещь и расскажет о ней так, что это запомнится на всю жизнь. Потому что без такого сопровождающего даже самые богатые фонды - всего лишь собрание молчаливых предметов.

 

Александра ЮНКО

 

 

Батаева, Ольга

«Благослови, поэт…» / Ольга Батаева; рис.: Эмиля Килдеску. – Кишинев: Б.и., 2014 (Tipografia Editurii “Universul”). – 144 р.

 

Книга издана при поддержке Российского центра науки и культуры в РМ и кишинёвского Дома-музея А.С. Пушкина.

 

 

***

ПОЛКУ ШЕСТИДЕСЯТНИКОВ ПРИБЫВАЕТ

 

Сколько ж мы знакомы с Николаем Ивановым?.. Даже и не скажу. Не помню. Очень давно.

Однако отнюдь не сам по себе факт столь давнего знакомства сподвиг меня на написание данного текста, посвящённого его шестидесятилетию – мало ли на белом свете сослуживцев, с которыми мы многие годы поддерживаем добрые отношения! Я хочу коротко поделиться своим мнением о Николае Иванове – офицере, писателе, администраторе, общественном деятеле, а главное, принципиальном и порядочном человеке.

В писательском, а уж в журналистском мире и подавно, автору с именем-фамилией «Николай Иванов» выдвинуться непросто. Чтобы тебя заметили читатели, чтобы выделили, чтобы идентифицировали, нужен недюжинный талант, нужно необоримое упорство, нужно так писать, чтобы выработался свой неповторимый узнаваемый стиль. Легче взять звонкий псевдоним – куда труднее добиться, чтобы на устах звучала твоя родная фамилия!

Николай Фёдорович Иванов этого добиться сумел. Он ворвался в литературу в конце 80-х. И сразу мощно заявил о себе.

Правда, этому предшествовал Афганистан. Где ярко проявился его талант публициста.

В 80-х годах минувшего века газета Туркестанского военного округа «Фрунзевец» превратилась в питомник незаурядных публицистов и будущих литераторов. В Афганистане шла война, и через неё прошло множество журналистов, которые со временем проявили своё писательское дарование. Война вообще нередко становится тиглем, в котором выплавляются литературные таланты – о том в истории мы тьму примеров знаем!  Нашествие Наполеона, Кавказская война, война Крымская, кровавая российская Смута начала ХХ века, Великая Отечественная… И Афган в этом ряду занимает не последнее место.

Для большинства из нынешних писателей-«афганцев» именно «Фрунзевец» стал первой ступенькой в восхождении на Парнас – не в узко поэтическом, а в общеписательском значении названия этой вожделенной для всего пишущего люда вершины. Другое дело, что все мы остановились на разных этажах этого восхождения, насколько каждому хватило таланта, упорства, да и везения, не без того… Но всё же какой-никакой известности достигли многие из «фрунзачей».

Николай Красильников, Виктор Верстаков, Сергей и Андрей Дышевы, Николай Кикешев, Сергей Тютюнник, Михаил Михайлов, Александр Ельцов, Александр Карлюкевич, Александр Хорунжий… Это только те имена, которые я вспомнил навскидку – перечислить всех просто немыслимо! Не все названные состояли в штате собственно газеты. Но именно на страницах «Фрунзевца» увидели свет их первые знаковые публицистические, поэтические, прозаические работы.

И даже среди этой россыпи дарований Николай Иванов выделялся.

А потом его пригласили в редакцию журнала «Советский воин» – центрального литературно-художественного издания Министерства обороны СССР. Где он постепенно вырос до главного редактора издания.

…Когда мы движемся по дороге, можно чётко определить момент, когда начинается поворот на другой путь. В жизни всё сложнее. Конечно, можно сказать: вот пришёл Николай Фёдорович, в редакцию журнала – и началась у него жизнь иная. И вроде с формальной точки зрения так оно и есть! И возможностей для самореализации появилось больше, и горизонты раздвинулись, и сколько новых знакомств – интересных и полезных – завязалось…

Однако сколько творческого люда в какой-то момент обретали подобные возможности! Но все ли смогли реализовать свой творческий потенциал при самых благоприятных внешних обстоятельствах?.. Все ли смогли использовать открывшиеся возможности для пользы дела?..

То-то ж! А Николай смог! Не само по себе служебное положение определяет дальнейшую судьбу творческого человека – кто-то останавливается на достигнутом, начинает растекаться вширь, стараясь захватить побольше пространства, ну а кто-то не успокаивается, продолжает тянуться вверх, к новым вершинам.

…Лично я открыл для себя Николая Иванова как писателя с чётко обозначенной гражданской позицией, прочитав его роман «Чёрные береты». На мой взгляд, это произведение стало прорывом на качественно новый творческий уровень! До того он был для меня интересным журналистом и хорошим приятелем. А тут вдруг я понял, что это подлинный талант, это Мастер!..

Не все произведения, вышедшие из-под его пера, я читал. Но из того, что читал, именно этот роман безоговорочно ставлю на первое место.

И не только по художественным достоинствам – в этом пункте есть о чём поспорить. Дело совершенно в ином.

Молодёжь нынче не помнит, что творилось в нашей стране на рубеже 80-90-х годов, в тогда ещё едином, хотя и трещавшем по всем швам, Советском Союзе. Кремлёвская власть повсеместно подставляла «силовиков», делала всё, чтобы дискредитировать их – армию, милицию, органы госбезопасности. А именно: подразделения направлялись для выполнения операций, которые принято называть «полицейскими», там  против военнослужащих, опять же, повсеместно организовывали провокации, вплоть до гибели мирных граждан, власть тотчас громогласно открещивалась от происшествия, объявляя инцидент произволом самих же «силовиков»… Выполнявшие приказы военнослужащие становились изгоями во взявших курс на отделение национальных республиках, из силовых структур начался массовый отток кадров… А в Москве «демократические» СМИ клеймили их позором и превозносили «борцов за свободу».

После августа 91-го года человеку в форме опасно стало появляться на улице! Военных поливали грязью с «демократического» фланга, а патриотические СМИ, которые уцелели в этом разгуле демократии, вынуждены были примолкнуть. На книжные развалы хлынул поток литературы (псевдолитературы), заливавшей нечистотами советское прошлое в целом, и последние годы перед распадом Союза в особенности.

И вдруг в это время выходит роман «Чёрные береты». Книга словно показала нам всем: есть, братцы, правда на свете! Гонимая, оболганная, оплёванная, затюканная, растерянная – но живая!.. И есть писатели и публицисты, которые эту правду не боятся писать!

В романе автор рассказывал о судьбах военнослужащих Рижского ОМОНа – милицейской структуры, подвергавшейся в тот период особо злобным гонениям. Роман был написан в защиту советского прошлого, советского единства, советской милиции, советских людей, до конца выполнявших единожды взятую на себя миссию защитника соотечественников. Повторюсь: вышел он в то время, когда слово «красный» не произносилось отдельно от пристёгнутого к нему «коричневый».

Николай Иванов стал для меня писателем с большой буквы именно с этого романа! Он стал одним из первых авторов страны, который создал яркое запоминающееся художественное произведение о людях, в адрес которых из стана победителей неслось «Распни их!». Это был поступок мужественного человека, не побоявшегося подняться против озлобленной и ощутившей свою безнаказанность стихии!

А потом был 93-й год. Новый раскол в стране, новое противостояние, новое балансирование на грани гражданской войны…

И если ГКЧП не стал применять силу в борьбе со своими идеологическими противниками, Ельцин и его команда на расстрел инакомыслящих пошли. К Белому дому на прямую наводку вышли танки.

В знак протеста против пушечного решения политической проблемы Николай Иванов подал рапорт и ушёл из армии с поста главного редактора журнала «Воин» (бывший «Советский воин»). Опять же: сколько на тот момент служило в армии людей, считавших расстрел парламента преступлением?.. Имя им – легион! А сколько из них об этом громко заявили, да письменно, в официальном рапорте?..  А Николай Фёдорович сделал это!

Журналисты и писатели такого уровня, как Николай Иванов, редко остаются невостребованными. Николай Фёдорович стал сотрудником налоговой полиции (кто не помнит – в середине 90-х в течение нескольких лет имелась в стране такая структура). В тот период мы с ним встречались нечасто – на некоторое время дорожки несколько разошлись. Помню, как-то при встрече он обронил, усмехнувшись: «Вот, мол, и заделался я полицаем»… Это слово и сейчас мне здорово царапает слух и душу – моя мама пережила оккупацию, и у меня к нему сложилось по её рассказам вполне определённое отношение;  ну да что поделать, коль власти наши так решили…

И вдруг – как гром среди ясного неба! Полковник налоговой полиции Николай Иванов, будучи в командировке в Чечне, попал в плен к сепаратистам. Это был период, когда вроде как завершилась Первая кампания, в регионе завис хрупкий мир… Более ста суток пробыл Николай в неволе.

Я тогда служил в редакции газеты «Красная звезда». И так было угодно судьбе (спасибо ей за то!), что именно мне осенью 1996 года довелось писать срочную информацию в номер, когда Николая Фёдоровича освободили. Помнится, мне ещё попеняло руководство: слишком, мол, расхвалил ты друга своего – а ведь не забывай, что он для властей личность одиозная, как бы тебе не отозвалось!..

На одной из творческих встреч у Николая спросили: а пытался ли он из плена бежать?.. Не знаю, быть может, этот вопрос ему задавали и чаще, но я слышал только единожды… Казалось бы, что стоило ему немного приукрасить действительность, что-то присочинить героическое!.. Никто ж не проверит, а тебе – плюс к репутации!.. Однако я уже подчёркивал, что Николай Иванов – человек честный и принципиальный. Он рассказал как есть: что с голыми руками на автоматы не попрёшь, что подкоп из зиндана не выроешь, что даже если бы и исхитрился скрыться, то куда потом податься, если не знаешь ни путей-дорог, ни даже направления движения, ни дислокации группировок боевиков?..

Одно поддерживало его: вера, что государство не сдаст!

…Сегодня Николай Фёдорович Иванов занимает солидный пост в Союзе писателей России – ни много ни мало, а Генеральный директор СП РФ, не шутка!..  Ведёт большую работу; в частности, совсем недавно провёл большое совещание писателей, пишущих на военные темы. Неоднократно бывал в «горячих точках», которых немало вспыхивает в самой России и её окрестностях. На родине, в Брянской области, организовал патриотический лагерь, занимается с ребятами прикладными дисциплинами, которые могут пригодиться в жизни и в службе, а ежели доведётся, то и в зоне боевых действий.

По мере возможности продолжает писать.

Николай – автор нескольких спектаклей.

…У Николая Иванова есть ещё одно замечательное качество. Он, несмотря на высокое положение, которое занимает, на успехи, достигнутые на писательском поприще, остаётся простым и скромным человеком. Пройдя огонь и воды, не поддался он и славопению медных труб.

И ещё. В его произведениях прослеживается глубокое уважение, даже преклонение перед Женщиной. Право, в наше циничное время нечасто встретишь такое отношение к представительницам прекрасного пола!

…В июне Николаю Иванову исполняется шестьдесят лет.

Дорогой Николай Фёдорович! К сожалению, мир так устроен, что по жизненной тропе мы движемся только вперёд. И возраст, без сомнения, прибавляет мудрости, но о здоровье такого, увы, на скажешь… Так вот, от души желаю тебе, друг мой, чтобы процессы, о которых я написал в предыдущем предложении, тебя не коснулись: оставайся тем же юным романтиком, каким я тебя знаю уже столько десятилетий! Пусть годы не имеют над тобой власти!

И порадуй нас, искренних почитателей твоего таланта, своими новыми произведениями!

Всегда твой друг

Николай СТАРОДЫМОВ

 

***

Борис ПОДОПРИГОРА: «ЗАПОМНИТЕ НАС ЖИВЫМИ!»

Впечатления о прочитанном

 

И вот дочитал я книгу Бориса Подопригора «Запомните нас живыми!»… Ещё читая, уже знал, что непременно напишу отклик на неё. А когда закрыл, оставаясь под впечатлением от текста, взялся за осуществление задуманного не сразу. Не знал, как и с чего начать.

Дело в том, что если бы я сам вздумал издать нечто подобное, моя книга выглядела бы, разумеется, примерно так же. Но оказалась бы при этом более мелкотравчатой, что ли… Моя книга проиграла бы данной по всем статьям. Разве что в нескольких частностях составила бы конкуренцию. Но в целом…

В чём же дело? – этот вопрос некоторое время не давал мне покоя. Нет-нет, это никак не самоуничижение – и в мыслях не было! Более того, я знаю, что в какой другой теме, не сомневаюсь, мог бы предложить Борису немалую фору. Но тут – он выше, и бесспорно!

Мы познакомились с Борисом 15 февраля 1989 года в Кушке. Он сопровождал группу наблюдателей ООН, которые выходили из Афгана с последней на этом направлении колонной 5-й гвардейской мотострелковой дивизии. А я находился в этой самой южной точке Советского Союза в качестве журналиста – представителя газеты Краснознамённого Туркестанского военного округа «Фрунзевец». Ровно двумя годами ранее я сам пересекал границу здесь же, в Кушке, шёл пешком по тому же мосту, который столь красочно описал Борис – возвращался в Союз после службы в той же дивизии, которую сейчас встречал.

Так вот, когда появились иностранные наблюдатели, мы, представители СМИ, бросились к ним. Насколько помнится, главный вопрос задал представитель центральной республиканской газеты «Туркменская искра» Володя Гордеев: подтверждают ли представители ООН, что все войска выведены. Уклончиво и с оговорками, наблюдатели всё же этот факт подтвердили.

Однако, подтвердили наблюдатели, но озвучил-то эти слова для прессы сопровождавший их военный переводчик! Вот этим переводчиком и был Борис Подопригора.

Читая книгу «Запомните нас живыми!», я постоянно натыкался на знакомые названия местностей и населённых пунктов – как оказалось, мы с Борисом за время службы нередко оказывались в одних «горячих точках», быть может, даже и встречались… А уж если брать шире, в местах, куда проказница-судьба забрасывала Бориса, нередко оказывался кто-то из моих друзей-сослуживцев!.. Тесен, друзья мои, ох как тесен военный мир!..

Не случайно же, в армейской среде бытует шутка, что если встретились два офицера и в течение десяти минут не нашли не одного общего знакомого, значит, один из них – шпион!

К слову, это свидетельствует и об ином. В Советской, а ныне Российской армии есть некоторое количество военнослужащих, которые прошли несколько «горячих точек», а если говорить по-простому, побывали на войне неоднократно. А есть и те, которые не понюхали пороха ни разу. Ну и те, кто лишь обозначился в безопасной  близости от «передовой» – получил соответствующий штампик в документах, ну и «боевые», соответственно…

Так вот, Борис принадлежит к первой категории, причём, нахлебался этой «первой категории» полной ложкой. Где только ему ни пришлось побывать, какие только приключения ни выпали на его судьбу!

И всюду он вёл дневники. Быть может, дневники не в классическом понимании этого слова, когда повседневно заносятся и заносятся записи… Но мысли и факты фиксировал постоянно. И ведь сохранил их, эти блокноты!.. В моём архиве сохранилось подобных записей до обидного мало – большинство растерялись во время бесчисленных переездов.

Так что вполне закономерно, что именно Борис участвовал в написании сценария лучшего фильма о Чеченской войне «Честь имею!».

Итак, книга «Запомните нас живыми!».

Это сборник. В него вошли самые разные работы Бориса, написанные в разные годы и в разных стилях: воспоминания, очерки о событиях и людях, просто штрих-пунктирные наброски-зарисовки, которые зафиксировали впечатления и мысли, могущие, если их тотчас не занести на бумагу, мгновенно истаять, вытесниться последующими событиями… Здесь же стихи – свои и заимствованные, в том числе с иностранных языков, в переводе, как я понял, самого же Бориса…

Что-то из написанного я читал внимательно, даже делая себе пометки. Ну а что-то лишь пробегал глазами, не акцентируя особо внимание. Наверное, такова особенность прочтения большинства аналогичных сборников, составленных из материалов довольно разнородных.

Например, материалы об Афганистане меня привлекли несколько меньше – слишком много публикаций слишком многих авторов я читал об этой войне. К тому же, оценочная шкала тех событий у нас примерно одинакова – если встречается разница в толковании, то весьма незначительная.

О Чечне читал уже более заинтересованно. Вообще о событиях на Северном Кавказе написано уже тоже довольно много, однако этот пласт новейшей истории новейшей России публицистам ещё разрабатывать и разрабатывать. Здесь разброс изначальных позиций у разных авторов ох как широк!

С интересом читал я и о Балканах – в основном о событиях в этом неспокойном регионе я знакомился, да и сейчас узнаю, по материалам, которые предоставляет мне старый друг Олег Валецкий, а тут вдруг возможность взглянуть на ситуацию глазами другого человека!..

Так вот, в чём, на мой взгляд, главное достоинство книги!

В каждом отдельном материале автор не просто описывает, а анализирует ситуацию. С точки зрения политической, идеологической, человеческой в широком толковании этого понятия, а также собственной… Как получилось, что сложилась вот такая ситуация, в ней оказались вот эти люди, и поступил каждый из них вот так-то и вот так…

Справедливости ради, следует отметить вот что. Иногда такой анализ ведётся слишком мудрёно. Такое ощущение, что тема становится для интеллектуального запаса автора слишком тесной, и публикация  оказывается перенасыщенной образами, сравнениями, словами, буквально выпирающими из неё. Некоторые отсылки, намёки попросту непонятны – не то стёрлось что из моей памяти за временем, не то и вовсе я чего-то никогда не знал.

С такой особенностью самовыражения я уже сталкивался, общаясь с другими выпускниками Военного института иностранных языков. Мне неоднократно доводилось бывать на заседаниях Клуба выпускников ВИИЯ, читать подготовленные ими публикации… Завсегдатаи Клуба называют себя «небополитиками», что уже само по себе говорит о многом. Право, за многосложными словесными конструкциями, в которые некоторые из них  облекают свои мысли, далеко не всегда легко докопаться до сути. Так и хочется сказать некоторым из них: друг мой, ну не все же такие умные и эрудированные как ты, не все в силах в уме разгадывать замудрёные шарады, из которых состоит твоё выступление – устное или письменное! Снизойди до нас, сирых, для кого ты откуда-то с небес вещуешь столь снисходительно, да скажи чётко и ясно – за большевиков ты аль за коммунистов!

Борис давно и много сотрудничает со СМИ. Наверное, потому стиль письма у него хороший и понятный. Однако нет-нет, да только и у него выпирает кое-где подобная виияковость. Нечасто, но случается.

Выше уже упоминалась высокая эрудированность автора, его умение анализировать ситуацию, богатый словарный запас. Думаю, что главная заслуга в воспитании этого умения принадлежит в первую очередь взрастившему его Институту. Конечно же, самообразованию – без этого эрудиция невозможна. Ну а также доскональному знанию иностранных языков.  

У меня нет соответствующих статистических данных, чтобы утверждать наверное, да и не существует, по всей видимости, таковых в принципе, но думаю вот как. Человек, знающий иностранный язык, в принципе, может оказаться глупым – от этого образование не страхует. Но я убеждён, что даже его глупость окажется не настолько вопиющей, чем у его собрата по уровню умственного развития, но монолингвистичного. Что же касается переводчика-синхрониста, тут о глупости вообще речи идти не может. Чтобы трудиться на этом поприще, явно недостаточно просто знать, как звучит название некого предмета на двух языках. Нужно знать различные толкования слова, его смысловые оттенки, идиомы, их аналоги… При этом уметь мгновенно извлечь из памяти именно необходимый вербальный эквивалент услышанного – то есть обладать недюжинной интеллектуальной реакцией, гибкостью, а то и изворотливостью мышления… Не имей он таких качеств, попросту не сможет добиться хоть каких-то вершин на этом поприще.

Выпускник Военного института иностранных языков уже по факту своего образования становился аналитиком!

…Как уже сказано выше, я не во всём согласен с автором обозреваемой книги. У меня несколько иной взгляд на личность Сапармурада Ниязова. Я бы  кое в чём не согласился с Борисом в характеристике генерала Шаманова… Наверное, не удержался бы и от некоторых дополнительных реплик в адрес Леди Ди… Сейчас навскидку не вспомню, но кое-что я бы оспорил ещё в нескольких личностных оценках… Но это всё частности! В целом количеством и многообразием описанных Борисом людей невозможно не восхищаться.

Конечно-конечно, Подопригора, как переводчик уже изначально находился в выигрышной ситуации – он столько общался с самыми разными политиками, военными, общественными деятелями, причём, отнюдь не рядового звена, что ему, как говорится, и карты в руки!  Однако все ли обладатели подобного багажа берутся описать своих интересных собеседников, и все ли умеют это сделать так, чтобы было интересно читать?.. То-то ж!

Мне в период активной журналистской практики также доводилось встречаться со многими известными людьми. В том числе, и с некоторыми из тех, о ком написал автор обозреваемой книги.  Но смог бы я составить такую галерею образов, как это сделал Борис?.. Нет, к сожалению. По персоналиям – может быть; а вот по полноте образов… Конечно, в своё оправдание, могу сказать, что разница в положении на момент встречи у нас была разной. Но только ли в этом дело? Нет, не только. И вот это самое «не только» - гложет!

Самый наглядный пример. Борис Подопригора рассказал, как спешил на поезд и случайно встретился с легендарным нашим спортивным комментатором Владимиром Маслаченко. Разговор накоротке… И у них продолжилось общение уже в переписке и по телефону – пусть общение, судя по всему, не слишком активное. Значит, зацепил офицер чем-то собеседника.

Мне довелось во времена оны общаться с нашими легендарными футбольными тренерами Эдуардом Малофеевым и Валерием Непомнящим. У нас переписки не возникло.

Повторюсь, повторюсь и повторюсь! Это не самоуничижение! Это реальная оценка того, насколько Борис Подопригора обладает той самой харизмой, которую нынче всё больше высмеивают, однако о которой все без исключения мечтают.

Но больше всего в этой книге меня зацепили несколько фрагментов.

Например, биография одного этнического афганца, которого судьба мутузила-мутузила, да так и до момента, когда автор прерывает рассказ о нём, не оставила в покое. Читал я о его приключениях (а скорее уж, злоключениях) и думал. Это ж в художественной книге всё настолько было бы интересно. Это ж только в кино красиво звучит фраза «Туда ехали – убегали; обратно едут – убегают… Какая интересная жизнь у людей!».  В книге и кино – здорово! А в жизни?!.

Вот – реальная судьба конкретного человека. Нашего современника. Сними о ней фильм – получится захватывающий остросюжетный боевичок. Только экран есть экран – а жизнь есть жизнь.  Человек остался без родных, без родины, со своими представлениями о том, как должно в этой жизни быть, и с реальностью, которая с этими представлениями не особо считается. Какая-то безисходность сочится от описания этой судьбы!

А фрагмент, когда двое отбивавшихся от сепаратистов милиционеров оказались вынужденными убить своих жён, над которыми глумились «борцы на веру» («ты стреляй в мою, а я – в твою!»). Жуть!..

А трагедия в Югославии, когда нелюди сварили в котле заживо девочку, а её родичи бросились в близлежащую школу и перебили всех детей одной с теми нелюдями веры!..

Всё замечал острый глаз Бориса Подопригора. Всё услышанное им тут же фиксировалось в блокноте… Пришло время – и вышла книга, о которой идёт речь. В её основе – те самые торопливые блокнотные пометки!

Ещё одна особенность книги. Автор присутствует здесь везде. Но он очень редко принимает активное участие в происходящем. Борис выступает в первую очередь как хроникёр, как летописец происходящего. «Я» у него не выпирает, хотя, нет сомнения, Борису есть что рассказать и о себе. Не знаю, как кому, я мне лично такая скромность автора скорее импонирует.

…У каждого, наверное, есть своя классификация прочитанных книг. В частности, я лично подразделяю их на те, которые рекомендую прочитать другому книгочею, или «не прочитаешь – ничего не потеряешь». Книгу Бориса Подопригора «Запомните нас живыми» я прочитать рекомендую любому, кто интересуется новейшей историей Отечества. (Написал было «новейшей военной историей», но потом «военной» стёр – книга шире, чем просто рассказ о «горячих точках»). По другой шкале я разделяю книги на те, которые можно просто почитать, и на те, над которыми воленс-ноленс придётся задуматься. Данный сборник принадлежит, бесспорно, ко второй категории – он будит мысль, он вызывает ответную реакцию, некоторые его тезисы хочется обмозговать. Ну а по третьей шкале – книга «одноразовая» или же к ней захочешь вернуться… И тут двух мнений быть не может: всю перечитывать, конечно, не стану, но к тем фрагментам, где остались пометки, обязательно вернусь.

И если суммировать всё это… Да, не всё в сборнике мне понравилось одинаково. Однако эту частность напрочь перекрывают её достоинства.

Почитайте, друзья мои, почитайте, не пожалеете! На лёгкое чтиво не рассчитывайте. Но пищу для ума – получите. 

 

Николай СТАРОДЫМОВ

 

***

«БЕССМЕРТНЫЙ ПОЛК» ШАГАЕТ ПО СТРАНЕ

 

Днём 9 мая мы с супругой поехали в центр Москвы.

Центр столицы превратился в огромный праздничный карнавал.  Нескончаемые потоки людей – радостных, с флагами, с ленточками, в пилотках… А главное – с портретами, теми самыми портретами воинов «бессмертного полка», на которые столь цинично скрежещут зубами враги России.

Предыдущая фраза как будто вырвана из лексикона уже ушедшей эпохи. Правда?.. Но только не я ведь первый начал! Помню, сколько гадости в прошлом году наша «пятая колонна» вылила на этот почин. Мол, люди идут на это шествие едва не под пулемётами, и портреты нести их заставляет ФСБ, и потом плакатами разве что костры не жгут… Много гадости писали!..

А что на деле?..

В метро ехало превеликое множество людей с портретами. В каждом вагоне – по несколько человек. Майки с патриотической символикой, с портретами Путина… На Лубянской площади мужчина, который представился Борисом, предлагал всем желающим (бесплатно!!!) сфотографироваться с Красным знаменем, и просил только держать стяг аккуратнее, чтобы алое полотнище не волочилось по асфальту.

Молодые люди шли в пилотках, с ленточками, пели песни военных лет.

Это – искренне! Это – не из-под палки, не по разнарядке обкома!..

На улицах много площадок, на которых выступали исполнители – индивидуально или коллективами. Кто-то предпочитал отечественные номера, кто-то – пел иностранщину… Но это вторично. Главное – был праздник, было ликование, было торжество!

В это время мне позвонил поздравить с праздником мой стародавний друг Александр Окороков. Он – доктор исторических наук, глубокий знаток истории, а главное в данном случае, аналитик оной. И он высказал интересную мысль.

Российский народ – народ коллективистский, и народ с богатым прошлым. Нам просто необходим некий праздник, некий день, некая историческая дата, вокруг которой можно объединиться. День Победы как никакой другой подходит на эту роль. От себя добавлю, что, на мой взгляд, ни у одного другого народ на Земле нет такого грандиозного Праздника Победы. Вот что бы кто ни говорил, а решающая роль в той Победе принадлежит Советскому Союзу. И столица той державы была Москва.

 Сегодня все кому не лень стараются переписать историю. Есть поговорка, что историю пишет победитель. В какой-то степени резон в этом утверждении имеется.  Только сегодня можно к этом фразе добавить, что если историю пишет победитель, то переписать её стараются «шестёрки» тех сил, которые желают эту победу присвоить, или хотя принизить её значение. Ведь как ни говори, а факты остаются фактами: и 22 июня было, и битва под Москвой, и Сталинград, и Курская дуга… И освобождение Европы было – это ж не оспоришь!.. В то время как Второй фронт открылся только в 44-м… И  вляпался он в Арденны, из которых вызволяли союзников опять же, мы…

Но я не о войне сейчас. Я – о шествии «Бессмертного полка».

Ярый ругатель нынешнего руководства России со смаком рассказывал, откуда пошёл «Бессмертный полк». По его словам, где-то в Сибири некий «враг путинского режима» призвал провести акцию протеста в связи с тем, что власти слабо заботятся о ветеранах-фронтовиках. Провёл. Однако идею подхватили власти и развернули её на всю страну, но уже под путинскими знамёнами.

Что тут скажешь?.. Допускаю, что так и было. Только что плохого в том, что идея, рождённая в стане недругов, используется государством для пользы дела?.. На мой взгляд, сейчас любые действия властей по подъёму патриотизма следует приветствовать и поддерживать. А «Бессмертный полк» - это не разовая акция! Это всенародное движение!..

Разумеется, я понимаю, что через несколько лет эйфория спадёт, что «полковая» волна понемногу обюрократится, и пойдёт на спад. Это закономерно, такова диалектика бытия. Только если это и случиться, то не сегодня, и даже не послезавтра. Зато сегодня сколько молодых людей получают заряд гордости за свою страну, за своих предков! И это прекрасно!

Но даже если дело пойдёт по такому пессимистическому варианту, на место Движению «Бессмертный полк» придёт что-то другое. Потому что мы нуждаемся в развитии патриотизма, это наша общероссийская потребность, а природа пустоты не терпит, как известно.

Посмотрите на  видеозаписи шествия! Это не постановочные кадры! Я об этом свидетельствую!

 

Николай БОГУНОВ

***

МАЛЕНЬКИЕ ЭПИЗОДЫ БОЛЬШОЙ ЖИЗНИ

 

 О таджикско-узбекском классике Садриддине Айни (1876 — 1954) при жизни ходило много баек. Часто забавных и безобидных, но не только…

Вот одна из них. В конце 40-х прошлого столетия, будучи в командировке в Москве, Айни в знак уважения пригласил в ресторан писателя К. Симонова и переводчика Р. Фиша. Ну, как водится, хорошо выпили (кроме виновника торжества), хорошо закусили, хорошо поговорили и разъехались по домам…

А примерно через месяц в Москву Симонову и Фишу из Душанбе от Айни пришёл ресторанный счёт. Писатель поделил расходы на троих и просил их вернуть почтовым переводом. Вот такое получилось угощеньице…

А вот другая байка, похожая на быль. Садриддин Айни был уже академиком, преподавал в Самаркандском университете и по штату за ним была закреплена машина «Зим», на которой шофёр три раза в неделю доставлял уважаемого домулло* до места работы.

Однако Айни почему-то часто отказывался от машины и по старой юношеской привычке запрягал своего белого осла и трусил на нём к университету. Со стороны это, возможно, выглядело некой блажью… Знаменитый писатель, академик (не Ходжа же Насреддин!) — и на осляти! А на вопрос недоумённых коллег-преподавателей: «Неужели, домулло, на осле вам удобнее добираться, чем на «Зиме»? — Айни неизменно ответствовал: — Машина может сломаться в дороге, а осёл — никогда! К тому же бензин-мензин ей нужен, а это, считайте, деньги, брошенные  в тандыр.**

Таким скупым, даже скаредным вырисовывался из этих обрывочных историй образ знаменитого писателя и учёного, человека, в общем-то, трагической судьбы, чем-то по аналогии схожей с судьбой другого — русского самородка из народа Максима Горького, кстати, с которым Айни близко познакомился в 1934 году на Первом съезде советских писателей.

Но так ли всё обстояло на самом деле? Где тут выдумка, а где, правда?

Многое выяснилось после моей беседы с Рахимом Мукумовым (1922 — 2000) учёным-литературоведом. В начале 50-х годов он жил в Самарканде и учился в аспирантуре. Руководителем его научной работы был непосредственно Садриддин Айни. Мукумову на протяжении ряда лет посчастливилось находиться рядом с патриархом литературы и науки, сопровождать его в поездках по Узбекистану и Таджикистану.

—   Это был кристальной души человек, — рассказывал Рахим Раджабович. —

Внимательный к людям и щедрый на добрые поступки. Я хорошо помню гостеприимный дом Айни в Самарканде, на улице Регистанской, просторный двор с различными постройками. Помню, как со стороны соседского дувала к ним свешивалось чуть ли не пол-урючины. Плодоносное дерево каждое лето усыпало двор сладкими плодами. Домулло каждый раз наказывал дочери собирать абрикосы. И она, сложив их в вёдра, относила соседу. Хотя тот иной раз отказывался от плодов: оставьте, мол, себе… У нас много этого добра… Факт, возможно, и незначительный, но он тоже характеризует человека… «У соседа много детей, да к тому же есть овцы, — говорил Айни. — А нам — зачем чужой урожай?»

Памятной для меня осталась и поездка с Айни в Ленинабад (ныне Худжант) на встречу с читателями. Встреча происходила в пединституте. Студенты интересовались его жизнью в Бухаре при эмире Саиде Алимхане, о быте и нравах того времени. Спрашивали писателя и о его творческой лаборатории, как он пишет, ведёт ли дневники?

– Нет, – сказал Айни, – я никогда ничего не записываю. Вот моя записная книжка, – и он ладонью коснулся своего лба. – То, что важно, никогда не забывается, а что забудется, – значит, не важно.

Потом в одном из кабинетов корреспондент местной газеты долго фотографировал Айни. Просил его, то встать к окну, то подойти к парте, то сесть за стол… Наконец, как сейчас бы сказали, фотосессия закончилась.

—   Когда будут готовы снимки? — спросил Айни.

—   Домулло, — сказал вежливо корреспондент. — Я пришлю вам их вместе с

газетой по почте…

—   Э, э, так дело не пойдёт, — посуровел  классик. — Я знаю корреспондентов…

Особенно фотографов-матографов. Они, как башмачники или портные… Никогда не бывают точными… Обманывают или забывают…

—   Что вы тогда предлагаете? — обиделся корреспондент.

—   Сделать фото к вечеру, к нашему отъезду, — Айни порылся в кармане кителя,

достал деньги и протянул корреспонденту.

Но тот  наотрез отказался от гонорара. Однако снимки были доставлены нам в указанное время.

До глубины души, пожалуй, меня тронул другой случай. Я успешно защитил кандидатскую диссертацию. И в этом тоже была немалая заслуга Айни. По такому знаменательному случаю (домулло никогда не посещал банкеты) и, чтобы как-то  восполнить эту брешь, я купил дорогой подарок и в назначенный час пришёл к своему наставнику. Айни, как всегда, принял меня радушно, провёл в свой кабинет, заставленный книгами, усадил за старинную столешницу, говорят, принадлежавшую когда-то самому генералу Куропаткину. Мы долго говорили с домулло о жизни, о моём будущем, о литературе… Затем Айни достал из шкафчика, встроенного в стену, бутылку дорогостоящего коньяка. Налил мне пиалку — одну, вторую, сам он не пил, а только желал успехов… Так же неожиданно взял бутылку, пиалку и определил их на место. При этом не преминул сказать:

—   Ибн-Сина говорил: малая толика вина — здоровье, большая — вред…

И, конечно, уходил я домой со своим дорогостоящим свёртком. Домулло наотрез отказался брать его… Таким мне Айни и запомнился на всю жизнь.

—   А как же байка про ресторан, Рахим Раджабович? — спросил я, выдержав

паузу.

—   Знаю я её, знаю, — улыбнулся мой собеседник. — Для отчёта в бухгалтерии

университета у Айни потребовали росписи на чеке Симонова и Фиша, но ни о каком возврате денег и не было речи… А бюрократы во все времена оставались бюрократами. Так командировочная быль обернулась анекдотом. И про осла Айни я прекрасно знал. Домулло всегда ценил свой и чужой труд. Относился ко всему бережно. Ведь нам, современникам, трудно понять человека жившего в древней Бухаре при феодальном строе, сидевшего в эмирском зиндане,*** чудом миновавшего казни, познавшего в детстве и юности нищету и голод…

Впрочем, Айни прекрасно написал об этом в своих книгах «Смерть ростовщика», «Дохунда», «Рабы», «Воспоминания», «Бухара», ставших достоянием таджикской и узбекской литературы. В своё время последняя из них «Бухара» была удостоена Государственной премии СССР. Огромный интерес для читателей представляют и блестящие очерки писателя о великих людях прошлого, поэтах и учёных Саади, Навои, Фирдоуси, Рудаки, Васифи, Бедиле, Муканне и других, живших много веков тому назад.

Произведения Айни были также переведены на русский язык, на многие другие языки мира.

 

*Уважительное обращение к учителю.

**Глиняная печь.

***Тюрьма.



 

Николай КРАСИЛЬНИКОВ

 

 

 

***

НЕУДОБНЫЕ МЫСЛИ

 

Задаются вопросом: какой смысл был в новой экранизации «Тихого Дона»? Всё вроде бы как в прежнем фильме, только, в отличие от прежнего, растянут на несколько серий (может, из простого расчёта: длиннее фильм, длиннее и гонорар?) Да и актёры в отличие от прежнего особой игрой не блещут, по крайней мере, ни Григория, ни Аксинью лучше не сыграли. Оба, прежние, так и стоят перед глазами. Правда, отец Григория в новой экранизации хромает один к одному, как в прежнем фильме, как будто номинирует на участие в гнуснейшем телепроекте «Точь-в-точь» с членами жюри Хазановым и оперной дивой Казарновской.

В действительности же — смысл большой, даже глобальный! Роман «Тихий Дон», как бы кому того ни хотелось, не переписать. Но в кино всё можно, это называется «творческим поиском», к тому же книги теперь редко кто читает, даже Шолохова, а телевизор-наркотик смотрят все. Игра такая есть, незатейливая, детская: две картинки, найдите 10 отличий. Не мучайтесь, не ищите в этих фильмах 10 или более отличий, я помогу, потому как суть, смысл новой экранизации, ради чего все затевалось, лишь в одном отличии. В этакой маленькой мелочи, которую не каждый заметит! В экранизации «Тихого Дона» господина Урсуляка нет тихого, вежливого, можно сказать даже интеллигентного товарища Штокмана, человека как бы непонятно как и зачем оказавшегося среди грубой и жестокой казачьей массы. Винтовки в руки не брал, никого не расстреливал, только время от времени, появляясь в нужный момент в нужном месте, давал правильные советы, после которых вешали, расстреливали. Видимо, несмотря на растянутость фильма, не хватило для него места как, может, для персонажа, по мнению режиссера, второстепенного, даже инородного, без которого запросто можно обойтись, фильм от этого только выиграет.

Только вот какая закавыка. Персонаж действительно инородный, можно сказать, появившийся из неоткуда, если не предположить, что тихий товарищ Штокман, возможно, один из тех еврейских комиссаров, в легендарном пломбированном вагоне приехавших в Россию делать русскую революцию, а так как Шолохов не мог даже заикнуться об этом, была придумана товарищу Штокману славная рабочая биография.

Товарищ Штокман действительно чужой в этой среде, только забрел-попал он на Тихий Дон, который до его появления действительно был тихим, совсем не случайно. Убрал в результате «творческого поиска» господин Урсуляк тихого малозаметного, «второстепенного» товарища Штокмана, но умеющего направлять события народной стихии в нужное русло, и стало не понятно, зачем схлестнулись в смертельной схватке между собой две, не иначе как звериные, русские силы: красные и белые, брат на брата, сын на отца. И непонятно, что они хотят друг от друга. И невольно встает вопрос: есть ли будущее у этого дикого и свирепого с первобытными нравами народа, уничтожающего самого себя?

Давайте вслед за товарищем Штокманом уберем из учебников истории товарищей Троцкого, Свердлова, да и Ленина тоже (товарищ Штокман в отличие от святой троицы хотя бы не прятался за псевдонимом) как фигуры не главные в русской революции. Никто из них винтовки в руки не брал, никого не пытал, не расстреливал, ну и что из того, что все трое люто ненавидели русский народ, а казаков особенно, не могли им, охранителям престола, простить загубленной не Русской революции 1905 года, которую непременно назовут русской (в России до сих пор почти все творящиеся пакости непременно в целях мимикрии носят названия русских). Но в 1917-м и позже они сполна отыграются не только за неудавшуюся революцию 1905 года на русском, на российском народе…

 

Михаил ЧВАНОВ

(Еженедельник «Слово» от 22.04.2016 г.)
Уфа.

***

«ЛИТЕРАТУРНАЯ ФЕОДОСИЯ 2016»

 

Вышел в свет Литературно-художественный журнал Союза русских писателей Восточного Крыма «Литературная Феодосия» за 2016 год. Главный редактор – Наталья Ищенко.

В номере опубликованы произведения следующих авторов.

Поэзия: Наталья Ищенко, Михаил Ветров, Лидия Огурцова, Алексей Вдовенко, Елена Раскина, Светлана Олексенко, Виктория Анфимова, Ольга Бондаренко, Светлана Бурова, Людмила Храмкова, Татьяна Левченко, Владимир Лось, Руфина Максимова, Галина Яковлева, Марина Молодцова, Александр Самойленко, Екатерина Маркова, Людмила Хапицкая, Игорь Шимановский, Ирина Махонина.

Проза: Наталья Ищенко, Вячеслав Ложко, Лидия Огурцова, Валерия Норченко, Елена Бондаренко, Виктория Анфимова, Олег Мищенко, Григорий Блехман, Леонид Макаров, Анас Хасанов, Инна Сидоренко.

Молодые голоса: Мирослава Ложко, Кира Бородина, Анастасия Максимова, Егор Шаповалов, Вера Максимова, Анатолий Щербак, Алиса Куликова.

Публицистика: Нил Гейман, Светлана Литвинова, Марина Молодцова, Наталья Беднякова, Елена Осминкина.

Слово классика: Александр Грин.

Страницы памяти: Игорь Татаринцев, Татьяна Пермесская, Алла Ненада, Валерий Замеховский.

Гостиная: Елена Липатникова, Владимир Спиртус.

Искусство: Виктор Ключников, Светлана Гаранина.

 

Приводим публикацию, которая открывает номер.

 

 

 

ПОЧЕМУ НАШЕ БУДУЩЕЕ ЗАВИСИТ ОТ ЧТЕНИЯ 

Однажды Альберта Эйнштейна спросили, как мы можем сде­лать наших детей умнее. Его ответ был простым и мудрым: «Если вы хотите, чтобы ваши дети были умны, сказал он, читайте им сказки. Если вы хотите, чтобы они были еще умнее, читайте им еще больше сказок». Приучить детей к чтению - это значит: дать им возможность стать образованными людьми, подарить детям интересный досуг, развить их воображение и фантазию, обога­тить их жизненный опыт, научить их мыслить, сопереживать ге­роям книги.

Жажда узнать, что же случится дальше, желание перевернуть страницу и продолжать читать, даже если будет тяжело, потому что кто-то попал в беду, и ты должен узнать, чем это всё кон­чится - это увлекательно. Это заставляет узнавать новые слова, думать по-другому, продолжать двигаться вперед.

Простейший способ гарантировано вырастить грамотных де­тей - это научить их читать и показать, что чтение - это прият­ное развлечение. Самое простое - найдите книги, которые им нравятся, дайте к ним доступ и позвольте их прочесть. Если ли­шить детей книг, то любовь к чтению будет разрушена. Они пе­рестанут искать новые книги, открывать для себя новых авторов и новые миры, созданные ими. Они перестанут ходить в библио­теки. Остановится или замедлится прогресс человечества...

Писатели - особенно детские писатели - имеют обязательства перед читателями. Мы должны писать правдивые вещи, что осо­бенно важно, когда мы сочиняем истории о людях, которые не существовали, или местах, где не бывали, понимать, что истина - это не то, что случилось на самом деле, но то, что рассказывает нам, кто мы такие.

Мы должны читать вслух нашим детям. Читать им то, что их радует. Говорить на разные голоса, заинтересовывать их и не прекращать читать только потому, что они сами научились это делать. Делать чтение вслух моментом единения с ребёнком, временем, когда соблазны мира отложены в сторону, - что мо­жет быть замечательнее! Подарите это своим детям ...

 

Нил ГЕЙМАН

 

***

Дом писателей в Лаврушинском переулке

 

Идея строительства дома, который объединит лучших литераторов страны, возникла у Максима Горького — он поделился ею со Сталиным.

 

 

КАК ПОСТРОИЛИ

Дом под номером 17 в Лаврушинском переулке, прямо напротив Третьяковской галереи, и сейчас заметен издалека: это восьмиэтажное серое здание с массивными балконами, окнами-эркерами и черным мраморным крыльцом. Так же монументально оно выглядело и в 1937-м, в год сдачи первой очереди дома, тогда это была самая высокая постройка Замоскворечья.

Идея строительства дома, который объединит под своей крышей лучших литераторов страны, возникла у Максима Горького — он поделился ею на встрече со Сталиным, и вскоре тот отдал приказ возвести здание для тех, кто участвует своим творчеством «в борьбе за построение коммунизма, за социальный прогресс, за мир и дружбу между народами». Масштабную стройку начали в 1934-м, архитектором стал Иван Николаев, к тому времени уже давно занимавшийся важными градостроительными проектами: именно он прорубил две улицы — Садовнический проезд и Новокузнецкую, чтобы продолжить Бульварное кольцо в Замоскворечье.

Дом писателей должен был стать образцовым по всем параметрам: классическая постройка в духе сталинского ампира, пафосные парадные подъезды, собственные столовая, поликлиника и детский сад. Планировка квартир позволяла держать в доме прислугу, а техническое оснащение помещений предполагало все возможные по тем временам удобства — газовая плита, ванная, холодильник и телефон.

Будущие обладатели квартир стали пайщиками в кооперативе: двухкомнатная квартира для них стоила около 8000 рублей, пятикомнатная — около 20000 (средняя зарплата по стране при этом составляла около 200 рублей), но многие, разумеется, оказались не в состоянии заплатить такие суммы.

Так в Союз писателей пачками начали приходить заявления с просьбами о материальной помощи: говорят, что литературные работники так убедительно описывали свое бедственное положение, что отказать им было просто невозможно.

Первую очередь дома сдали спустя три года после начала строительства — в 1937-м: в ней было 19 двухкомнатных квартир, 38 трехкомнатных, 15 четырехкомнатных и 5 — пятикомнатных. Однако первые заселившиеся жильцы оказались не слишком довольны: в доме обнаружилось множество недоработок — не было балконов, рассохлись двери и оконные рамы — окончательно закончили строительство только после Великой Отечественной войны, тогда же появился в доме и дополнительный, «привилегированный» корпус для тех, чьи книги были поставлены на службу советскому государству. Для самых ценных писателей быт организовали еще лучше: в их подъездах были черные лестницы для домработниц и лифты.

 

КТО ЖИЛ

Заполучить квартиру в Лаврушинском было непростой задачей: состоять в Союзе писателей и издаваться оказалось необходимым условием, но недостаточным — борьба за жилые метры началась еще тогда, когда в доме не было даже фундамента, и продолжалась до тех пор, пока жильцы не переступили порог своих квартир. По слухам, счастливцы, получившие ключи, даже пытались пробраться в дом за день до заселения — боялись, что под покровом ночи жилье самовольно «захватят» те, кто не смог получить его законным способом.

Квартиры, кстати, распределялись здесь по негласному правилу «чем больше писатель, тем больше жилплощадь». Правда, из-за того, что в некоторых случаях учитывался не столько литературный талант, сколько умение написать «правильные» для советского времени строчки, имена части жильцов престижного дома сегодняшнему читателю ничего не скажут. Однако, даже за вычетом этих имен, список обитателей Лаврушинского переулка, поражает до сих пор: здесь жили Агния Барто, Илья Ильф и Евгений Петров, Константин Паустовский, Пастернак, Илья Эренбург, Виктор Шкловский, Лев Кассиль, Михаил Пришвин, Валентин Катаев, Вениамин Каверин, Антон Макаренко, Юрий Олеша, Вера Инбер, Лев Ошанин и многие другие.

А вот Михаилу Булгакову, желавшему получить в этом доме квартиру, советские чиновники отказали — по иронии судьбы, в Лаврушинском поселился злейший враг писателя, критик и глава Комитета по контролю за зрелищами и репертуаром Осаф Литовский. Именно он запрещал булгаковские пьесы к постановке в московских театрах и именно его Булгаков потом вывел в своем романе «Мастер и Маргарита».

«Дом писателя» фигурирует в нем как «Дом Драмлита», а Литовский — как погубивший Мастера отвратительный критик Латунский, чью квартиру крушит Маргарита: «В конце его ее внимание привлекла роскошная громада восьмиэтажного, видимо, только что построенного дома. Маргарита ... увидела, что фасад дома выложен черным мрамором, что двери широкие, что за стеклом их виднеется фуражка с золотым галуном и пуговицы швейцара и что над дверьми золотом выведена надпись: «Дом Драмлита».

 

ЧТО БЫЛО

Пожить спокойной жизнью, с походами в гости к соседям и литературными вечеринками, жители знаменитого дома не успели: уже в момент заселения в 1937-м начались сталинские репрессии, аресты и обыски. Каждое лишнее слово, сказанное в коридорах, могло дорого обойтись: нескольких жителей забрали прямо из дома и расстреляли, некоторые просто исчезли — в их квартирах появились другие люди. В квартире писателя Шкловского в самые тяжелые времена находили приют многие репрессированные, а во дворе шептались о судьбе соседки, арестованной по странному делу — ею была знаменитая советская певица Лидия Русланова, чей голос еще недавно звучал на всю страну.

Нелегко приходилось жителям знаменитого дома и в годы Великой Отечественной войны: когда начались бомбардировки Москвы, писатели ночами по очереди дежурили на крыше и боролись с попадавшими на нее зажигательными бомбами. «В одну из ночей, — писал позже Борис Пастернак — как раз в мое дежурство, в наш дом попали две фугасные бомбы. Дом 12-этажный, с четырьмя подъездами. Разрушило пять квартир в одном из подъездов и половину надворного флигеля. Меня все эти опасности и пугали, и опьяняли». Именно об этом доме, во дворе которого в мирное время его часто видели в калошах и с мусорным ведром, Пастернак написал потом знаменитое стихотворение «Дом высился, как каланча...», и именно здесь был создан роман «Доктор Живаго», принесший автору Нобелевскую премию.

Впрочем, достаточно было в доме и бытовых драм: говорят, что здесь случилось немало самоубийств из-за несчастной любви — покончил с собой сын писателя Константина Паустовского и сын поэта Яшина, не смогла простить измены и шагнула из окна жена поэта Льва Ошанина — словом, жизнь порой оказывалась еще эффектнее литературы.

В 60-е годы состав жильцов дома начал меняться: в это время тут жили уже не только литераторы — квартиры получали чиновники, часть из них позже была выставлена на продажу и куплена теми, кто не имеет никакого отношения к сфере искусства. Но и сегодня дом считается крайне престижным и пользуется большой популярностью у тех, кто может себе это позволить: самая дешевая трехкомнатная квартира в нем сейчас выставляется на продажу за 50 миллионов рублей.

Источник: Йод

 

***

КАКИЕ ПЕСНИ СЛОЖИТ ЖИЗНЬ…

(Из фронтового блокнота)

 

1.

Война пряталась в тумане, маскируя выстрелы и лязг техники  под раскатистый весенний гром.

- Неужели всё-таки готовятся к своей предсмертной атаке?

- Так нечестно: «небесную сотню» они сами, значит, себе наваляли, а нам наполнять подземную тысячу?

- Да нет, мужики. Это просто кто-то чугунную ванную за Ясиноватой таскает…

На блок-посту — юмор. Иначе сложно выжить. Усталость у бойцов не столько физическая, сколько моральная. Не произносить же вслух страшной фразы, которая вертится на языке: «Да лучше бы они уже начали, хоть какая-то определённость наступила бы»…

Пока же молодой жилистый боец, знаток по перетаскиванию ванн, топором раскалывает чурбачки для «буржуйки».

Он в майке, набирающей огромную популярность в Новороссии: Путин с солдатским ремнём стоит над нашкодившими малышами Обамой в американских трусах, Меркель в спущенных чулочках и виновато моргающим сквозь очочки Олландом: «Ну теперь вы сами хоть понимаете, что натворили»? Ремень в руках Путина двигается непрерывно: впервые за несколько лет дорожники производят обрезку деревьев вдоль дорог, солдатику заготовка дров вместо зарядки, так что махать топором-ремнем Владимиру Владимировичу на груди у бойца - не намахаться.

Выручил Президента России мощный, непрерывный, в единообразный натяг, гул машин. Он тоже зарождался в тумане, но с противоположной стороны. Путин опустил ремень, расправил плечи на груди бойца: кто это может без его ведома двигаться навстречу войне с территории России?

Из белого тумана, заполняя собой всё видимое пространство, растянувшись на пять километров, надвигались на войну белые КамАЗы. С флажками России и МЧС по бортам. Пятидесятка! Пятидесятая с начала войны колонна в сто с лишним машин гуманитарки для Луганска. И даже то, что донецкая сотня пошла другой дорогой, «луганского» гула и земной дрожи хватило, чтобы затмить канонаду.

Путин - хитрый, демонический, во всём всегда виноватый, смотрел на происходящее с хитрецой: ну что, «диванные войска» России, слил ваш президент Новороссию? Или будем просто и дальше без надрыва, без эпатажа и света софитов делать своё дело?

Вместе с бойцами блок-поста поднимаю в приветствии руку водителям грузовиков. В декабре 2014 года вместе с ними, в Десятой по счёту гуманитарной колонне, я трое суток шёл из подмосковного Ногинска этой же самой трассой. Под Краснодоном к нам по перепаханному снарядами полю, словно боясь опоздать к новогодним подаркам, путаясь в длинных одеждах и падая в лужи, бежали двое пацанят. Подросли, хлопцы? Дай Бог, чтобы у вас было всё хорошо...

Через несколько минут, следуя за белой колонной, я отыскал взглядом то солдатское поле. И привстал от чувств: оно было засеяно озимыми. Может, даже теми семенами, что вёз тогда я. Значит, и впрямь ничего не напрасно в этой жизни? Как говорил уроженец почти этих мест Леонид Ильич Брежнев, «Будет хлеб — будет и песня!» «Моя» рожь уже проросла, заполонила изумрудом всё пространство до самой станицы, и только островки снега, словно солдаты в белых маскхалатах, замерли в низинах-окопах. Охраняют «гуманитарку»? В готовности встретить войну, идущую из тумана?

 

2.

Войны — полномасштабной, как до переговоров в Минске, пока не ожидалось. Против общего наступления играла как погода с её распутицей, посадившей бронетехнику на стальные днища, так и, - пусть это не покажется странным, - сама украинская армия.

Да-да, несмотря на «ожесточённое перемирие», как на Донбассе называют «Минск-2», ВСУ почти в открытую игнорирует  и решения-настроения ВРУ (Верховной Рады Украины), и распоряжения своего Главнокомандующего, после Дебальцевского и Иловайского котлов потерявшего в разговорах среди солдат  и офицеров букву «л». У армии Украины на самом деле нулевая мотивация на войну, а бесконечные волны мобилизации вымыли последние остатки романтических желаний положить животы «за други своя». В отличие от «диванных» украинских войск, орущих до посинения о параде в Севастополе, военнослужащие в зоне АТО прекрасно понимают, что воюют за олигархов и за правительство, которое гнобит их семьи в тылу. Они осознают, что в случае увечья или гибели никому не будут нужны. Потому с фронта в Киев - никакой инициативы. Потому волынятся генштабовские распоряжения. Будем откровенны: чувствуй Порошенко надёжность своих завшивленных, небритых, голодных «киборгов», на Донбассе давно бы грохотало не только в тумане. Тем более, что техники нагнали без оглядок на ОБСЕ...

Линия фронта и война проходят здесь вообще-то не по карте, не по балкам, терриконам и станицам — она разграничивается... по часовому поясу. В одно и то же мгновение время в ЛНР и ДНР московское, а на территории, занятой киевской властью — оно же на час позже.

- Да хоть американское пусть ставят себе. Солнце всё равно встаёт у нас. У них лишь заходит, - это настроение оттуда же, с блок-поста.

Бравада? Не без того! Но это значительно лучше, чем уныние и подавленность. Хотя все прекрасно понимают: отдаст Америка приказ Порошенко, и никуда тот не денется, погонит своих «киборгов» на убой без оглядки даже на Европу. На этот случай никуда не исчезло украинских солдат желание при первой же опасности сразу сдаваться в плен, несмотря на будущее уголовное преследование. На то, что превратившаяся в заградотряды СБУ поломает при передаче их на родину не только косточки им, но и судьбу. Зато не труп. Не тлен, прах и забвение. «Хероев», брошенных в многочисленных военных котлах, по мере очищения сапёрами Новороссии полей, балок и берегов рек от мин, находят до сих пор. А исходя из указаний Порошенко,  командование на сегодняшний день имеет право показывать не более пяти погибших в зоне АТО. Остальные?

Остальных нет…

Огромное ошеломляющее отрезвление на украинское армейское командование произвела и операция России в Сирии. После запуска крылатых ракет из акватории Каспийского моря в/на Украине осознали в полном объёме: если Россия на самом деле втянется в украинский конфликт, то ей и заходить никуда не потребуется. Это был холодный душ для профессионалов, и хотя украинские «диванные войска» продолжают рисовать стрелы для ударов по Донецку, Луганску и вплоть до Ростова-на-Дону, люди в погонах и впрямь стараются не высовываться. Тем более при том, что в Киеве на войну людей отлавливают, а в ЛНР и ДНР нет даже всеобщей воинской обязанности. Только добровольцы.

Война на Донбассе имеет много особенностей и политических акцентов. Например, она редка стычками живой силы. Это скорее война артиллерией, миномётов, танков. Реже — стрелкового оружия. В штыковые атаки современная техника позволяет не вступать, но только ведь и до тех пор, пока нога солдата не вступит в город, он не считается освобождённым. Я пытался узнать, чем отличались атаки ополчения от наступления карателей. Оказалось, разница в крике «ура». Каратели никогда не шли в атаку с этим победным кличем. А уж бежали с поля боя тем более без него! Внёс в Донецке писатель Владимир Скобцов и дополнение в понятие о гражданской войне на Украине:

- Гражданская война перестаёт быть таковой, если в неё вползает нацизм. И если существует стойкое мнение, что у войны внутри страны нет победителей, то у нас победа будет! Над фашизмом.

Возможность избежать окончательного сползания страны в это чудовищное жерло была при третьем президенте Украины. Под конец президентского срока  Виктора Ющенко на его стол практически одновременно легли два документа. Один — из Краснодона с просьбой рассмотреть вопрос о присвоении звания Героя Украины командиру «Молодой гвардии» Ивану Туркеничу, единственному из руководителей подпольной организации, в силу обстоятельств оставшемуся без высокого звания Героя. Другой документ пришёл из Львова с просьбой присвоить звание Героя Украины Степану Бандере и Роману Шухевичу. Ну же, Виктор Андреевич, сын сельских учителей, бухгалтер, солдат Советской армии. Вспомни, откуда ты родом, где твои корни!

Ющенко сделал выбор в пользу бандеровцев. И уже через четыре года краснодонский поэт Александр Сигида записал картинку:

Это не игрушки,
И давно не сон.
Потянулись пушки
Через Краснодон...

Так что первым выстрелил на Украине всё же он, Ющенко,  в конце восьмидесятых вставший под оранжевые знамена оппозиционной к власти партии. И именно с тех пор, имея свой часовой пояс, возможность проводить самостоятельную политику в дружбе с соседями, самая большая страна в Европе всё ищет и ищет чужие кисельные берега. Брюссель же, олицетворяющий Евросоюз, даже чисто географически не подпускает к себе Украину ближе, чем на час. Что по сути равно бесконечности. Порвав с Россией, не прибившись к Европе, болтается теперь ридна нэнька с протянутой рукой, обиженная на всех и ищущая виноватых, между двумя мирами без собственных берегов и мнения...

 

3.

В Луганск я ехал на презентацию книги «Время Донбасса». Собранная стараниями руководителей Союза писателей ЛНР Глебом Бобровым и Андреем Черновым, профинансированная Министерством информации, печати и массовых коммуникаций республики (эх, хотя бы раз в России наше подобное агентство выделило средства на издание книги данной направленности!), сборник вобрал в себя авторов из Луганска, Донецка и России. Презентации прошли в Горловке, Луганской республиканской библиотеке им. Горького, в Донецком агентстве новостей. Около тысячи экземпляров разошлись по библиотекам Новороссии, Москвы и Санкт-Петербурга.

Время и события оцениваются по тому, какие песни будут о них слагаться потомками. Но уже сейчас очевидно: время Донбасса — это время героев. Время стойкости и преданности своей земле, своим истокам, своей истории, своему родному языку. 

Вспоминаю выход книги «Я сражался в Новороссии» и её презентацию в зале Международного сообщества писательских союзов в Москве. После неё один из киевских журналистов провидчески зашелся в крике-упреке своим властям: «Почему мы не выпускаем книги, как они? Почему ничего не пишем? Ведь это тоже оружие. Только стреляет оно не на километры, а на десятилетия».

В этом он был абсолютно прав. Только вот лично я не представляю, что могут написать киевские литераторы о карателях, об убийцах детей и мирных жителей. КАКИМ языком? Конечно, пропаганда и деньги заставят работать и борзописцев, но НИКОГДА, совершенно точно — НИ-КОГ-ДА их творения не выстрелят на десятилетия. Потому что ложь — это отсыревший порох: название есть, а не загорится. Потому что литература без сострадания состояться не способна. Потому что скачки на митингах не есть танец, а речовки про назначенных героев — никогда не песня.

После книги «Я сражался в Новороссии» ведущие поэты России составили сборник «Ожог», на сегодняшний день уже вышедший двумя тиражами — и на его страницах переплелась поэтическими строчками Великая Отечественная и нынешняя войны. Я не знаю, как история назовет народную битву за Новороссию, но сейчас об ином: писатели ЛНР и ДНР со своим словом оказались на линии огня, они вошли в окопы вместе с ополчением, вместе с ними поднимались в атаки, вытаскивали раненых и хоронили павших. И это тоже — время Донбасса, его знак и причина стойкости: в данном случае искусство оказалось достойно своего народа. И потому книга с таким же названием не могла не родиться. Радует в ней то, что, несмотря на формальный (и финансовый) луганский адрес издания, на его страницах ярко и всеобъемлюще представлены и писатели ДНР. Более того, в авторы сборника были приглашены писатели из России — Денис Балин, Юрий Беридзе, Дмитрий Филиппов, Алексей Ивакин, Сергей Шаргунов, Дмитрий Стешин... Будем откровенны: это определенная честь для оценки их творчества, ибо фальшь (в любую сторону — славословия или нагнетания страстей) на передовой (а Новороссия продолжает оставаться таковой) распознается с первых строчек, как с первыми выстрелами распознается поведение бойца в бою.

Погордимся самим фактом понимания руководством Луганской Народной Республики важности и своевременности выхода столь мощной установки залпового литературного огня. Вспомним, в дни битвы под Москвой на полную мощь работали не только заводы, выпускающие военную продукцию. Пекарни, поставляющие хлеб. Дни и ночи, без остановок работали и типографские машины, выпуская 10-миллионными тиражами те же «Книжки красноармейца», плакаты и иные информационные материалы, уходившие на фронт. А вспомним, как в осажденном Ленинграде в 1942 году печатались карты Берлина...

На совещании молодых военных писателей в Переделкино, проводимом Союзом писателей России в конце прошлого года, мы посчитали своим долгом пригласить литераторов из Донецка и Луганска. Были потрясены поэзией Александра Морозова, дневниковыми записями Людмилы Гонтаревой, вдумчивой исповедальной прозой Андрея Чернова, поэзией Александра Сигиды-младшего и Елены Настоящей.  Людмила Гонтарева из Краснодона в какой-то момент даже сказала: «Вы все время просите нас почитать о войне. А если бы вы знали, как мы хотим писать о любви и мире!»

Напишутся, родятся со временем строки и об этом, как в свое время создал знаменитый послевоенный «Берег» Юрий Бондарев. И это вновь будет правда и, вне сомнения, творческая удача писателей вашего поколения, вашего круга, вашего мировоззрения, вашего донбасского времени. Дождемся. Но пока… пока наше время — это время сражающегося Донбасса. 

 

4.

 

...А Богородицу расстреляли на рассвете.

Вырезанная из журнала, картина-иконка была приклеена на дверь дома, расположенного рядом с донецким аэропортом. Два небольших осколочка пробили грудь Божьей матери, и этого хватило, чтобы солнце вместилось в эти отверстия и проникло вслед за рваным железом в детскую спальню. Говорили потом, что если бы был Георгий Победоносец, то он укрылся щитом, и авось смерть прошла бы мимо…

Недавно прокричали украинские СМИ об очередной великой «перемоге» - установке в Кривом Роге первого памятника погибшим «атошникам» (своим солдатам страна не придумала иных определений, кроме как «атошники» и «киборги». В первом случае — пренебрежение, во втором — пропаганда. Но нигде нет сердца). Прототипом для скульптуры послужил местный «киборг», сгинувший в Донецком аэропорту миномётчик Евгений Абросимов. Мы знаем, чем занимаются на войне миномётчики. А в Донецке в это же время открывали Аллею ангелов с именами 66 детей, погибших  в городе в том числе от миномётных обстрелов. Двоим не исполнилось и годика... И ковал для этой Аллеи донецкий кузнец Виктор Михалёв розы из осколков мин, снарядов, гранат, гильз. И попадались ему прилетевшие со стороны карателей снаряды с надписью «Всё лутшее — детям». Недоучившиеся недоумки прекрасно осознавали, на кого они посылают смерть. Склоняют головы прохожие и около Луганской детской больницы, потому что первым памятником в ЛНР тоже стала композиция детям: на броневых листах местный электросварщик сделал прорези таким образом, что видна фигура солдата, прикрывающего собой ребёнка.

А в Углегорске на окраине города героем стала панельная 9-этажка. Оказавшись самой высокой в районе, она приняла более двадцати снарядов, закрыв собой все стоявшие в округе пятиэтажные «хрущовки».

Страшное осознание: а ведь в первую очередь именно дети, их защита заставляют ополченцев и солдат Донбасса делать невозможное и стоять на рубежах, не допуская многократно превосходящих в технике и живой силе карателей к родному дому. Выйти в поле и просто поиграть мускулами и танками — здесь может возникнуть много случайностей. При защите родного дома случайностей не бывает. И жители Донбасса не войну в конечном итоге ведут. Они защищают своё будущее.

И свято чтут прошлое. В Краснодоне первой погибла именно хранительница в музее «Молодой гвардии». На знаменитой Саур-Могиле очень символичным стало то, как затронули прошлогодние бои скульптурную композицию танкистам. В раненого механика-водителя, которого на руках выносил из боя командир боевой машины, впилось летом прошлого года ещё около двадцати пуль и осколков. Лейтенанту тоже перебило руку, которой он поддерживал друга. Но ведь не бросил подчинённого ни в Великую Отечественную, ни сейчас. И собраны останки от всех повреждённых скульптур, и разрабатывается восстановление мемориального комплекса. В отличие от Киева, подобные памятники разрушающего…

Знакомые на Донбассе несколько раз спрашивали про Савченко, отсидит ли она своё? Мне кажется, что её всё же обменяют. Но на тех, кого затребуем мы сами. И тогда, когда затребуем, а не когда они захотят. И лично я очень хочу, чтобы этот отморозок с кличкой «Пуля» побыстрее попал на Украину. Это будет свой Сашко Билый в политике. И начнется цирк на проволоке. Безбашенность данной девицы (как и её мамы сейчас, выбивающей гектары земли в центре Киева), позволит вновь обнажить  "революцию гидности" и продемонстрировать её суть. Как-то друзьям говорил: Сашко Билого надо хранить как зеницу ока, его надо оберегать и лелеять, потому что такой пропаганды, которую он несёт своими действиями, в Кремле даже не придумать. «Пуля», вне сомнения, начнет строить и Юлю, у которой она первым номером в партии, и самого Петра Алексеевича. Не говоря уже о сошках в виде Авакова, Саакашвили и Ляшко. Её послушают месяц-полтора, потом она всем надоест, потом её станут стыдиться, а когда, возомнив себя владычецей государства, она полезет в президенты, её, как подсказывает чутьё, уберут те же, кто ратует сейчас об освобождении. Но то уже будет их шабаш и история. 

 

...Возвращаться из Донецка в Луганск  можно двумя дорогами. Южной, через Красный Луч, чуть дольше, но безопаснее. Напрямую, через Дебальцево, всего три подорванных моста, проверка документов на границе двух республик, место гибели одного из командиров ополчения Мозгового (три венка на дорожном знаке «Крутой поворот»), какие-то иные сложности по мелочам. Однако я был рад именно этой трассе, потому что увидел ещё один штрих победившего шахтёрского края: параллельно трассе тащил по железной дороге пять пассажирских вагонов паровозик: с прошлой недели из Луганска на Ясиноватую начал ходить ежедневный пассажирский поезд. И в вагонном окне успел рассмотреть силуэт девушки, читающей книгу. Это тоже было время Донбасса...

 

Николай ИВАНОВ

(Сайт «Российский писатель»)

 

***

«АВРОРА» №1 за 2016 год

 

Вышел в свет Литературно-художественный и общественно-политический журнал «Аврора» (Санкт-Петербург» №1 за 2016 г. Главный редактор Кира Грозная.

 

КОЛОНКА ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА

 

Кира Грозная

 

Прыжок из года литературы - в год кино

 

Сначала было Слово. Потом оно визуализировалось.

Переход от года литературы к году кино настолько логичен, что ни у кого из российских «потребителей искусства» подобный расклад во­просов не вызвал. Действительно, сначала — литература, потом — кино. Последовательность культурного развития человечества соблюдена — вероятно, для удобства оценки результатов его деятельности на совре­менном этапе, а также оказания помощи хиреющему в наш прагматичный век искусству.

И — что самое главное — в год литературы помощь была оказана, да еще какая! При поддержке государства выходили журналы и газеты, издавались книги, проводились «Книжные аллеи» в Санкт-Петербурге, а Международный книжный салон на этот раз просто порадовал своим размахом. На Красной площади в Москве состоялся грандиозный фе­стиваль «Книги России». И даже приглашение русских писателей на яр­марки и салоны в страны зарубежья, в том числе — «назначение» России тематической страной на книжной ярмарке в Хельсинки (октябрь 2015 года) — события, казалось бы, никак не связанные с Всероссийским го­дом литературы, но органично вписанные в его рамки.

Да много еще произошло радостных и замечательных событий. Доста­точно уже того, что ни один из «знаковых» отечественных литературных «толстяков» (включая «Аврору»), несмотря как на кризис, так и на злове­щие прогнозы злопыхателей, в год литературы не прекратил свое суще­ствование.

Мы тоже выплыли, и рады опять приветствовать вас всех на своем борту!

В этом, первом выпуске журнала «Аврора», открывающем 2016 год, чи­татели смогут ознакомиться с рубрикой, посвященной Всероссийскому году кино (и она будет выходить в последующих номерах), почитать све­жие кинообзоры и воспоминания о гигантах отечественной киноинду­стрии. На страницах рубрики появятся известные, любимые российскими читателями писатели и кинематографисты (Валерий Попов, например); также будут публиковаться работы молодых талантливых сценаристов,

 

которые еще не успели заявить о себе в мире большого кино. Как мы им завидуем: сколько у них впереди!

В первом номере читателям также предлагаются стихи, проза и пу­блицистика учеников замечательного мастера русской поэзии Вячеслава Лейкина, в том числе — подборка свежих стихотворений от самого Вячеслава Абрамовича. В прошлом году мы открыли перспективную (будем надеяться) традицию: взяли на себя задачу ознакомления читате­лей не только с писателями и поэтами, но и с литературными объедине­ниями! И первым в нашем списке оказалось старейшее ЛИТО северной столицы — литобъединение А. Г. Машевского (№ 5 за 2015 год).

По понятной причине, начали мы с ЛИТО Санкт-Петербурга (сами ведь в них занимались, да и далеко ходить не надо!), но в дальнейшем собира­емся рассказывать в своих выпусках о литобъединениях иногородних — как столичных, так и периферических. Ведь ЛИТО — это та школа, которая просто необходима молодому, еще не оперившемуся автору. А уж там — прямая дорога в «толстые» журналы, и — к дальнейшим литературным победам и премиям.

В этом выпуске мы также расскажем, как проходил книжный салон в Париже (это уже в нынешнем 2016 году!), как внимали французские читатели русским докладчикам, как быстро раскупались русскоязычные книги. И как блистали на том салоне известные, ставшие легендами — либо сравнительно недавно заявившие о себе в мире большой литературы, но уже прославившиеся крупными премиями русские писатели...

Литература — это единственная (помимо реальной жизни, разумеет­ся!) почва, из которой могут произрастать саженцы кинематографа, одна нз основ современного кинематографического искусства. Поэтому мож­но уверенно сказать, что и мы, редакция журнала «Аврора», способству­ем развитию и процветанию отечественного кинематографа.

Дорогие читатели! Хорошей вам литературы в год кино!

 

В номере опубликованы произведения следующих авторов:

 

Всероссийский год кино: Валерий Попов, Виталий Познин, Роман Круглов, Геннадий Муриков.

Проза: Татьяна Бельтенева.

Короткая проза участников Литобъединения В.А. Лейкина: Сюзанна Кулешова, Светлана Щелкунова, Ростислав Клубков.

Поэзия: Вячеслав Лейкин, Тимофей Животовский, Нина Савушкина, Вадим Пугач, Татьяна Фролкина, Дмитрий Коломенский, Екатерина Полянская, Виктория Черножукова, Алексей Сычёв, Елена Литвинцева, Светлана Иванова.

Взгляд: Кира Грозная, Наталья Медведева.

Женский взгляд: Виктория Черножукова.

Метроном: Лидия Сычёва, Роман Всеволодов, Надежда Кузнецова.

Книги нового времени: Александр Вергелис, Илья Бояшов.

Дебют: Анастасия Гуляева, Вадим Смоляк, Илона Якимова.

Литературные страницы Международного сообщества писательских союзов: Владимир Бояринов, Евгений Алфимов, Тамара Пономарёва, Олег Петров, Владимир Силкин, Александр Вырвич, Сания Шавалиева, Гаухар Хасанова.

Открытый архив: Виктория Черножукова, Полина Барскова, Всеволод Зельченко, Алексей Ильичёв.  

 

 

***

Улыбки и гримасы короля смеха,

о котором В.И. Ленин сказал: «Талант надо поощрять»

 

 

Главному редактору «Советской России»

В.В. ЧИКИНУ

 

 

 Уважаемый Валентин Васильевич! Посылаю Вам очерк о русском юмористе Аркадии Аверченко. В связи с его 135-летием со дня рождения 27(15) марта 2016 года я попытался показать, сколь трудно сложилась жизнь этого талантливого и честного человека, на которого обратил внимание В.И.Ленин, дав заодно и урок заботливого, несмотря на резкую критику, отношения к нашей отечественной литературе. Нынешние власти, провозгласив на словах примирение «белых» и «красных», на деле пропагандируют белогвардейщину и власовщину, всячески умаляя достижения Советской власти, когда утверждался принцип социальной справедливости, гуманизма, просветительства. Творчество Аркадия Аверченко отразило всю сложность политической ситуации после Октябрьской революции и продемонстрировало непреходящую верность ленинского объективного подхода к культуре, что сегодня последовательно отстаивает газета «Советская Россия».

БЫЛА в библиотеке Владимира Ильича Ленина, в его кремлевском кабинете, полка с надписью «Белогвардейская литература». Стояли там и книги «короля смеха», как именовали в дореволюционном Петербурге писателя Аркадия Аверченко, который в 1920 году, отходя с терпящими поражения белыми отрядами, оказался сначала в Севастополе, а затем и в турецком Константинополе. О Ленине и большевиках он, поклонник буржуазной Февральской революции, старался писать если и со смехом, то отнюдь невеселым, определяемым метафорой «юмор висельника». На ядовито-язвительные эскапады свои Аверченко получит однажды ответ от самого Владимира Ильича. В 1921 году в газете «Правда», в №263 за 22 ноября была напечатана за подписью Н. Ленин рецензия на аверченковский сборник «Дюжина ножей в спину революции», вышедший в Париже. Рецензия называлась «Талантливая книжка» и в ней Ленин писал:

«Интересно наблюдать, как до кипения дошедшая ненависть вызвала и замечательно сильные и замечательно слабые места этой высокоталантливой книжки. Когда автор свои рассказы посвящает теме, ему не известной, выходит нехудожественно. Например, рассказ, изображающий Ленина и Троцкого в домашней жизни. Злобы много, но только непохоже, любезный гражданин Аверченко! Уверяю вас, что недостатков у Ленина и Троцкого много во всякой, в том числе, значит, и в домашней жизни. Только, чтобы о них талантливо написать, надо их знать. А вы их не знаете. Зато большая часть книжки посвящена темам, которые Аркадий Аверченко великолепно знает, пережил, передумал, перечувствовал. И с поразительным талантом изображены впечатления и настроения представителя старой, помещичьей и фабрикантской, богатой, объевшейся и объедавшейся России. Так, именно так должна казаться революция представителям командующих классов».

Перечитывая ленинские строки сейчас, накануне 135-летия Аркадия Тимофеевича Аверченко (1881–1925), думаешь и о подоплеке этой оценки, и о месте писателя в истории русской литературы, месте неоднозначном, но неотъемлемо значительном. Я беру из книжного шкафа то одну, то другую книжку из его шеститомного собрания сочинений, выпущенного в 2007 году, иногда откладываю их в сторону и заглядываю в издания и дореволюционные, и советские, каких собрал дома немало. Перелистываю с задержками на чтение, слежу за прихотливым движением писательской мысли, любуясь неожиданной логикой сюжета, стилевой своеобычностью и неповторимостью. По словам Маяковского, «там, где кончается звездочки точка, месяц улыбается и заверчен, как будто на небе строчка из Аверченко...»

Да, «строчками» Аверченко владел безупречно. Вот рассказ «День человеческий», напечатанный в его журнале «Новый Сатирикон» в 1910 году в номере, так сказать, тематическом, с общим заголовком «О пошлости». В рассказе отчетливо выражено кредо автора – зорко наблюдательного, философичного острослова, высмеивающего примитивное обывательское бытие, но и сочувственно относящегося к этому бытию – оно ведь затягивает, подминает или, впрочем, увлекает человека. Однако герой, чей голос почти сливается с авторским, все же томится среди чуждых ему людей, совершая это томление не без заметного самолюбования. Дома, на улице, на вечеринке – всюду его преследуют глуповатые разглагольствования, бестактные реплики, вопросы «без всякой надобности, даже без пустого любопытства», и он их с ленивой насмешливостью парирует...

Наслушавшись банальностей и скабрезностей за столом на поминках по покойному – «Дуралей был преестественный. Не замечал даже, что жена его со всеми приказчиками того...» – «Жил, жил человек, да и помер», герой сдерживает себя спасительным чувством юмора: «Не хотите ли вы, чтобы он жил, жил, и превратился в евнуха при султанском дворе... или в корову из молочной фермы?» А вот печальная самоирония, прорывающаяся порой у дореволюционного Аверченко: «Так мы, глупые, пошлые люди хоронили нашего товарища – глупого, пошлого человека», – замечает он, а дома, уже ложась спать, восклицает: «Бог! Хотя ты пожалей человека и пошли ему хороших-хороших, светлых-светлых снов!..»

 

 ***

 

 Политической проблематики писатель не мог не касаться уже в силу характера своего творчества, изобильного, разнообразного, но и ограниченного светскими гостиными, ресторанами и официальными раутами, пытаясь как бы весело над ними воспарять. Сын небогатого торговца, Аверченко ворвался в высший свет благодаря незаурядному таланту, и старался занять позицию этакого независимого оценщика происходящего вокруг. Писал он много и тут же печатал. Вышедший в 1910 году сборник рассказов «Веселые устрицы», переиздавался, к примеру, более двадцати раз. А ежели слышал подчас упреки в скорописи, игриво отвечал в предисловии к другому сборнику того же года «Зайчики на стене»: «Я пишу только в тех случаях, когда мне весело. Мне часто очень весело. Значит, я часто и пишу». Сравнивая себя с беззаботной канарейкой, распевающей на окне, когда солнечные зайчики вызывают у него беспричинную радость, он оговаривался тем не менее: «А мысль в это время работает и создает веселые замысловатые образы».

Ему претили и заглазная «смелость», краснобайство угодничающего перед царскими властями «октябриста Чикалкина» из рассказа одноименного, и «левение» от испуга «беспартийного жителя Петербурга» в рассказе «История болезни Иванова», который донес полиции на ...себя. Писатель издевался над жандармами и околоточными, чиновниками-взяточниками и либералами-говорунами, осмеивал лицемерие, ханжество, людские пороки. Делал это размашисто, едко, свежо, насмешливо и все-таки – поверхностно. Похоже, он и сам это чувствовал. В рассказе «Быт» показан писатель и редактор Аркадий Тимофеевич, чьи книжки с удовольствием читает некий цензурно-полицейский чин, и «традиционно» накладывает причитающийся штраф за публикацию «недозволенного». А уж с околоточным, который приносит «предписания», у него и вовсе «тепло, дружба, уют»:

– За что это они, Семен Иванович?

– А вот я номерок захватил. Поглядите. Вот видите?

– Господи, да за что же тут?

– За что! Уж они найдут, за что. Да вы бы, Аркадий Тимофеевич, послабже писали, что ли. Зачем так налегать... Знаете уж, что такая вещь бывает – пустили бы пожиже. Плетью обуха не перешибешь.

– Ах, Семен Иванович, какой вы чудак! «Полегче, полегче!» И так уж розовой водицей пишу...

Но как бы ни смеялся Аверченко над тогдашней действительностью, сколь бы резко ни обличал подчас черты буржуазной гнилости и самодовольной пресыщенности, без милых сердцу сытости и довольства ему было трудно обойтись. Он эпатировал общество, в котором безбедно существовал, появляясь на публике, писал мемуарист, в «преувеличенно модном костюме, с брильянтом в сногсшибательном галстуке». Помимо выходов в театр или в концерт, его и его друзей по журналам «Сатирикон» и «Новый Сатирикон» можно было встретить иной раз и в «Капернауме» (так называли в России по ветхозаветному Христову месту небольшие ресторанчики), что был на углу Кузнечного переулка и Владимирского проспекта и звался «Давыдкой» по фамилии Давыдова, хозяина, но чаще всего, конечно, в ресторане «Вена». Сам же Аверченко жил через дом, на Гоголя, 9, в меблированных комнатах. В «Вене» бывали многие знаменитости литературного и артистического Петербурга – Горький, Блок, Маяковский, Куприн, Алексей Толстой, Северянин, Городецкий, Тэффи, Собинов, Шаляпин, создатель оркестра русских народных инструментов Андреев, артист Александринского театра Ходотов...

«Попозже, вечером, в «Вене» появлялся Аркадий Аверченко, – писал очевидец. – Возле него собирались начинающие сатирики, издатели и сотрудники «Нового Сатирикона». Шум вокруг столика Аверченко стоял невообразимый...» Сатириконовец Петр Пильский, тоже ставший потом-эмигрантом, вспоминал: «Сатирическая компания сразу занимает три-четыре столика, и немедленно же начинается несмолкаемый «дебош». Остроты, эпиграммы, каламбуры сыпятся, как из громадного мешка. Одно пустяшное замечание, движение рукой, – все дает им тему для остроумия – легкого, свободного, ненатянутого». Так и следовало, вероятно, вести себя «королю смеха», раз уж был он возведен на сей трон согласно существовавшему в ту пору правилу выделять в своем жанре кого-то главным: Игоря Северянина – «королем поэтов», Владимира Гиляровского – репортеров, Власа Дорошевича – фельетонов, Ипполита Василевского (Буква) – «королем остроумия». Исследовательница русской сатирической литературы начала ХХ века Л.А. Спиридонова (Евстигнеева) замечает: «Свой смех Аверченко считал лекарством от тоски и уныния. Этим объясняется успех писателя, который к 1910 году стал одним из самых читаемых авторов в России». А поэт Василий Князев писал: «Явился – Он с могучим словом «Ave». И развенчал всех наших королей». В переводе с латыни на русский слово это означает приветствие «Здравствуй», но за латинскими буквами явственно прочитывалось начало фамилии «короля смеха».

 

 

***

 

 Прежде чем добиться столь впечатляющего успеха, Аверченко прошел путь, если для литератора и достаточно быстрый, то и не слишком легкий. Не было бы иначе такой путаницы у него в биографии, как неверная поначалу дата рождения на могильном обелиске в Праге (1884 год вместо 1881-го), разноречивые сведения о травме левого глаза, о денежных делах отца. Поспособствовал этому и лично писатель, например, прислав Семену Афанасьевичу Венгерову для его литературно-биографических работ автобиографию: «Имя мое – Аркадий Тимофеевич Аверченко. Родился в Севастополе в 1881 году, 15 марта (27 по новому стилю). Вероисповедания православного. Отец был купцом, мать из мещан. Историю моего рода за недостаточностью данных проследить трудно. Известно только, что дед мой (по матери) был атаманом шайки разбойников, держал под Полтавой постоялый двор и безо всякого зазрения совести грабил проезжих по большой дороге. Мать моя – добрая кроткая женщина вспоминает об этом с ужасом... Мой отец был очень хорошим человеком, но крайне плохим купцом. Сочетание этих двух свойств привело к тому, что он совершенно разорился к тому времени, когда мне исполнилось 10 лет...»

В рассказах же своих Аверченко рисует родителей – Тимофея Петровича и Сусанну Павловну, в девичестве Софронову, – гораздо более теплыми красками. В «Автобиографии», предпосланной «Веселым устрицам» – с главами «В свободной России», «Около искусства» и «Мои улыбки» – Аверченко пишет: «Еще за пятнадцать минут до рождения я не знал, что появлюсь на белый свет. Это само по себе пустячное указание я делаю лишь потому, что желаю опередить на четверть часа всех других замечательных людей, жизнь которых с утомительным однообразием описывалась непременно с момента рождения. Ну, вот.

Когда акушерка преподнесла меня отцу, он с видом знатока осмотрел то, что я из себя представлял, и воскликнул:

– Держу пари на золотой, что это мальчишка!

– Старая лисица! – подумал я, внутренне усмехнувшись. – Ты играешь наверняка.

С этого разговора и началось наше знакомство, а потом и дружба.

Из скромности я остерегусь указать на тот факт, что в день моего рождения звонили в колокола, и было всеобщее народное ликование. Злые языки связывали это ликование с каким-то большим праздником, совпавшим с днем моего появления на свет, но – я до сих пор не понимаю – при чем здесь еще какой-то праздник?..»

Если же перейти на более конкретный биографический стиль, так необходимо сказать: из-за постоянной нехватки в семье денег обучали юного Аверченко старшие сестры, хотя есть сведения, что два класса Ставропольской гимназии он все-таки закончил. Затем пошла малоинтересная любознательному мальчику служба писца в севастопольской транспортной конторе, конторщика в Акционерном обществе каменноугольных копей и рудников под Луганском и в Харькове. Про свои впечатления от службы он напишет в рассказах «О пароходных гудках», «Отец», «Смерть африканского охотника», «Три желудя», «Ресторан «Венецианский карнавал» и других, подведя следующий итог: «Вел я себя с начальством настолько юмористически, что после семилетнего их и моего страдания был уволен». И вот вскоре потянуло молодого Аркадия Аверченко к литературному творчеству.

Дебютом он сам считал рассказ «Праведник», опубликованный в №4 «Железнодорожного вестника» за 1904 год, хотя считается, что первым напечатанным рассказом был другой – «Как мне пришлось застраховать жизнь» («Южный край», 1903, 31 октября). Дальше будет – вслед за сотрудничеством в «Харьковских губернских ведомостях» и в журнале «Харьковский будильник» – юмористический журнал «Штык» (1906–1907), где ему придется писать почти одному и одному же рисовать, и журнал «Меч». Переехав в конце 1907 года в Санкт-Петербург, Аверченко сообщает другу: «Через месяц был секретарем «Стрекозы», а потом сознательно уговорил издателя прикончить этот бывший в загоне журнал и на прахе «Стрекозы» возвел вместе с молодыми талантливыми сотрудниками «Сатирикон», что произошло, уточним, в 1908 году, с девятого номера, когда он стал его редактором.

В гору и с завидной быстротой пошли дела у Аверченко и в «Сатириконе», а с 1913 года и в «Новом Сатириконе», основанном из-за разногласий с издателем М.Г. Корнфельдом. Да и собственные издательские дела продолжают идти у него великолепно. Книга за книгой выходят в 1910 году – помимо названных выше «Веселых устриц» – «Рассказы. Юмористические», «Зайчики на стене»; «Восемь одноактных пьес и инсценированных рассказов» (1911), с успехом подхваченные на сцене, «Заметки провинциала и другие рассказы»(1912), «Шалуны и ротозеи», «Избранные рассказы» (1913). Появляются в достатке и деньги. Он переезжает в престижный «Толстовский дом» генерал-майора графа Толстого, внучатого племянника участника Отечественной войны 1812 года П.А. Толстого, на Троицкой улице, №15–17, ныне улица Рубинштейна. Любые ресторации теперь ему по карману – и «Принц Альберт», и «Медведь», и «Пивато», и «Фелисьен», и «Московский», и «Донон», и загородная «Вилла Родэ». А уж любимая «Вена» стала едва ли не дополнительным местом работы.

В общем, разнообразного материала у Аверченко под таким вот ресторанно-художественным углом зрения было множество, о чем и не приминул заметить Владимир Ильич: «До настоящего пафоса, однако, автор поднимается лишь тогда, когда говорит о еде. Как ели богатые люди в старой России, как закусывали в Петрограде, нет, не в Петрограде, а в Петербурге – за 14 с полтиной и за 50 рублей и т.д. Автор описывает это прямо со сладострастием: вот это он знает, вот это он пережил и перечувствовал, вот тут уже он ошибки не допустит. Знание дела и искренность – из ряда вон выходящие».

 

 ***

 

А в 1914 году началась Первая мировая война: 27(14) июля царское правительство объявит всеобщую мобилизацию,1 августа (19 июля) Германия объявит войну России, что тотчас разделит творческую интеллигенцию на «патриотов» и тех, кто увидит в выспренних «ура-патриотических» призывах стремление подавить революционное движение народов и начать новое перераспределение территорий и богатств в мире. Тогда как Ленин и большевики предупреждали людей о неизбежности войн при капитализме, обличая войны неправые и захватнические, противник самодержавия Аверченко сразу встал в ряды «патриотов», осмеивая в «Новом Сатириконе» немцев, австрийцев, императора Вильгельма II в рассказах «Четыре стороны Вильгельма», «План генерала Мольтке», выступал в госпиталях перед ранеными. Появились в настроении у него и иные нотки.

В атмосфере шовинистических призывов писатель старается отыскать причины военных неудач царской армии, показав в рассказах «Биржевики на прогулке», «Деликатные люди», «Одесситы в Петрограде» казнокрадство, взяточничество, спекуляцию. У журнала появляется принципиально новый автор – Владимир Маяковский, хоть и с оговоркой: «В рассуждении чего б покушать» стал писать в «Новом Сатириконе». Падение монархии в феврале 1917 года Аверченко приветствовал с восторгом, о чем написал в «Моем разговоре с Николаем Романовым». В №1 он перепечатывает манифест с отречением Николая II от престола, сделав приписку: «Прочел с удовольствием». А вот чем дальше развивались в стране революционные события, тем ближе становилась связь Аверченко с теми, кого он прежде не признавал и высмеивал, переходя, как верно писал тонкий исследователь его творчества Олег Михайлов, «от обывательского неприятия нового строя... к политическому отрицанию советской власти». Это привело к закрытию в 1918 году «Нового Сатирикона», а его редактор и ведущий автор А.Т. Аверченко, продолжает Михайлов, «оказывается на стороне белых генералов, мечтая, что они возвратят ему незабвенную сытую и комфортабельную жизнь».

Не могу не вспомнить, с каким вдохновением рассказывал Олег Михайлов о своей работе по исследованию аверченковского творчества, когда встречали мы 1981 год с ним и с поэтом Олегом Шестинским в Центральном доме литераторов. Говорил он, что юморист, уже став ярым антисоветчиком, все-таки к Ленину относился уважительно, в глубине души чувствуя его громадное значение. В этом можно убедиться, читая и насмешливое «Приятельское письмо Ленина от Аркадия Аверченко»: «... Русский ты столбовой дворянин, а с башкирами все якшаешься, с китайцами. И друга себе нашел – Троцкого – совсем он тебе не пара. Я, конечно, Володя, не хочу сплетничать, но знаю, что он подбивает тебя на всякие глупости, а ты слушаешь. Если хочешь иметь мой дружеский совет – выгони Троцкого...» А Ленин объективно выделял среди его рассказов из «Дюжины ножей» наиболее впечатляющие, трогательные: «Огнем пышущая ненависть делает рассказы Аверченко иногда – и большей частью – яркими до поразительности. Есть прямо-таки превосходные вещички, например, «Трава, примятая сапогами», о психологии детей, переживших и переживающих гражданскую войну».

Привыкнув к популярности и определенной независимости, Аркадий Тимофеевич так и повел было себя поначалу на территории, где правили белогвардейцы. В журнале «Аврора» мы напечатали воспоминания старейшего украинского журналиста и писателя Николая Полотая, который был свидетелем выступления Аверченко в «синематографе»: «Он вышел на сцену и стал, как всегда, спокойно читать фельетон про одного сахарного спекулянта, а потом про дурака-городового. Публика заливалась смехом. Сам же Аверченко при чтении никогда не смеялся, только озорно поблескивали стекла его пенсне. После одной остроумной фразы раздались аплодисменты. Смеялись и хлопали все, кроме пристава, который жил на нашей улице. Он сидел красный, как рак, сконфуженно крякал и, видимо, пытался что-то сказать. Потом вдруг встал и, нарочито громко стуча сапогами и шашкой, двинулся к выходу. Когда он проходил мимо сцены, Аверченко шутливо скрестил на груди руки, слегка поклонился и, проводив пристава снисходительным взглядом, сказал приглушенно в публику:

– Не извольте беспокоиться. Их сиятельство изволило торжественно отбыть по естественной полицейской нужде...

Но и в белогвардейском стане Аркадий Тимофеевич не чувствовал себя своим. За легкую критику закрывают газеты, где Аверченко сотрудничал, ухудшая и без того неважное настроение. Он пишет о детях, составив сборник «Нечистая сила» в 1920 году, а позднее «Дети» (1922), обращаясь к «будущим детям» перед описанием «Крыма эпохи «врангелевского сидения», когда отступавшие под ударами Красной Армии войска барона Врангеля пытались создать «белое государство»: «Я хочу этой книгой закрепить период нашего годового кипения в раскаленном котле, в этой горячей яме, дно которой жгло пятки...» К «Запискам Простодушного. Я в Европе» (1923), описывающим свой путь в эмиграцию, взят эпиграф: «Ехать так ехать, – добродушно сказал попугай, которого кошка вытащила из клетки», а Константинополь лишь на недолгое время станет сравнительно удобным прибежищем, хотя девиз у него теперь «улыбаться на похоронах». Он организует театр «Гнездо перелетных птиц», ездит с ним на гастроли в Сербию, Румынию, Чехословакию, Германию, собирая немалую аудиторию из своих читателей, знакомых с его рассказами еще по дореволюционным изданиям.

 

 ***

 

 В Советской России аверченковские произведения печатали тоже нескупо, причем и в таком издательстве, как «Земля и Фабрика» (Москва–Ленинград), рассчитанном на самого широкого читателя, зачастую едва овладевшего грамотой. Передо мной маленькая книжечка «Константинопольский зверинец», названная по одному рассказу, и с кратким предисловием: «С большим юмором повествует Арк. Аверченко о похождениях и приключениях константинопольских эмигрантов, – об их «деловой жизни» и об их, более чем сомнительных, «профессиях». А профессии те действительно поразительные: истинно русский патриот, попавший в качестве переодетого австрийца в плен к своим же; и сводник – «комиссионер удовольствий»; и мошенник, импресарио «Шаляпина», а рядом в поисках пропитания один лежит в гробу в кабинете гадалки, другой рекламирует ресторан в виде огромной женщины из картона и коленкора (что переняли и теперешние зазывалы. – Э.Ш.), третья участвует в «тараканьих бегах». Познакомившись с ними, писатель, пока с надеждой, восклицает:

– Ой, крепок еще русский человек, ежели ни гроб его не берет, ни карнавальное чучело не пугает, ежели простой таракан его кормит!       

Вот и сегодня надо крепиться русскому человеку, чтобы его жизнь, его традиции, его культура не были бы исковерканы и преданы поруганию. Идет уже не подтасовка исторических событий и явлений, а внедрение в сознание молодежи лживых представлений о прошлом, составленных из смеси белогвардейских мемуаров и анекдотов с одесской барахолки. Не удержалась от этого и Виктория Миленко, автор книги об Аверченко, вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей» (М., Молодая гвардия», 2010). Все, что говорилось и писалось о нем при советской власти она, умело пользуясь написанным задолго до нее, бесцеремонно подает со знаком минус, не пощадив и А.М. Горького, кстати, возобновившего павленковскую ЖЗЛ. Хоть бы в редакции ее одернули, а лучше переиздали бы книгу пореволюционного эмигранта Д.А.Левицкого (М., Русский путь, 1999), куда более основательную и интересную. И как ни странно, автор ее не ангажирован настолько, насколько российская преподавательница из Севастопольского городского гуманитарного университета, договорившаяся до того, будто и не Ленин вовсе писал рецензию на книжку Аверченко. Ну и ну. Купила бы на черном рынке собрание сочинений В.И. Ленина в 50-ти томах, почитала бы без спешки, заказала бы текстологическую экспертизу... Только не на Украине, разумеется.

С 1922 года постоянным местом жительства для Аркадия Аверченко становится Прага. Тут он пишет и выпускает в различных издательствах датированные 1923 годом книги «Смешное в страшном», «Двенадцать портретов знаменитых людей в России», «Отдых на крапиве», «Рассказы циника». В романе «Шутка мецената» он пробует возродить прежний свой беззаботный смех, ненаигранную веселость, но выходит это не очень естественно. «Тяжело как-то стало писать... Не пишется. Как будто не на настоящем стою... И вот разъезжаю... Актерствую... Чему нужда не научит?» – грустно говорил он. «Ему не писалось и не смеялось. Все глуше и глуше становился его смех», – напишет журналист Лев Максим в газете «Сегодня» в некрологе на смерть писателя.

Умер Аркадий Тимофеевич Аверченко 25 (12) марта 1925 года от болезни сердца в пражской городской больнице. Похоронен на Ольшанском кладбище. Не нашел он внятного ответа на вопрос, обращенный не к одним большевикам, но и к себе: «За что они Россию так?» На него ответил Ленин в своей рецензии на книгу «Дюжина ножей в спину революции». «Аркадию Аверченко не понять за что, – писал Владимир Ильич. – Рабочие и крестьяне понимают, видимо, без труда и не нуждаются в пояснениях», добавив: «Некоторые рассказы, по-моему, заслуживают перепечатки. Талант надо поощрять».

 

 

***

 

 А я вспоминаю свою почти тридцатилетней давности поездку в Чехословакию во главе делегации Союза журналистов СССР. В программе нашей было предусмотрено и посещение Ольшанского кладбища, где похоронены многие советские воины, освобождавшие от фашистов Прагу. У меня был еще и личный мотив: в этих местах воевал мой отец Алексей Трофимович, здесь погибли и похоронены его однополчане. Неспешно обходя однотипные могилы со звездочками, я думал и о том, что происходило уже давно, и о том, что быть могло бы, не защити нашу Родину те, кто лежит в этой земле и их товарищи, вернувшиеся домой и продолжившие общее дело. Это уже много позднее те святые могилы будут оскверняться провокаторами, а тогда ничто не нарушало печальную тишину, позволяя каждому думать и о своем, о личном...

Но вдруг хлынул дождь, и нам с Сашей Косточкиным, тогда референтом Союза журналистов СССР, пришлось пережидать, прежде чем отправиться на «русскую площадку», как назвали нам эту часть Ольшанского кладбища. Кто бывал, знает: центральная дорожка, прямо православная церковь, построенная на средства первого (после падения Австро-Венгерской монархии) премьер-министра Чехословакии К.П. Крамаржа и его жены, замоскворецкой купеческой дочки, урожденной Хлудовой. Идем по узким тропинкам, читаем надписи... Генерал от инфантерии... Действительный статский советник... Подпоручик русской армии... Вера Мягкова, урожденная Савинкова... Поэт Даниил Максимович Ратгауз... Елена Ивановна Набокова, мать англо– и русскоязычного писателя Владимира Набокова, жена Набокова В.Д., одного из организаторов кадетской партии, управляющего делами Временного правительства... Василий Иванович Немирович-Данченко, брат великого мхатовца Владимира Ивановича, журналист и писатель, забытый теперь напрочь, а кое-что можно было бы переиздать ... писатель Евгений Николаевич Чириков, учившийся в Казанском университете вместе с В.И. Лениным, о чем я писал недавно в «Советской России»... А вот и могила Аверченко: скромный серый обелиск, зеленый холм с пурпурными цветами, надпись         

 

 

 A.T.AVERCENKO RUSKI SPISOVATEL – А.Т.АВЕРЧЕНКО

Род. 6.III.1881 в Севастополе

 умер 12.III.1925 в Праге

Памятник поставлен русско-чешским

 обществом «Мир» в Праге 26. ХII.1930

 

 В 9-й день после смерти писателя хорошо знавшая его и с ним работавшая в «Сатириконе» и в «Новом Сатириконе» Тэффи писала: «Многие считали Аверченко русским Твеном. Некоторые в свое время предсказывали ему путь Чехова. Но он не Твен и не Чехов. Он русский чистокровный юморист, без надрывов и смеха сквозь слезы. Место его в русской литературе свое собственное, я бы сказала – единственного русского юмориста. Место, оставленное им, наверное, долгие годы будет пустым. Разучились мы смеяться, а новые, идущие на смену, еще не научились».

Прошедший с тех пор почти век дал литературе новые имена русских юмористов, но их и впрямь немного, скорее единицы, как и водится, когда речь идет о литературе настоящей. Советская литература, являясь продолжением русской литературы, привнесла в нее и собственное уточнение: сатира и юмор как единый жанровый сплав, с уклонением в ту или другую сторону в зависимости от дарования художника. В этом жанре навсегда оставили заметный след свой Владимир Маяковский и Вячеслав Шишков, Демьян Бедный и Василий Князев, Алексей Толстой и Борис Лавренев, Михаил Зощенко и Михаил Булгаков, Андрей Платонов и Валентин Катаев, Аркадий Бухов и Евгений Шкваркин, Юрий Олеша и Николай Эрдман, Илья Ильф и Евгений Петров, Леонид Леонов и Леонид Соловьев, Василий Лебедев-Кумач и Александр Безыменский, Николай Смирнов-Сокольский и Виктор Гусев, Николай Акимов и Евгений Шварц, Сергей Михалков и Гавриил Троепольский, Александр Твардовский и Анатолий Софронов, Михаил Дудин и Александр Хазин, Василий Шукшин и Евгений Носов, Александр Зиновьев и Владимир Максимов, Василий Белов и Виктор Голявкин, активно работают Юрий Козлов, Глеб Горбовский, Михаил Задорнов...

Если вам доведется побывать в Праге, обязательно съездите на Ольшанское кладбище. Подойдите к памятнику советсому солдату и положите к гранитному постаменту цветы. Но не спешите уходить. Дойдите до церкви и до русской площадки. Отыщите могилу Аркадия Тимофеевича Аверченко. Положите и ему цветок. Родина давно простила его. Наша большая и добрая Родина.

 

 

 

Эдуард ШЕВЕЛЁВ

(«Советская Россия» от 24.03.2016)

 

***

«ГЕНИЙ ПАРАДОКСОВ»

(Эдуард Балашов)

 

1

 

Кто из нас, послевоенных мальчишек, не мечтал стать моряком, лётчиком, геологом?.. Эти профессии считались настоящими, мужскими, романтичными. «Примеряя» их на себя, подросток более-менее ясно видел своё будущее, но оно казалось таким далёким, почти не досягаемым. Зато некоторым мальчишкам по-настоящему везло. Счастливчикам удавалось на много лет раньше приблизить к себе заветную мечту. Таким везунчиком считал себя Эдуард Балашов. Для близких Эдичка, для друзей Эдик – небольшого роста, но крепко сложенный, часто улыбающийся подросток. Во время войны, эвакуировавшись вместе с матерью из Украины в Среднюю Азию, он попадёт сначала в Душанбе, а потом – в Ташкент. Здесь мать будет работать старшей медсестрой в военном госпитале, а Эдик продолжит учёбу в школе. Через многие годы эти детские впечатления трансформируются в стихотворение «Бессонница»:

 

Чёрт, не подушка,

А сволочь в наволочке!

Спать! – колочу её. – Спать!

Сплю и не сплю, а гуляю на лавочке.

Ты ли зовёшь меня, мать?

 

Майская вата таджикского тополя.

Свадебный пух тишины.

Ты ли стоишь там –

Прямо из госпиталя –

В белом халате войны?

 

После седьмого класса, Эдуарда, как сына погибшего фронтовика, примут в знаменитое Ташкентское суворовское училище (ТСВУ), для многих мальчишек послевоенной огромной страны, ставшее на несколько лет родным домом. Ещё в школе, встречая по воскресеньям гуляющих в тенистом сквере ребят в фуражках с подрезанными козырьками, в чёрных мундирах с малиновыми лампасами и в белоснежных перчатках,       Эдик мечтал стать таким, как они. Восхищённым взглядом провожал он своих сверстников, когда те во время парада 9-го мая на центральной площади города, под звонко выдуваемый звон оркестра и чёткую дробь барабанов, ритмично печатали шаг.

Училище находилось на улице Тараса Шевченко на пересечение с (тогдашней) Стрелковой, по соседству с парком имени Кафанова и музеем Искусств. Эти места для Балашова станут почти родными, как и училище, где он обретёт для себя настоящих друзей, умных, чутких и по-родительски строгих преподавателей, недавних фронтовиков, встречавшихся со смертью «лицом к лицу».

Спустя годы, поэт с ностальгической ноткой будет вспоминать учёбу в училище, когда парадная форма станет не главной, и придёт суровая правда жизни, резко отличающаяся от той, что проходила за воротами, когда «… От малого и до большого чина / Нам диктовала волю дисциплина». И вот к школьным занятиям добавились армейские: строевая подготовка, знакомство с оружием, марш-броски, уроки фехтования, бокса, танцев… Да, да и танцев. Будущий офицер должен быть во всём примером. Так постепенно выковывалась воинская выправка, в которой были и радость увольнения, и горечь гауптвахты, вкус каши-овсянки, навязчивый запах ваксы.

– Да, – не без гордости говорил Эдуард, – я, как и поэт, Николай Старшинов, был ротным запевалой!

Голос его над строем, окрепший на знойном азиатском солнце до бронзовой звонкости, далеко раздавался над плацем.

Случались и драки с местной шпаной – из бандитских районов Ташкента: Первушки, Сарыкульки, Тезиковки. В таких потасовках одерживали победу «сурики», как презрительно, больше из зависти, называла суворовцев братва, в свою очередь, прозванная «шпаками», которым в потасовках не помогали ни металлические прутья, ни велосипедные цепи… Суворовцев выручала спортивная закалка, братская сплочённость, чувство взаимовыручки, что не дано было их обидчикам. И, конечно, Балашову навсегда запомнилась учительница немецкого языка. Это она привила впечатлительному подростку любовь к поэзии, к Гёте и Пушкину, «магической силе стиха в воспитании души», разглядела в нём будущего поэта.

Нет, Балашов не посвятил свою жизнь Армии, но он на всю жизнь сохранил теплую память о ТСВУ, подарившего ему «добрый запас знаний и прочности на всю жизнь».

 

2

 

Из автобиографии поэта: «Родился 23 июня 1938 года в Мариуполе в семье военного, учился в Ташкентском суворовском училище. С детства писал стихи, занимался музыкой (хорошо играл на фортепьяно) и спортом (регби). Учился также в высшем военно-морском училище, оттуда перешёл в МВТУ им. Баумана, окончив которое, работал инженером в гражданской авиации. В 1965 году опубликовал первые стихи и через некоторое время серьёзно занялся литературой. Первая книга «Гонец» вышла в 1972 году. Работал в издательстве «Советский писатель» редактором отдела поэзии. Доцент кафедры творчества Литературного института им. А. М. Горького. Ведёт семинар поэзии. Председатель Литературного клуба им. Н. К. Рериха».

 

3

 

Имя Эдуарда Балашова прочно закрепилось в русской поэзии после выхода его книг стихов: «Хлебный ветер», «Глагол молчания», «Чаша», «Око» и других во второй половине минувшего века в ведущих издательствах Москвы. Названия книг глубоко ассоциируются с миропониманием автора, поиском смысла жизни в окружающем мире: Земля (Почва) – Небо (Свет) – Судьба человека (Путь). Быть активным во всех добрых начинаниях, а не праздным соглядатаем. Видеть и чувствовать сердцем небо, красоту природы и постоянно устремляться к свету – основные мотивы лирических и философских стихов поэта, с которыми он щедро делится со своими читателями.

Немаловажной вехой в творчестве Балашова так же является его переводческая деятельность. Он перевёл более двадцати сборников стихов с языков народов СССР, а переводы древних китайских поэтов Ли Бо и Ду Фу признаны китайскими литературоведами одними из лучших, сохраняющих «аромат оригинала».

В престижной антологии Владимира Кожинова «Стихи и поэзия», вышедшей в издательстве «Советская Россия», включено двенадцать поэтов. Приведу их имена в том порядке, как они расположены в книге автором-составителем: Алексей Прасолов, Николай Рубцов, Владимир Соколов, Анатолий Жигулин, Глеб Горбовский, Станислав Куняев, Анатолий Передреев, Василий Казанцев, Алексей Решетов, Олег Чухонцев, Юрий Кузнецов… Яркие, неповторимые, импульсивные имена, обозначенные критиками тех лет творцами «тихой лирики», термином, который был введён выдающимся русским литературоведом Вадимом Кожиновым в противовес модной в 60-70-80-е годы «эстрадной поэзии», которую олицетворяли Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Р. Рождественский, Б. Ахмадулина… В кожиновской антологии достойное место занял и Эдуард Балашов. Книга давно стала библиографической редкостью. Именно в ней было представлено стихотворение Балашова «Дом», в котором молодой поэт попытался обозначить свою эстетическую позицию:

 

Нету дома земного.

Нет и тайны земной.

Дом мой – Отчее слово

Над земною виной.

 

За страданием лета,

За безмолвьем зимы

Дом мой – горница Света

Над гордыней Земли.

 

И бездомным вдогонку

Шепчет пламень куста:

Кроме сердца ребёнка

Есть ли дом у Христа?

 

Современность и вечность, любовь и история, природа и мифология, размышление и творческое озарение, философия и жизнь, пронизывают очищающей грозовой молнией лучшие строки Балашова, в которых поэт старается «быть не призрачным – прозрачным».

В компании он упорно избегает срамословий, а рассуждая о бытие человеческом, твёрдо считает, что в подлунном мире вечности нет, есть только время, которое мы и должны прожить достойно.

 

4

 

О своей творческой лаборатории Эдуард Балашов рассказывает так: «… Работая старшим инженером в учебно-тренировочном отряде в аэропорту «Внуково»», я уставал так, что приходя домой, моментально проваливался в сон. Неожиданно во сне приходили стихи. Кстати, они всегда так и пишутся, в своеобразном творческом сне, в котором происходит встреча с реальностью».

Вот как поэт выразил это чувство в одном из своих стихотворений:

 

Любовь даёт мне право быть слепым

В глазах людей, не знающих об этом.

Любовь даёт мне право быть поэтом

И видеть то, что не дано иным.

 

Так думал я, когда блуждал во мгле,

Пел о любви и забывал о хлебе.

Безумец, я искал тебя на небе.

А ты, как все, ходила по земле.

 

Балашов никогда не торопится в своём творчестве, как иные менестрели, высказаться по любому поводу, избегает выносить на суд читателей скороспелые мудрёные мысли, помня постулат, выведенный им же самим: «Излагать витиевато – что смотреть подслеповато». И остерегает молодых стихотворцев:

– Обилие зрелищ гасит воображение, заслоняет вещие сны.

 

5

 

В литературных кругах имя Балашова авторитетно, почти легендарно. Он помнит сотни былей, с годами некоторые ставшие байками, которые случались с ним лично и его окружением. Вот одна из них.

В начале 80-х годов в Союз писателей принимали молодого поэта Т. З., ныне по праву считающегося классиком. Член приёмной комиссии Юрий Кузнецов, едва раскрыв сборник поэта, швырнул его на пол и резюмировал:

– Белиберда.

Балашов, будучи добрым и честным человеком, решил защитить Т. З., и сказал:

– Но у него же есть прекрасные строки. Вот эта, например: «Измятая вода». Только за это его можно принять в наши ряды!

– Просто за воду уже принимали, – согласился Кузнецов, – а вот за «измятую», я ещё не слышал.

Это и спасло Т. З., его приняли в Союз писателей.

 

6

 

Находиться в кругу Балашова – это духовный праздник обогащения знанием жизни, парадоксов человеческого бытия. В правоту данного суждения приведу отрывок из своего дневника об одном из таких общений.

… Эдуард Балашов, Леонид Чекалкин, Александр Жуков и я сидели в нижнем буфете ЦДэЛа. Вошёл Владимир Личутин с каким-то пожилым мужчиной с седым ёжиком волос. Балашов пригласил Владимира к нашему столику. Личутин подошёл к нам, поздоровался со всеми за руку и вежливо отказался, сказал, что ему надо с приятелем что-то обсудить.

Балашов попробовал пошутить:

– Потом обсудите… Может, я вижусь с тобой последний раз.

От слов его повеяло горечью, мало похожей на шутку. Я не виделся с Балашовым около года, и сейчас только обратил внимание, как он сильно сдал, постарел. Лицо с лёгкой щетиной впало, из-под очков глядели усталые, но не унывающие, глаза.

Личутин с незнакомцем устроились за соседним столиком.

Я сказал Л. Чекалкину, что я читал тёплую рецензию на книгу его стихов в «Литературке». «Не может быть!», – сделал он удивлённое лицо, и вынул из портфеля два своих новых сборника. Один из них поэт подписал  и подарил мне. Сборник назывался «Ветер удачи».

– Николай, – кивнул мне Балашов. – Найди на обложке ошибку.

В его словах чувствовался подвох. Но какой? Я внимательно прочитал название, но никакой ошибки не обнаружил.

– Вот же, – указал пальцем Балашов. – Ветер у дачи!

Он отделил букву «у» и получилось другое слово. Мы с Жуковым засмеялись, а Л. Чекалкин обиделся:

– Ты же сам и посоветовал так назвать!

Эдуард, как всегда, рассыпал налево и направо шутки, неожиданные, буквально сплетая их из ничего, чисто «балашовские».

Когда я с Чекалкиным завёл длинный диалог о нашем общем друге – детском поэте Кушаке, который, как  Эдуард, во время войны жил в Ташкенте на Кашгарке в Стекольном переулке, Балашов, чтобы повернуть разговор в «объединяющее русло», улыбнулся:

– Хватит, коллеги, обвязываться кушаком!

Выпили за новую книгу Чекалкина, которую он также подарил Балашову, у Жукова она, видимо, имелась.

Разговор незаметно перетёк к личности Анатолия Передреева, которого я с Балашовым  хорошо знал.

– Недавно в интернете я видел новую книгу стихов Передреева, изданную небольшим тиражом, – сказал я. – В этом однотомнике есть и наши воспоминания об Анатолии – Балашова и моё.

– Передреев – гениальный поэт, – подчеркнул Эдуард, и процитировал передреевскую строфу, посвящённую им жене Шеме.

– А вот Валентин Устинов так не считает, – вспомнил я давний разговор в «Академии поэзии».

– Почему?

– Слишком, мол, вызывающе и непотребно Передреев вёл себя в буфете ЦДЛ.

Но и тут Балашов в защиту поэта нашёл «оправдывающие» его действия слова:

– Что с того? Ведь он вёл себя так в своём доме – не в чужом…

В характере Балашова – улыбка, безобидная шутка, экспромт-каламбур, добрый поступок по отношению к собратьям по перу, не единственные привлекательные качества. Их можно, как примеры, приводить бесконечно.  Знания мэтра обширны, глубоки, а память  – феноменальна. Он смело вступает в полемику с любым спорщиком, как говорится, будь то простой таксист или академик… Иногда он может в споре проиграть оппоненту, но чтобы, как страус, запрятав голову в песок, промолчать – никогда, это не в его натуре. Помнится, одному слишком ретивому ЦДэЛовскому поэту-либералу, который всячески охаивал нашу Победу в Великой отечественной войне – в трусости, якобы мародёрстве, и предательстве  солдат и офицеров, Балашов без всяких обиняков сказал:

– Есть ли у тебя вообще совесть? Ты только вдумайся в эту статистику: если за каждого погибшего объявить минуту молчания, мир молчал бы 50 лет. Такой ценой досталась нам Победа! Трусам и мародёрам сиё не под силу.

Другой раз этот же поэт с упоением стал восхвалять западные ценности, тамошнюю свободу, неоспоримое богатство.

– Стоп, стоп, – остановил его Балашов. – А ведомо ли тебе, что ты жил в самой богатой стране мира?

– Это в какой? – опешил собеседник.

– В СССР, – ответил Балашов. – Четверть века её разворовывают, такие, как ты, и никак разворовать не могут. Назови мне хотя бы одного «эффективного менеджера», который за четверть века либеральных нововведений создал мало-мальски значимый завод, электростанцию, водохранилище?.. Молчишь?  То-то и оно!

В целом же о современной российской жизни Балашов в своих суждениях беспристрастен, прям:

– Сегодняшнее убеждение завтра может оказаться заблуждением, наука – суеверием, героизм – преступлением, простота – воровством, предательство благородством, а через день всё поменяться местами… Увы, в истории человечества подобное происходит циклично. Такое состояние общества древние мудрецы назвали «временем перемен». Для кучки избранных оно благостно, а для большинства… Эх!

 

7

 

Когда-то поэтесса Татьяна Глушкова, обладавшая точной образностью,  одарила многих собратьев по перу меткими «псевдонимами». Кто-то считает их обидными, а кто-то – нет. Не прошёл мимо внимания Глушковой и Балашов. Так в узком кругу его стали называть «Избушкой» – уютным, тёплым, русским домостроевским именем. Точнее не придумаешь. Находиться рядом с Балашовым – это значит любить жизнь, познавать мир, самого себя, делиться с людьми знаниями, опытом…

Другой же – писатель Леонид Сергеев в своей книге «Небожители подвала» – назвал Балашова «гением парадоксов». Это определение, взятое из пушкинских строк, также точно, характеризует образ и творчество поэта, его медитации, меткие наблюдения, составившие книгу «Спрятанная жизнь». Приведу из неё несколько афоризмов:

 

… Будущее – терновый венок настоящего.

… Молчание – золото, но не для коронок и не для короны.

… Зрелость приходит не со временем, а вопреки времени.

… Каждый видит по-своему, а надо бы по справедливости.

… Можно поступок отнять у вины, но не вину у поступка.

… Подумать – расположиться к мысли и довести её до воплощения.

 

Ещё в начале творческого пути Эдуард Балашов вывел для себя формулу: «Жить – чтобы учиться, учиться – чтобы жить!». Этого правила он придерживается по сей день. А помогло ему в этом, как считает поэт, далёкое во времени и пространстве, ташкентское суворовское училище, которое заложило в хлопца «добрый запас знаний и прочности на всю жизнь».

 

Николай КРАСИЛЬНИКОВ

 

 

***

«ДВЕ ЛУНЫ» СЕРГЕЯ ЛЕОНТЬЕВА

 

Творческого человека только тогда можно считать состоявшимся, когда его успехи высоко оценят коллеги по творческому цеху.

Вот как оценили коллеги поэтический сборник Сергея Леонтьева «Две луны».

 

Сергей Леонтьев — одна из тех ярких личностей, кто решительно открыл двери русской литературы и стремительно вошёл в её поэтические просторы, обновив стихотвор­ное слово неожиданной ритмичностью и динамичностью образа. Резкий переход из одной тональности в другую, душевные надломы аллитерационного звукоряда, непримирение собственных устоев со злом и несправедливостью—не выдумка автора, не игра. Всё исходит от глубинных источников исконно русского начала, от которого, благословив, отправила своего сына в нелёгкий творческий путь древняя ивановская земля.

Леонид ДУДИН,

член - корреспондент Академии российской словесности,

лауреат Всероссийской литературной премии

им. М.Ю. Лермонтова

 

Поэтический сборник Сергея Леонтьева "Две луны" — это талантливая и эмоциональная поэзия о мире, нас окружающем. О людях, об отношении художественной личности к этому миру, о желании его постигнуть, почувствовать, найти "свои струны, свою ноту". Только настоящий художник может увидеть и почувствовать необычность и суть окружающих его событий, страдать, переживать и радоваться тому, что для большинства является обычными буднями, обычными вещами. Хочу поздравить нас всех—любителей поэзии, читающую аудиторию, с замечательным поэтическим сборником нашего современника, одарённого поэта Сергея Леонтьева.

Александр ВИНИЦКИИ,

гитарист, композитор.

 

"Старожилы любви" — удивительная песня. По глубине текста — одна из лучших на нашей эстраде.

Витас,

певец

 

Сергей Леонтьев сегодня — один из лучших современных поэтов новой России. В его стихах — точная сюжетная линия, никаких излишне высокохудожественных образов, которыми очень часто грешат поэты, и которые подчас мешают пониманию стихотворной строки. Практически любое стихотворение Сергея Леонтьева — это готовая песня, что очень важно. Но, в то же время, он не поэт-песенник. Он действительно настоящий поэт. Лёгкость, доступность и красота его текстов говорят о большом таланте этого человека. Я думаю, что Сергей ещё в самом начале своего творческого пути и ему под силу взять много поэтических вершин, которые у него впереди.

Вячеслав КЛИМЕНКОВ,

продюсер, композитор, поэт.

 

Среди тех, кто пишет стихи, не так уж много Поэтов.

Быть Поэтом — особое свойство. У Поэта ощущение — впереди зрения. За видимыми глазом материальными оболочками предметов и явлений ему открывают­ся их невидимые волшебные сущности. Эту тайную симфонию жизни он способен воплотить в музыку слова и поселить её в наши сердца и души.

Об этом думал я, читая стихи Сергея Леонтьева.

Сергей, без сомнения, — Поэт. Он видит мир, как Поэт. У него прекрасный "поэтический слух”. У него прекрасный "поэтический голос". Ему не надо напря­гаться, чтобы сочинять стихи — он просто излучает то, что ощущает своей поэтичес­кой натурой. А мы ощущаем то, что ощущает он. И наш мир становится больше на его мир.

Читайте, слушайте Сергея Леонтьева, и вы станете богаче.

Сергей КРЫЛОВ.

один из классиков авторской песни. 

 

Часто бывает, если в человеке много Света, рано или поздно он вырывается наружу, и тогда мир согревает ярко вспыхнувшая звёздочка какого-то нового талан­та, будь то художник, музыкант, поэт, а если все это сочетается в одном человеке, таком как Сергей Леонтьев, то это уже не звездочка, а настоящая звезда. И не так важно, будет ли это считаться вкладом в литературу сейчас, завтра, или через сто лет, важно, что для кого-то его поэзия станет необходимостью, его голос — родным, а его тепло — лекарством от одиночества или отчаянья.

Ирина ПОЛОНИНА,

поэт, член Союза писателей России,

Лауреат международного конкурса «Серебряный стрелец»

 

"Чтобы рождать стихи на свет, немало трудится поэт.

Мы все рифмуем, но при этом не каждого зовут поэтом.

Сергей Леонтьев, что скрывать, умеет слово ввысь поднять,

Его талант не видит край. С большой любовью, Рада Рай."

Рада РАИ,

 певица

 

Для меня — голос Сергея Леонтьева, поэта, композитора, исполнителя — это особый голос... Его произведения наполнены любовью и болью, радостью и светлой печалью, верой и надеждой. Он ведает нам о простой и безыскусной правде каждого буднего дня, о подвигах и жизни наших соотечественников, дедов и праде­дов. Он верен себе и своей Любви — а это, я считаю, главное предназначение Человека на Земле!

Наталия РОДИОНОВА,

поэт, член Союза Писателей России,

руководитель проекта "Москва Поэтическая"

Союза Писателей России МГО,

член-корреспондент Петровской Академии Наук и Искусств. 

 

 

***

НЕТ ТАКОЙ ПРОФЕССИИ

 

Год культуры, а затем и Год литературы обнажили пропасть непонимания, которая существует между государственной властью и российской культурой

 А это значит - между властью и гражданским обществом.

 Ведь именно оно является носителем культурного наследия, которое воспроизводит культуру настоящего и из которого, собственно говоря, и произрастает древо государственности.

 

Под сукно на четверть века

 

 У тех федеральных чиновников, которые по долгу службы обязаны вникать в дела российской словесности, отсутствует понимание того, кто является литературным работником. Предназначение поэта и писателя, ответ на вопросы для чего нужен критик, публицист, литературовед – все это для них, если оценивать происходящее, является тайной за семью печатью. В школьные годы подобное неведение для них, тогда еще юных и, может быть, романтиков, было чревато «неудом» со всеми вытекающими последствиями. Значит представление о роли и значении литературы в воспитании нации, формировании духовности и характера народа они должны были получить. В вузах, в особенности гуманитарных, эти знания должны были укрепить. Именно поэтому можно абсолютно точно утверждать, что речь идет не о пробелах в образовании чиновников и депутатов, госслужащих и судей – лучшие ученики получали высшее образование, а по окончании институтов и университетов право трудиться в структурах власти они штурмовали по конкурсу, прошли сито тщательного отбора.

 Провалы в памяти, приведшие к литературной амнезии, поразившей представителей всех ветвей власти, имеет конкретные причины. Не вдаваясь в них, можно заметить лишь одно – им культурное будущее страны доверять нельзя. Если говорить о литературе, то мы столкнулись с бесцеремонным игнорированием ее потребностей, умышленном уничтожении традиций и наследия. Говорить о непонимании происходящего не приходится.

 Существует удивительный факт истории современной российской литературы, достойный возмущения и недоумения. Писатели и поэты в России оказались вне закона. Их правовое положение и статус выведены из правового поля. Уничтожение литературного сообщества началось перестройкой последних лет СССР и завершилось реваншным отлучением писателей от власти. Запомнились яркие выступления писателей на Съездах народных депутатов, их обращения к народу со Словом, их патриотические акции в защиту народовластия. Именно поэтому литературный фронт был поспешно ликвидирован. Литературные объединения и союзы дробились, финансовый и производственный фундамент разрушался.

 Писатели не сдавались. Четверть века назад, еще в прошлом веке, когда в России приступили к формированию постсоветского законодательства, активисты литературного сообщества вместе с коллегами из других творческих объединений подготовили проект закона «О творческих работниках и творческих союзах». Он был принят в первом чтении Госдумой 5 марта 1997 года, а затем его отправили на рассмотрении в Совет Федерации и Президенту России. Проект этот застрял в бюрократических коридорах законодательной власти. Прошло более двух десятилетий с момента начала работы над законом, а света в тоннеле даже и не видно.

 Вопрос о правовом положении литераторов периодически становится предметом полемики и дискуссии. Накануне и в ходе работы XIV съезда Союза писателей России (21 октября 2013), в работе которого мне пришлось принять участие, сосредоточились на обсуждении Устава, на выборах руководящих органов. Однако и о неопределенности со статусом писателей вспомнили, с откровенной, нужно признать, безнадегой.

 

 

Казус Российского литературного собрания

 

 К счастью, вопрос преткновения оказался в поле зрения Президента России. После решения о проведении вслед за Годом культуры Года литературы провели Российское литературное собрание. Первое (и пока единственное) проходило в Университете дружбы народов 21 ноября 2013 года. Его посетил Владимир Путин.

 На президентском сайте по окончании мероприятия сообщили, что «встреча литературного сообщества собрала более 500 представителей различных профессий: писателей, поэтов, публицистов, книгоиздателей, литературоведов и переводчиков…».

 Однако в ходе беседы писатель и историк Игорь Волгин в соответствии с правилами риторики попытался определиться с понятиями, уточнить термины. Волгин пояснил Президенту и собравшимся в зале, среди которых далеких от проблем современной литературы было немало:

 - Писатель, литератор - такой профессии нет в перечне профессий. То есть все присутствующие здесь как бы никто. Потому что есть ссылка в Трудовом кодексе на творческие специальности, но в реестре творческих специальностей нет слова «литератор». Оно не существует.

 Именно поэтому, рассказал Игорь Леонидович, «у нас на секции поэзии шли разговоры совсем не о поэзии, то есть о поэзии тоже, конечно, но и о социальных вопросах». Он вспомнил советские времена, когда для писателей существовали определенные социальные гарантии, даже начислялись выплаты по больничному листу, были литературные пенсии. Это не было синекурой, однако помогало людям реализовывать свой творческий потенциал. Всего этого в современной России литераторы лишены.

 Ситуация показалась парадоксальной даже Президенту. Еще бы, с ним встречались представители двух творческих писательских объединений - Союза писателей России и Союза российских писателей. У каждой организации есть зарегистрированные в Минюсте России Уставы, в которых указано, что членами общественных объединений могут быть достигшие совершеннолетия граждане, являющиеся профессиональными литераторами. Или, может быть, Минюст чего-то не доглядел? Профессиональных литераторов нет, а их организации существуют.

 Такое начало настроило собрание на конструктивный разговор. Было много предложений. Актер Сергей Безруков выдвинул идею создать Фонд поддержки литературы, который поможет развитию драматургов и писателей, поспособствует повышению образованности подрастающего поколения, которое ныне воспитывается исключительно на зарубежных образцах культуры.

 Путин с идеей согласился, признав создание Фонда полезным:

 - Я согласен, фонд такой создать можно. Единственное, что по объему, конечно, будет отличаться от Фонда кино, потому что другой вид деятельности.

 Кстати, за 2013-2014 и 5 месяцев 2015 года Фонду кино были предоставлены субсидии из федерального бюджета на общую сумму 9,1 млрд. Рублей.

 Завершая встречу, Президент пообещал «зафиксировать элементарные социальные права людей творческих профессий», пригласил писателей к обсуждению насущной для них проблем. Правительству были даны поручения для того, чтобы разобраться с поставленными на литсобрании вопросами. Появилась надежда на их решение.

 

Год литературы без литературы?

 

 В ходе IV Санкт-Петербургского международного культурного форума (14-16 декабря 2015 года) было объявлено об окончании Года литературы. Два года - срок для конкретного решения поставленных вопросов вполне приемлемый. Однако то, что не удалось сделать за двадцать лет, не сумели одолеть и за два дополнительных. Зато еще четче обозначилось отношение федеральной власти к литературе.

 В СМИ появились статьи под заголовками «Год литературы без литературы». Конечно, этому заявлению можно противопоставить перечень читательских конференций и перечень выпущенных книг. Впрочем, есть и другой перечень – число закрытых книжных магазинов, изменения в школьной программе… Вопрос, о котором шел разговор на Российском литературном собрании, решен не был.

 А тут еще Министерство юстиции РФ подало иск в Верховный суд РФ о ликвидации общественного объединения «Литературный фонд России». Вслед за этим Международный литфонд собрались лишить имущества в писательском городке «Переделкино» - с соответствующим иском Росимущество обратилось в Арбитражный суд Москвы. Словом, вместо создания по поручению Президента Фонда поддержки литературы, существующие организации по поддержке писателей, а создавались они еще в середине XIX века, оказались в предликвидационном состоянии.

 А тут еще нерешенные проблемы со штаб-квартирой Союза писателей России на Комсомольском проспекте, 13. Этот дом постоянно кто-то желает забрать у писательской организации. Здание и его состояние ни в какое сравнение не идет с резиденцией писателей братской Беларуси. Не обделены опекой со стороны власти писатели Казахстана. Да и в российских субъектах Федерации, особенно в национальных республиках, отделения Союза писателей России находятся зачастую в образцовом состоянии.

 Резолюция заключительного заседания секции «Литература и чтение» IV Санкт-Петербургского международного культурного форума оптимизмом не отличалась. Секция работала под лозунгом «От Года литературы к читающей стране». Девиз отражал результаты социологических исследований. Оказывается, более 30% населения считает себя полностью нечитающими или малочитающими. Россия существенно отстает от многих развитых стран по количеству книжных магазинов и библиотек на сто тысяч населения, объемам чтения книг на душу населения. Ощущается необходимость организации центра, координирующего разрозненные усилия различных ведомств, связанных с книжной культурой. Не хватает книжных магазинов, библиотек, издатели и распространители нуждаются в поддержке, недостаточно мероприятий по продвижению книги и чтению. Формирование сети поддержки и продвижения чтения в стране происходит чрезвычайно медленно.

 Озвучены были проблемы писателей. Оказывается «основными инструментами поддержки писательского творчества являются материальные премии, гранты на подготовку произведений, поддержку молодых талантов, наличие каналов продвижения книги к читателю через средства массовой информации, активное продвижение антипиратских законов в области книгоиздания, дальнейшее развитие издательских и государственных инициатив, связанных с открытием новых литературных имен и возвращением забытых».

 Признаться, о насущных проблемах писателей на форуме говорили вскользь – больше о делах издателей, книготорговцев и библиотек. Это можно понять: творчество – процесс почти интимный. Так что этой строкой в резолюции, в общем-то, и ограничились.

 У многих моих коллег завершившийся Год литературы вызвал чувство разочарования, обманутости. Надеялись на какие-то изменения со стороны властей к литературе, к писательским проблемам. Однако время прошло, а все идет по-прежнему. Были, конечно, новые книги, встречи с читателями, конкурсы и фестивали. А разве этого не было в прошлом году, в позапрошлом? И кто-то отменит в будущем?

 

 

 

Экстремистская добавка в закон об экстремизме?

 

 Утверждая о пропасти непонимания между государственной властью и культурой, я пока не имел возможности уделить внимание судебной власти и прокуратуре, которая не входит в систему разделения властей, надзирая за законностью действий всех и вся. Спешу исправить это упущение, тем более эти две системы взяли на себя функции критического осмысления произведений культуры.

 В сентябре 2015 года Президент Чечни Рамзан Кадыров высказал свое резко негативное мнение об одной из таких критических акций судьи Южно-Сахалинского суда Наталья Перченко по иску прокурора Билобровца, которые признали «экстремистским материалом» книгу «Мольба (дуа) к Богу: её значение и место в Исламе». Рамзан Кадыров возмутился:

 - «Поводом» для этого явились «Аль-Фатиха» и другие Суры Корана. В частности, «экстремистскими» называются цитаты из Корана: «Тебе мы поклоняемся и Тебя молим о помощи» («Аль-Фатиха»), «Не взывайте же ни к кому наряду с Аллахом» («Аль-Джинн»). Хочу напомнить прокурору и судье, что с «Аль-Фатиха» начинаются все молитвы и действия полутора миллиардов мусульман в мире. Они читают её десятки млрд раз в сутки, совершая обязательные и поощряемые молитвы. Судья считает их всех экстремистами?

 По поручению Президента Чечни адвокатом подготовлена апелляционная жалоба в Судебную коллегию по гражданским делам Южно-Сахалинского областного суда с требованием об отмене данного решения, как незаконного и необоснованного. Следующим шагом, сообщил он на своей странице в ВКонтакте, «будет требование о признании этого решения, носящим экстремистский характер, умышленно направленным на подрыв стабильности в России. Авторы не могли не знать, что их действия спровоцируют миллионные акции протеста в России и за рубежом, приведут к изоляции страны от исламского мира».

 В заключение своего эмоционального обращения он назвал тех, кто был причастен к вынесению судебного решения, национальными предателями и шайтанами. Когда его попросили не называть судей и прокуроров шайтанами, он вежливо попросил не назначать шайтанов судьями и прокурорами.

 Это была завязка литературно-критического разбора цитат Корана, одной из наиболее значимых для человечества книг. Через месяц Президентом России был подписан Указ, которым он внес на рассмотрение Госдумы законопроект о неподсудности священных писаний. В законопроекте говорилось: «Библия, Коран, Танах и Ганджур, их содержание и цитаты из них не могут быть признаны экстремистскими материалами». Вскоре он был принят, одобрен и стал частью Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности». Подобной оперативности позавидует любой закон, не только злополучный проект «О творческих работниках и творческих союзах».

 Для меня, как и для абсолютного большинства людей, Библия, Коран, Танах и Ганджур являются обыкновенными книгами, к которым я лично отношусь с уважением. По крайней мере, для христиан за исключением Библии все остальные являются такими. Для мусульманина только Коран книга священна, для иудея – только Танах, для буддиста – только Ганджур.

 Но дьявол, говорят, кроется в деталях. Коран, как известно, был дан Исламу на арабском. И прекрасно, что этот исходный текст не может быть признан экстремистским. Но не все мусульмане владеют арабским языком, а потому приобщаются и познают религию в переводах на родной. А здесь-то как раз и начинаются разногласия и противоречия, толкования и деление на секты, которые противостоят друг другу не только в богословских спорах, но и с оружием в руках.

 А о какой Библии ведется речь в Законе? О католической, православной, лютеранской? А они отличаются по объему, по количеству текстов, по толкованию. На русском языке, к примеру, есть переводы Библии, утвержденные Синодом РПЦ и другие, которые русской православной церковью не допускаются для богослужения. Впрочем, не буду углубляться в вопросы, связанные с религиозными текстами. Есть пословица – «Библия одна, толкователей много». Судя по всему, Библий много, а толкователей - тьма. Так какую Библию защищает принятый в России закон? Попытки найти ответы на эти вопросы может, к сожалению, не погасить, а разжечь полемику, которую законодатели попытались погасить.

 Библия, Коран, Танах и Ганджур не только религиозные книги. Это памятники культуры, истории. Это – литература. И почему в перечень особо охраняемых законом книг не попала «Велесова книга», «Калевала», эпические произведения народов Севера, Кавказа, Поволжья, Якутии, Приморья, Чукотки. Многие произведения литературы и устного народного творчества достойны быть в ряду тех четырех книг. К тому же они имеют больше прав на защиту. Ведь все четыре священные книги были написаны за пределами нашей страны, принесены ее народам, а священные тексты народов России родились на нашей земле. Это наше культурное достояние, эта наша литература должны защищаться с не меньшим энтузиазмом.

 Добавка в Федеральный закон «О противодействии экстремистской деятельности» является, конечно же, указанием следователям, судьям и прокурорам, не имеющим достаточных познаний в вопросах религиоведения, не лезть в вопросы, о которых они не имеют понятия. Неплохо было бы иметь еще и перечень вопросов истории и культуры, которые им возбраняется оценивать.

 Библия, Коран, Танах и Ганджур обрели в Год литературы особое значение для культуры России. Это один из важнейших его итогов.

 

Неутешительный итог

 

 И все-таки суть достижений Года литературы в России обсуждалась в помещениях, отведенных Международному книжному форуму. В этих залах работал VI Международный конгресс «Русская словесность в мировом культурном контексте. Итоги Года литературы».

 Замечу, Конгресс русской словесности традиционно проводится в Москве. Так планировалось и в этом году. Однако чудесным образом в последний момент работу конгресса русской словесности перенесли в Санкт-Петербург. Александр Иванович Казинцев, заместитель главного редактор «Нашего современника», пояснил, что выезд получился суматошным, не все участники сумели переместиться из первопрестольной в культурную столицу. Заседания проходили в гостинице «Октябрьской» на углу Невского и Лиговского проспекта, где москвичей поселили, а заключительное прошло в лекционном зале Главного штаба Эрмитажа.

 На заключительное заседание я попал случайно, оказался чуть ли не единственным представителем города на Неве. Приехавшие из Москвы писатели (а там были гости со всей России, дальнего и ближнего Зарубежья) удивлялись негостеприимным приемом. Пришлось извиниться за Ленинградское областное и Санкт-Петербургское отделения Союза писателей России, да и за Союз российских писателей, за организаторов Культурного форума. Хотя мне лично извиняться было не за что - в материалах Культурного форума о Конгрессе русской словесности не сообщалось, на электронную почту мне сообщений не приходило.

 Вел заседание Игорь Волгин, которому два года назад на Российском литературном собрании пришлось рассказывать Президенту России о писательских бедах. Игорь Леонидович, да и другие выступающие, подводя итог Году литературы, рассказали, что особых изменений в литературе и положении писателей не произошло. Поднимался извечный вопрос о том, что делать дальше? Вспомнили слова Евгения Евтушенко, сказанные два дня назад о необходимости вновь воссоединить разругавшихся и разбежавшихся четверть века назад писательские союзы. Я не был прямым свидетелем дискуссий и вражды перестроечных лет, но судя по возгласам возражения, время объединяться еще не пришло. Юрий Милославский, специально приехавший из Нью-Йорка, высказался за создание Гильдии писателей по примеру Гильдии адвокатов. В нее вошли бы писатели, стоящие на различных идеологических платформах и объединенными усилиями с разных направлений смогли бы эффективно защищать общие интересы. Это предложение нашло больше сторонников, но и противников было немало.

 Самое большое впечатление на меня произвело выступление специалиста из Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям. Оказывается, именно этому ведомству было поручено озаботиться делами писателей, выполняя поручение Президента России.

 Галина Михайловна Щетинина была краткой. Главное - за два года ничем писательскому сообществу помочь не удалось. Судя по ее рассказу, а она озвучивала не свою собственную позицию, а выступала от имени руководства ФАПиМК, в ведомстве постаралась сделать все возможное для выполнения поручения Президента. Но действующее законодательство не позволяет напрямую оказывать помощь писателям – для этого существуют гранты, конкурсы, различные процедуры. Если дело вести через организацию, то неизвестно с каким писательским объединением иметь дело. В советское время был один Союз писателей с региональными отделениями, а в настоящее время создано десятки, а то и сотни писательских союзов, объединений, коалиций и федераций. Сложно понять, с какой из них следует иметь дело. Не менее важно и то, что писатель должен быть где-то трудоустроен. Это предполагает отчисления в налоговую инспекцию, в пенсионный и социальный фонд. Будет ли творческий союз такой организацией-работодателем – большой вопрос. И, наконец, самое главное – где брать деньги, на каком основании отдавать их одним творческим организациям и почему отказывать другим. Действующее законодательство, подвела она итог, не позволяет поддержать литературных работников.

 Меня, откровенно говоря, выступление женщины не только огорчило, но и позабавило. А позабавило тот факт, что решение проблем писателей возложили не на Министерство культуры, а на Министерство связи и массовых коммуникаций РФ. Сделали это, скорее всего, по формальному признаку. Сегодня литература распространяется через издания писательских объединений, через СМИ, в том числе и посредством Интернета. А регистрация и контроль за ними осуществляется через Роскомнадзор. Но регистрируют общественные объединения писателей и Министерство юстиции, и ФНС.

 В советское время писатели сами находили курирующее их министерство. Юлиан Семенов был поближе к КГБ, Ардаматский – к МВД, Владимир Карпов и Константин Симонов не порывали связей с Министерством обороны. У писателей было также и региональное, скажем так, закрепление. Шолохова от Тихого Дона не увели прелести столицы. Виктор Лихоносов прирос к Кубани, а Расул Гамзатов не мыслил себя без Дагестана…

 

В современной России писателей связали-повязали Министерством связи.

 

 Вопрос о том, где взять средства, чтобы при этом не обременять бюджет, был, наверное, не самым сложным. Если проявить справедливость, и вспомнить опыт советского времени. Дело в том, что еще 25 лет назад каждое издательство обязано было из своих доходов отчислять определенный процент на счет Литфонда. Сегодня к этим деньгам справедливо было бы добавить отчисления из доходов соцсетей. Не секрет, что ежедневно осуществляется тысячи просмотров литературных текстов. Просмотр части из них оплачивается читателями, доступ к остальному контенту осуществляют с нарушением авторских прав. Так что резервы финансирования найти существуют.

«Не одетые и не голые»

 

 По окончании конференции я решил-таки освежить исследование, которое было сделано мною два года назад, сразу после Российского литературного собрания. Тогда я с энтузиазмом откликнулся на предложение «подумать вместе» над будущим писательского сообщества, изучил большой массив документов. В результате появилась статья «Не одетые и не голые. Профессиональные литераторы: в списках не значатся», которую опубликовал сайт «Российский писатель». Приведу изложение того текста.

 Переход Российской Федерации к рыночной экономике и необходимость развития экономических связей России с Европейским Союзом и другими странами потребовали сопоставимой статистики. Системы классификации делали разные ведомства и к делу подошли с разной степенью ответственности. К тому же все эти классификаторы согласовать между собой не удосужились.

 Взять, к примеру, Общероссийский классификатор профессий рабочих, должностей служащих и тарифных разрядов (ОКПДТР). В нем перечислены тысячи профессий, начиная от рядовых рабочих специальностей и завершая должностью Президента России. И только не названы писатели, поэты, публицисты, которые собрались на Российском литературном собрании в качестве профессионалов словесности.

 Откроем Единый квалификационный справочник должностей руководителей, специалистов и служащих (ЕКС). Он содержит должностные обязанности и требования, предъявляемые к уровню знаний и квалификации работника.

 Можно найти в нем должность главного редактора, редактора и младшего редактора РИО, которые создаются при учреждениях и предприятиях. Но это отнюдь не творческие сотрудники, в их функции входит принятие рукописи, не имеющей, как правило, отношения к литературе, подготовить к изданию, передать в типографию. А вот должность «корреспондент» почему-то предусмотрели только(!) в классификаторе работников организаций атомной промышленности. В других РИО они, видимо, не нужны. Впрочем, и эта должность не является должностью литературного работника.

 Замечу, отдельный раздел ЕКС содержит «Квалификационные характеристики должностей работников культуры, искусства и кинематографии». Однако в этом, как и остальных разделах ЕКС не встречается упоминания о литературных работниках, писателях, поэтах, сценаристах, критиках, публицистах. Будто они не нужны, к примеру, при подготовке кинофильмов. Словом, культура от литераторов отреклась.

 В интересах осуществления рациональной политики занятости сформирован Общероссийский классификатор занятий (ОКЗ). В этом документе, наконец-то, встретилось указание на существование профессии «писатель». Здесь даже приведены типовые обязанности. Вероятно, не всем из литературных деятелей они известны. Поэтому есть смысл процитировать их полностью.

 «Журналисты и литературные работники создают художественные литературные произведения, пишут сценарии, критически оценивают произведения литературы и искусства, готовят разнообразные публикации по освещению оперативной информации, рекламе, редактируют печатные издания.

 

 Их обязанности включают:

 

 - выбор темы произведения, изучение необходимой информации, реализацию творческого замысла путем создания художественного литературного произведения (романа, рассказа, пьесы и т.п.);

 - написание сценариев фильмов, постановок, зрелищных мероприятий и др.;

 - критическую оценку произведений литературы и искусства;

 - сбор оперативной информации на местах событий, представление ее в виде интервью, публикаций, комментариев по определенной тематике;

 - подготовку обзоров событий с их анализом за конкретные промежутки времени;

 - подготовку газетных и журнальных очерков, статей, фельетонов и т.п.;

 - редактирование и осуществление контроля за интеллектуальным, научным и литературным содержанием изданий по закрепленной тематике, проверку смысловой связи и логической последовательности разделов, рубрик и достоверности материала;

 - подготовку документов для заключения договоров и соглашений с авторами, документации на рецензирование оригинала

 - обеспечение соблюдения стандартов, технических условий и других нормативных документов при работе над оригиналом;

 - подготовку текстов рекламных объявлений;

 - сбор и подготовку рекламных материалов для опубликования в печати, передачи по радио, телевидению или другим средствам массовой информации;

 - выполнение родственных по содержанию обязанностей;

 - руководство другими работниками.

 

 Примеры профессий, входящих в данную базовую группу: комментатор, корреспондент, писатель, редактор».

 

 Еще один документ - Общероссийский классификатор специальностей по образованию (ОКСО). Именно он позволил Литературному институту и подобным ему вузам организовать обучение по специальностям «литературное творчество» и «литературное творчество (перевод)» с присвоением квалификации магистр или бакалавр литературного творчества, литературный работник, переводчик художественной литературы. Ссылаясь на этот документ, можно найти Федеральный государственный образовательный стандарт по подготовке специалистов, а также Основную образовательную программу. Впрочем, эти документы показывают не только объем знаний, которые должен усвоить выпускник, но и описывают сферу его возможной работы - «индивидуальная творческая работа по созданию художественных произведений словесности и перевода, а также литературно-критических и исследовательских филологических трудов». Указание на профессию писатель в документах не содержится.

 В Классификаторе услуг во внешнеэкономической деятельности (КУВЭД) есть указание учитывать услуги, предоставляемые писателями, поэтами, сценаристами и драматургами, выступающими на индивидуальной основе. Общероссийский классификатор услуг населению (ОКУН) тоже предлагает учитывать деятельность литераторов – клубные учреждения организуют встречи с ними или организуют работу литературных объединений. Но здесь опять-таки речь не ведется об их профессиональной деятельности.

 Весьма примечателен разработанный Министерством экономического развития и торговли Российской Федерации Общероссийский классификатор видов экономической деятельности (ОКВЭД). Он определяет всем видам деятельности физических и юридических лиц, существующих в России, вполне конкретное место. В нем как раз и можно обнаружить место, которое отводят литературному творчеству работники, которых наняли создавать классификатор.

 Документ разрабатывался, как и другие российские классификаторы, или в рамках проектов Всемирного банка, либо увязывался с классификаторами Европейского экономического сообщества. Именно поэтому понять логику рассуждений его авторов лично мне удалось не сразу. В СССР существовало, как известно, две основные сферы деятельности человека и общества. Первая включала в себя создание материального капитала - добывающая промышленность, производство средств производства и средств потребления, строительство, сельское хозяйство, оборонная промышленность… Вторая занималась воспроизводством человеческого капитала и включала в себя образование, здравоохранение, культуру. Литературе, как и другим видам искусства, отводилось почетное место в области культуры.

 ОКВЭД, срисованный с западной экономической культуры, группировал виды деятельности по другим основаниям. Сельское хозяйство, охота. Рыболовство и рыбоводство. Добыча полезных ископаемых. Переработка сырья и производство. Распределение электроэнергии, воды и газа. Строительство. Торговля и сфера услуг. Гостиницы и рестораны. Связь и транспорт. Финансы. Операции с недвижимостью. Оборона. Здравоохранение. Социальные услуги.

 В разделе «Социальные услуги» был подраздел «Предоставление прочих коммунальных, социальных и персональных услуг». В нем сразу за параграфом «Сбор сточных вод, отходов и аналогичная деятельность» следовал параграф «Деятельность общественных объединений» (в том числе аналогичных Союзу писателей), затем подраздел «Деятельность в области художественного, литературного и исполнительского творчества». Кстати, затем следует раздел «Прочие персональные услуги», в котором главные – услуги парикмахерских и похоронное дело. Так глубоко в классификаторе была спрятана литературная деятельность.

 

Право или обязанность?

 

 Просматривая все эти документы еще раз, обнаружил, что существуют в законодательстве положения, которые кардинально меняют положение не только писателей, но и всех членов творческих объединений. Вероятно, возмущения, ироничные публикации о неприкаянных писателях сыграли свою роль. В новой редакции ОКВЭД-2 (от 31 января 2014 года) появился Раздел R Деятельность в области культуры, спорта, организации досуга и развлечений. В этом разделе есть пункт 90. Деятельность творческая, деятельность в области искусства и организации развлечений.

 Код 90.03 ОКВЭД-2. Деятельность в области художественного творчества. Разъясняется: «Эта группировка включает в том числе деятельность писателей, работающих на индивидуальной основе в области беллетристики, технической литературы и всех остальных жанров, работающих индивидуально». Кстати, сюда же была включена деятельность независимых журналистов.

 Оказывается, теперь можно зарегистрировать себя в качестве писателя, работающего на индивидуальной основе. Получив свидетельство о регистрации, можно смело объявлять себя писателем. Даже не имея ни одной книжки? Даже не являясь членом творческого союза? Мне подобный путь в литературное сообщество показался странноватым.

 Разбираясь далее, я выяснил, что «самотрудоустройство» чревато необходимостью вне зависимости от доходов производить платежи в Пенсионный фонд и Фонд обязательного медицинского страхования (в 2015 году – 22 300 рублей). Кроме этого «писательского взноса» предстоит оплачивать налог на доходы физических лиц в размере 13 % от суммы дохода, а также НДС. Обязательное требование – подача отчетности в налоговую инспекцию и во все фонды. А для этого нужно еще и бухгалтера нанимать, платить зарплату и осуществлять за него платежи НДФЛ и в другие фонды. В противном случае придется осваивать азы еще одной профессии и следить за изменениями законодательства. Ведь штрафы с невнимательных – статья доходов бюджета.

 Итак, литературная деятельность обязывает человека, не работающего в какой-то конкретной редакции, становиться ИП - индивидуальным предпринимателем (или индивидуальным писателем?). Этим самым он приобретает правовое положение, аналогичное тому, которое имеют фрилансеры – независимые корреспонденты. Они тоже обязаны регистрироваться в качестве индивидуальных предпринимателей. Ведь за действия, направленные на получение прибыли при отсутствии регистрации в качестве индивидуального предпринимателя, могут привлечь к налоговой, административной, а то и уголовной ответственности. Складывается впечатление, что журналисту, если он готовит публикацию для издания, в котором он не работает, он тоже обязан предстать перед ним в качестве ИП.

 Путь, который, судя по всему, уготован писателям, сегодня обкатывается на независимых журналистах. Депутаты Госдумы в сентябре 2015 года, к примеру, выступили с инициативой заставить независимых журналистов приобретать патент на работу фрилансером. Это, якобы, упростит их деятельность и освободит от части проблем с уплатой налогов, а значит является государственной поддержкой журналистов. В журналистском сообществе эта инициатива вызвала неоднозначную реакцию. Ее называют усилением государственного контроля над СМИ.

 Может быть, в этих законодательных новациях как раз и сосредоточена поддержка писателей? Теперь, прежде чем взяться сочинять стихотворение или рассказ, нужно осознать себя писателем, озаботиться приобретением статуса индивидуального предпринимателя, а затем стать владельцем патента. И это справедливо. Ведь Общероссийский классификатор занятий указывает, что обязанности литератора и журналиста начинаются с выбора темы произведения, изучения необходимой информации.

 Сидит писатель и обдумывает произведение, которое обессмертит его в веках, а к нему приходит налоговый инспектор: «- Чем занимаетесь?» «– Пишу роман». «- Так вы писатель? Где свидетельство о регистрации в качестве налогового предпринимателя?». А когда узнает, что такового не имеется, а замысел романа, который пока что еще в голове, потянет на Нобелевскую премию, то оценит амбиции писателя не по Кодексу об административных правонарушениях, а по Уголовному. «Стыдно прицеливаться на сотни тысяч долларов и не заплатить в бюджет ни копейки. Позор!»

 Действительно позор. Писатели ищут помещений, чтобы общаться с читателями и коллегами по творчеству. Ждут полиграфических мощностей, чтобы печататься. Мечтают о литературной учебе и квалифицированной критике. Хотели бы получить доступ к архивам и закрытым фондам библиотек. А получают заботу, цель которой – пополнение бюджета государства.

 

 * * *

 

 К счастью, любая палка имеет два конца. Обязанность регистрироваться в качестве ИП распространяется, надо думать, на всех без исключения граждан России. В том числе и на госслужащих, депутатов, прокуроров, судей и т.д., которым не возбранялось заниматься творческой оплачиваемой деятельностью. А регистрироваться в качестве индивидуального предпринимателя им запрещает имеющийся у них статус. Так что думать депутатам и госслужащим нужно быстро. До подачи очередных налоговых деклараций остались считанные месяцы. Как они проведут доходы, полученные в результате своих творческих усилий, это весьма щепетильный вопрос.

 Вопрос о приобретении людьми творческих профессий статуса индивидуальных предпринимателей касается работников театра и кино, живописцев и скульпторов, дизайнеров и архитекторов… Все они должны стать индивидуальными предпринимателями от культуры, а может быть еще и получить патент на творчество. А если этот патент не выдадут? Чем для каждого из них обернутся новации, исходящие от людей, далеких от проблем культуры, от проблем конкретных творческих союзов. Не нужно, чтобы время показывало это, если есть возможности принять осознанные решения. Последние тридцать лет ввели нашу страну в виражи, которые разрушали и разрушают ее. Только воспитание наших людей, основанное на отечественной, а не на суррогатах завозной культуре, способно вывести Россию из этих виражей.

 Нужно создать совместную с творческими союзами комиссию по подготовке законодательных инициатив в области культуры. Первым на повестке дня должен стать Закона «О творческих организациях и творческих союзах». Скорейшее принятие его станет существенным шагом по поддержке отечественной культуры со стороны государства.

 

Сергей Порохов,

Ответственный секретарь

Ленинградского областного отделения

Союза писателей России.

 

***

ВЕТВЬ,  ЖИВУЩАЯ ЗА СЧЕТ ДЕРЕВА

Григорий Зобин: "Кризис современной цивилизации был предсказан во времена Е.Боратынского и В.Одоевского".

7 (19) марта родился Евгений Боратынский: поэт, переводчик, философ

 

            Выступая на ежегодной конференции "Мурановские чтения" (3-4 марта 2016) старший научный сотрудник  государственного Литературного музея Григорий Соломонович Зобин, посвятил свой доклад теме "кризиса цивилизаций" в поэзии  и прозе XIX века, а также философским образам Евгения Боратынского.

            Великий литературный критик В.Г.Белинский, (1811-1848гг)  парадоксальным образом не понял и не принял поэзию Евгения Абрамовича Боратынского, (1800- 1844гг; он подписывал свои публикации, за исключением "Сумерек" как Е.Баратынский). Комментируя стихотворения Боратынского, критик Белинский с иронией писал: "все ясно. Во всем наука виновата. Без нее мы жили бы не хуже ирокезов!".

            В начале XIX века в литературной среде и в беседах русской интеллигенции возникла тема "кризиса цивилизации". Тогда эта мысль, для русского общества, уставшего от западного рационализма, выглядела свежей и оригинальной. Одновременно, возникла  популярная дихотомия художественного образа. Разум и чувства стали казаться антагонизмом по отношению к друг другу.

 

            Боратынский как последователь философии Руссо

            Критик  Г.В.Белинский видел  в поэзии Боратынского прямую связь с Ж.Ж.Руссо (1712 - 1778гг) , с его философией и учением о естественном человеке и неприятии прогресса цивилизации. Эти мысли Жан Жак Руссо высказывал в одной из ранних своих работ, написанной на соискание академической премии в 1750 году. Организаторы премии ставили вопрос о том, "содействовало ли развитие наук и искусств очищению нравов.". На этот вопрос Ж.Ж.Руссо ответил, что "просвещение вредно и сама культура — ложь и преступление". Французский мыслитель утверждал что  подъем промышленности, распространение знаний и блеск  роскоши развратили общество, способствовали падению нравственности. Руссо считал, что именно благодаря успехам цивилизации люди поставлены в такие условия, что их жизнь становится невозможной без звериной конкуренции, без того, чтобы  вытеснять друг друга, обманывать, предавать, разорять друг друга.

            Подозрительность,  мрачные страхи, холодность,  осторожность, ненависть, предательство  будут  вечно скрываться под покрывалось вежливости и учтивости. Невежество, достойное презрения сменяется опасным скептицизмом.

            Приведя все эти доводы против развития науки и искусства, которые Ж.Ж.Руссо сравнивал "с гирляндами цветов, покрывающими железные цепи,  которыми скованы люди", Ж.Ж. Руссо делал следующий вывод: "наши души развратились в той мере, в какой степени науки и искусство приблизились к совершенству".  

            В качестве альтернативы этому явлению Жан Жак Руссо предлагал идеал человека, живущего в гармонии с природой, обладающего скоромными потребностями. Главный же недостаток всей цивилизации Руссо видел в рационализме, в практицизме, в утилитарной философии и в меркантилизме человеческой деятельности. В рассудочности мышления без участия сердца. Это была одностороннее по своей направленности развитие личности, затрагивающее преимущественно сферу ума.  "Все это ведет к вырождению человечества", - считал Руссо.

            С этим мнением французского философа  поэт Е.Боратынский был согласен.

            Влияние Ж.Ж.Руссо на творчество Е.Боратынского необычайно сложно. Оно имеет характер притяжения и отталкивания  одновременно. Еще в 1920-м году поэт написал небольшой трактат "О заблуждениях и истине", который  построен как диалог между Молодостью и  Старостью. С композиционной точки зрения такая структура организации материала характерна для самого Ж.Руссо. Мы видим антитезы, противопоставления  между чувством и рассудком. "Страсти ослепляют вас, мечты украшают все предметы... воображение устилает цветами бездну... - но поживите с мое и вы увидите истинное спокойствие", - так говорит Старость.  "Бабушка, - говорит Молодость, - Глаза  твои слабеют, а ты хочешь лучше меня видеть. Чувства твои завяли, а ты хочешь лучше меня чувствовать.  Годы, накинули мрачное покрывало на окружающие тебя предметы, а я должна верить в то, что они и в самом деле одеты туманно", - говорит Молодость. "Я думала, как и ты, - отвечает Старость. - Опыт разрушил мои воздушные замки. Годы отнимают глаза, но делают зорким рассудок", - "Я не знаю что ты подразумеваешь под словом "рассудок", - Возражает Молодость,- Я думаю, что это то чувство, что заставляет меня видеть предметы в том порядке, в котором я их в настоящую минуту и вижу. И могу ли я их видеть иначе? Могу ли я отделать от себя мечты и страсти?".

            В этом  диалоге Евгений Боратынский явно следует философии Жан Жака Руссо. в которой противопоставлялся эмпирический опыт рациональным доводам, а сердце ставится выше рассудка. Характеризуя   трактат Е.Боратынского "О заблуждениях и истине",  можно, перефразировав известное изречение философа Декарта, "Я мыслю, значит я существую", вывести новую формулу человеческого существования: "я чувствую, значит, я существую".

            Проблема соотношения чувственного восприятия мира и рассудка ставится у Боратынского в таких стихотворениях, как "Истина", "Череп", "К чему невольнику мечтания свободы". И его стихи, написанные в начале 30-х годов, во многом перекликаются с трактатом "О заблуждении и истине". 

            Его обращение к лирическому герою также рассматривает вариант "пути к счастью" ценой отказа от сердечных волнений. Счастье как следование исключительно опыту охлажденного ума, - возможно ли это?

           Я дольний жребий свой,

Вдруг Истину (то не было мечтаньем)

           Узрел перед собой.

«Светильник мой укажет путь ко счастью!

           (Вещала) захочу.

И страстного отрадному бесстрастью

           «Тебя я научу.

Пускай со мной ты сердца жар погубишь,

           «Пускай, узнав людей,

«Ты, может быть, испуганный разлюбишь

           «И ближних и друзей.

«Я бытия все прелести разрушу,

            «Но ум наставлю твой;

Я оболью суровым хладом душу,

           «Но дам душе покой».

 

            Но жизнь, движимая лишь рассудком и лишенная страстей несовместима с подлинным счастьем и с полнотой бытия. Для поэта она равнозначна смерти. Умственный опыт  бессердечного убийства.

           Я трепетал, словам ее внимая,

           И горестно в ответ

           Промолвил ей: о гостья роковая!

           Печален твой привет.

           Светильник твой — светильник погребальный

           Всех радостей земных!

           Твой мир, увы! могилы мир печальный,

           И страшен для живых.

           Нет, я не твой! в твоей науке строгой

           Я счастья не найду;

           Покинь меня: кой-как моей дорогой

           Один я побреду.

 

            О том же феномене Е.А.Боратынский говорит  и в стихотворении "Череп". (1824)

Нам надобны и страсти и мечты,

В них бытия условия и пища:

Не подчинишь одним законам ты

И света шум и тишину кладбища!

Природных чувств мудрец не заглушит

И от гробов ответа не получит:

Пусть радости живущим жизнь дарит,

А смерть сама их умереть научит

 

            Наконец в стихотворении "К чему невольнику мечтания свободы"  поэт открыто провозглашает, что невозможно все подчинить законам благоразумия, - чувства дарованы нам высшей волей.

            Эта установка близка к философии Жан Жака Руссо, и к его взгляду на путь развития цивилизации. Здесь начинается тема рационального и чувственного подхода к мирозданию.

 

            Поэзия Боратынского как продолжение прозы Одоевского 

            В 1828 году Евгений Боратынский пишет стихотворение "Последняя смерть". Один из исследователей его творчества назвал это ярчайшим примером "русской антиутопии". Основываясь на современном ему развитии цивилизаций в ее рассудочности и прагматизме в действиях и  в целях, Боратынский моделирует возможное будущее человечества.

            Характерно что в 1830 е годы в том же самом направлении развивалась мысль и другого русского писателя, современника  доброго знакомого Боратынского - поэта, писателя, музыковеда  Владимира Федоровича  Одоевского (1804-1869гг). В философском романе "Русские ночи", итоговом произведении русского романтизма,  над которым как раз в этот период он и работал, князь В.Ф.Одоевский говорит: "человек не может отделаться от поэзии, она, как необходимый элемент, входит в действия поэта.  Без поэзии жизнь была бы невозможна. Сохрани нас Бог сосредоточить все наши умственные физические и нравственные силы  на одно лишь материальное направление, как бы полезно оно ни было,  будут ли то железные дороги, прядильни или ситцевые фабрики. Односторонность - есть яд нынешних обществ.  Тайная причина всех  смут и недоумений, когда одна ветвь живет за счет целого дерева.  Ибо,  когда одна ветвь живет за счет целого дерева, дерево иссыхает".

            Значимы две новеллы  князя В.Ф.Одоевского "Последнее самоубийство"  и "Город без имени". Они развивают эту ключевую  мысль.  Эти новеллы представляют мир, построенный по логике утилитаризма. Символом "Города без имени" является английский философ Иеремия Бентам (1748 - 1832гг). Современник Одоевского и Боратынского, английский философ Бентам выступает с резкой критикой взглядов французского мыслителя Ж.Ж.Руссо:  таким образом, спор об разуме и чувствах приобретает характер глобальной  философской дискуссии, охватившей сразу несколько стран: Англию, Францию и Россию. Иеремия Бентам строил свою теорию на логике "всеобщей пользы". Отстаивал идею свободной торговли, ничем не стеснённой конкуренции, что, по его мнению, должно обеспечить прогресс.

            И.Бентам оставит свой след не только в истории английской мысли, К.Маркс назовет его "гением буржуазной глупости"

            Владимир Одоевский, изучив сочинения Бентама, заметил. что прагматизм я  губит сам себя. Стремление лишь потреблять, приводит в "Последнем самоубийстве" к потери жизни как таковой.

            "Поистерлась соразмерность  между творениями природы и потребностями человечества. Медленно, но постоянно приближалось оно к сему бедствию. Гонимые нищетой жители городов бежали в поля. Поля обращались в села, а села - в города. А города раздвигали свои границы. Давно уже аравийские степи обратились в плодоносные пажити. Давно уж льды севера покрылись туком земли. Неимоверным усилием химии искусственная теплота изжила царство вечного хлада.  Прошли века и животная жизнь вытеснила растительную. Сместились границы городов и весь земной шар от полюса до полюса обратился в один большой населенный город, в который перенеслась вся роскошь и вся утонченность ... и все болезни. В этом городе был весь разврат и вся деятельность прежних городов.  Над роскошным Градом Вселенной нависла страшная нищета. Все кипело жизнью, но жизнь умерщвляла  саму себя. В конце концов люди живущие в мире потребления и для потребления начинают тяготиться самой жизнью. И, отчаявшись, они взрывают землю вместе с собой".

            В другой новелле, вошедшей в сборник "Русские ночи" В.Ф.Одоевского  - а именно, в новелле "Город без имени",  поклонники Бентама, решили создать общество полного материального благополучия. Положив в его основу материальную пользу и отвергнув любую другую надстройку над материальным, они отплывают на корабле "строить город будущего".  Начертав на своем знамени слово "Польза" они отплывают за океан, где можно спокойно и вдали от мечтателей осуществить блистательную систему. И,  отвергнув все то, что бесполезно и не приносит выгоду, принимаются на дикой земле за работу.  "Что бесполезно, то вредно. что полезно, то позволено",

            Свою колонию они назвали Бентамией в честь проповедника теории "абсолютной пользы" Иеремии Бентама (1748-1832гг). Ему поставлена колоссальная статуя в центре города. Очень скоро, благодаря совместным усилиям бентамитов, колония становится процветающей. Земля возделана и дает богатые урожаи. развиваются промышленность и торговля. Всем, в том числе и вопросами развития и образования будущих граждан занимаются и заправляют мудрые финансисты.

            Девушки вместо романов читают книги об устройстве фабрик. Дети слушают не сказки, а рассказы о движении капиталов. Ничему бесполезному места в колонии нет - ни стихам,  ни шуткам, ни песням, ни цветам. Не принято во внимание лишь одно. Стремление к собственной пользе поставлено превыше всего и побуждает к хищничеству, к наживе за счет ближнего - за счет другого человека. Отказавшись от Библии, книги даже не только бесполезной, но и вредной с точки зрения выгоды, человек начинает жить во грехах, их столица становится городом преступников.

             Сначала бентамиты заводят отношения со соседней колонией. И они начинают с помощью различных ухищрений задерживать провоз к соседям необходимых товаров.  А, затем, -  продавать их втридорога. Польза лишь для себя становится основным принципом бесчеловеческих отношений.  Потом, когда возникает необходимость расширения площадей для земледелия, то колонисты убеждаются что путем математических расчетов  гораздо проще завоевать соседние земли. Гораздо дешевле завоевать уже освоенные земли,  и силой оружия они захватывают и завоевывают страны. Бентамия становится мощной и экономически развитой державой. Но спустя какое- то время лозунг от пользе лишь для себя за счет других приводит к вражде всех со всеми. Начинается война между людьми  уже внутри самой Бентамии. Царство всеобщей пользы превращается в свою полную противоположность.  Криминал достигает  вышей политической власти.   Экономика страны рушится и она погружается во всеобщее уныние.  

             Выхода из этого провала люди не видят. С юных лет бентамит обучался лишь одной науке- избегать законов Божеских и человеческих. И смотреть на них, лишь как на одно из средств извлекать какую - нибудь выгоду. У Бентамии нет поэзии, жителям незнакомо понятие вдохновения. Все прекрасное как бесполезное  искоренялось как ненужные сорняки. И теперь нечем было оживить человека. Нечем было утешить его в скорби. Божественный язык поэзии был недоступен бентамитам. Они не знали ни музыки ни живописи. Великие явления природы не погружали бентамита  в ту думу,  что отделяет человека от земной скорби.  Естественная поэзия природной стихии была убита расчетами пользы. 

            Вскоре "процветающую" Бентамию накрывает череда социальных потрясений. Но результат их оказывается прямо противоположным тому,  о чем думали восставшие - а думали они лишь о своей выгоде. Купцов и финансистов отстраняют от власти под предлогом того что они создают лишь материальные ценности. И они не могут править гордом, не должно быть такого чтобы наживались на людском труде. Из-за этого рушится торговая деятельность. Нарушается товарооборот. Город превращается в затоваренный склад вещей, которые никто не покупает. Как это пророчески оказалось похожее на современное "общество потребления"!

            Затем, в Бентамии  разворачивается новое социальное потрясение, ремесленников прогоняют земледельцы - они утверждают, что лишь они приносят Бентамии настоящую пользу. Теперь они берут власть в свои руки и забрасывают хлебопашество. Вслед за торговлей и ремеслом гибнет и земледелие. Люди дичают, начинают заниматься охотой ради физического выживания. А на постаменте статуи Бентама, которая становится языческим алтарем, совершаются кровавые человеческие жертвоприношения.

            Антиутопия Владимира Одоевского "Город без имени"  перекликается с  поэтической антиутопинй  Евгения Боратынского "Последняя смерть" . Но есть среди них и одна существенная разница. Одоевский рисует социально-экономическую деградацию общества, основанного на культе утилитаризма. Он пишет о том, что связано с жизнью духа.  И в этом случае общество приходит к самоотрицинию. Человек здесь, по сути своей, не меняется.  Он изначально задан как главное условие и как причина этой деградации. А Боратынский в "Последней смерти" напротив,  пишет о том, что происходит с самим человеком под воздействием идеально комфортных условий существования.

            Боратынский  пишет об этих тепличных условиях и о духовной и физической энтропии человека. Перед нами не история, а мета- история, но изначальны посыл тот же. - попытка человека устроиться со всеми удобствами и без Бога на земле. Желание стать полновластным хозяином за счет науки и прогресса. Стихотворение "Последняя смерть" начинается рассказом о неком странном видении, в котором поэт неожиданно увидел картину будущего во временном развитии. Он не может объяснить во сне ли находится или же бодрствует. Это сознание мистического откровения.

 

Сначала мир явил мне дивный сад;

Везде искусств, обилия приметы;

Близ веси весь и подле града град,

Везде дворцы, театры, водометы,

Везде народ, и хитрый свой закон

Стихии все признать заставил он.

Уж он морей мятежные пучины

На островах искусственных селил,

Уж рассекал небесные равнины

По прихоти им вымышленных крил;

Все на земле движением дышало,

Все на земле как будто ликовало

 

            Мифический "город - сад"  Боратынского предстает в "Последней смерти" как земной рай. Люди  захотели быть "Как боги". С помощью прогресса они осуществляют заветный сон Веры Павловны. Они создают земной рай, царство прогресса и экономического процветания. Боратынский моделировал это заветное светлое будущее, апеллируя к философии прагматизма, и этот мир был основан  на разуме и меркантильности.  

            К слову сказать, многое из этих поэтических  строк реализовалось в XXI веке. И невиданный расцвет авиации и космонавтики, и умение управлять погодой. Но следующие строки представляют собой резкий контраст с противоположным текстом. Говорится о вырождении человечества, и этому оно обязано как раз прагматизму, материальному изобилию и умственной сфере, подавившей чувства. Боратынский в "Последней смерти" рисует картину медленного умирания человечества.

            Подлинная жизнь подменена бесплодными мечтами. Это похоже на современный мир, когда живая беседа за дружеским столом заменена виртуальным "общением с друзьями" через компьютер.  

            У Боратынского человек утратил в поэтическом образе также способность тонко чувствовать природу. Евгений Абрамович считал что сердце гораздо более совершенный инструмент нежели разум. Особенно это наблюдение поэта актуально и в наши дни, когда экологические наблюдения поэта воспринимаются как научные, пророческие  но прежде всего и как нравственные.

            "...  и хищный зверь исчез. / Во тьме лесов, и в высоте небес, /И в бездне вод, сраженный человеком, /И царствовал повсюду светлый мир..."

            В стихотворении Боратынского слышится отголосок философии Ж.Руссо   - призыв вернуться к природе и к идеалу "естественного человека". Отрицание всего чувственного  и прекрасного как бесполезного  оборачивается гибелью человечества:

 

         Прошли века, и тут моим очам

         Открылася ужасная картина:

         Ходила смерть по суше, по водам.

         Свершалася живущего судьбина.

         Где люди? где?

 

             С критикой поэтических образов Боратынского выступил Белинский.  Он обвинял поэта в реакционных взглядах. Обвинял его в ретроградстве и во враждебном отношении к науке. Но так ли это было на самом деле?   неужели и в самом деле просвещение в лице Боратынского нашло своего ретрограда?

            Хорошо известно что поэт не "витал в облаках" и любил все, что было связано со строительством.  Достаточно вспомнить его письма к жене, где он рассказывает о простроенной им в имении лесопилке. Он пишет и приводит точное указание на доход,  который она приносит. А усадебный дом, который сегодня известен как "усадьба Мураново им. Ф.Тютчева" - построен по чертежам самого Боратынского.

            В вопросах строительства Боратынский разбирался нн хуже чем любой нынешний прораб,  и уж точно никак не хуже Белинского.  Другим  качеством поэта  в отношении к прогрессу является его восторженное отношение к железным дорогам. Он восхищался железными дорогами, дающими человеку свободу познания мира,  и после своего заграничного путешествия писал в одном из писем к Н.В.Путяте "Железные дороги - это  чудесная вещь, это апофеоз рассеяния. Когда они обогнут всю землю, то на земле не останется места для меланхолии".

            Наконец, его живой восторг перед последним чудом того времени, - пароходом. Боратынский не был врагом прогресса как считал Белинский, а лишь выступал против модной в свои дни "идеологии утилитаризма" как доведения рационально-рассудочной мысли до абсурда. Против подобного выступал и современник Боратынского- князь Одоевский, превративший И.Бентама в карикатурную фигуру своего "Города без имени", и критиковавшем "прагматизм" в цикле "Русские ночи" в целом. 

            В новелле "Импровизатор" князь В.Ф. Одоевского представляет читателю  карикатурного героя, это поэт Киприянов, который  в придачу к дару без труда слагать стихи получает от мага еще и  способность все видеть и все понимать. Поэт Киприанов с радостью принимает этот дар, не зная чем все это для него обернется. Он идет к своей возлюбленной Шарлотте, но видит не ее прекрасные глаза, а радужку, ресницы и слезные мешочки.  В ужасе он бросается к Деве Марии но видит не прекрасный живописный образ а лишь движение красок и химическое брожения.  Мир предстает перед ним не в своей красоте и целостности, а как бы разъятый на части. Это походе на стихотворения "Приметы" Боратынского. Там говорится тоже о подобном знании - связанном исключительно с анализом, разъятом на части.

            Удивительно что великий критик Виссарион Белинский остался глух к одному из великих поэтов  и переводчиков своей современности. Евгений Боратынский не был ретроградом, но выступал против одностороннего развития цивилизации, когда материальная сторона развивается в ущерб духовной,  а рациональное отрицает все прочее как бесполезное, когда одна ветвь живет за счет всего  дерева, как это метафорично подметил современник поэта - князь Вл.Одоевский.

 

Подготовила к печати

историк литературы

Анна Гаганова - Гранатова

 

 

***

ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ АВТОРА

Уважаемый читатель!

 

Со всех трибун и экранов, от матёрых политиков до начинающих журналистов, можно услышать призывы о необходимости помнить историю, прикоснуться к её истокам, наполниться живительным благолепием вечных истин и обрести дух свободной личности. «Нельзя быть Иванами, не помнящими родства» - вот девиз, поднятый на щит современными идеологами свободного торгашества. При этом, наши доморощенные интеллектуалы забыли страну своего рождения, поменяв алую кровь на голубую и напрочь отвергнув не такое уж далёкое прошлое. Если и вспоминают его, то с негативным оттенком, дабы лягнуть всё советское: науку, литературу, искусство.

Из поля современных аналитиков литературы практически исчез пласт литературного наследия, относящийся к проблеме труда и производства. Энциклопедия определяет понятие «производство материальное, как процесс создания материальных благ». «Производство материальное представляет естественное условие человеческой жизни и формирует материальную основу других видов деятельности».

Кто лучше всего может представить панораму страны, её материальное и духовное бытиё, нежели писатели — эти «инженеры человеческих душ»? К ним можно добавить и литераторов, обобщённо видящих и аналитически раскладывающих на элементы жизненные процессы. Они, как правило, анализируют и направляют творческий поиск писателей, а иногда вливаются в их когорту.

Отказываясь от анализа производства, художественная литература, относящаяся к «другим видам деятельности», рубит сук, на котором она сидит, одновременно лишая будущего и страну. После 2-х десятков лет торгашества природными богатствами страна начинает понимать, что надо что-то и производить. Поэтому вся надежда на литературу, которая сможет исследовать формирующиеся новые производственные силы и отношения в условиях частной собственности. А ведь до развала Союза данной проблеме уделялось огромное внимание. В 1920-30-е годы, уже прошлого столетия, в художественной литературе начинает формироваться новый жанр, широко известный, как «производственный роман». О теме труда, о человеке труда, о рабочей теме много говорят литературные критики, и публицисты. Однако, энциклопедическое определение этой самой амбициозной литературной стратегии XX века фактически отсутствовало в научной литературе, и только после ряда моих публикаций оно появилось в интернете.

Производственный роман, отражая колоссальные сдвиги в общественных отношениях, иллюстрировал становление новых производственных сил и новых отношений к труду. Формально, началом движения в данном русле можно считать Первый съезд советских писателей в 1934 году, на котором А.М.Горький призвал пролетарских писателей: "основным героем наших книг мы должны избрать труд, то есть, человека, организуемого процессами труда... и человека, в свою очередь, организующего труд более легким, продуктивным, возводя его в степень искусства".

Взявшись за исследование этого феномена отечественной литературы и, понимая объёмность понятия «производство», пришлось ограничить изыскания рамками заводского производства, оставив производство на селе аналитикам «деревенской прозы».

Приступив к данной проблеме, с ещё не в полной мере выкристаллизовавшимся названием, я с удивлением обнаружила, что данная тема практически не раскрыта с позиции жанровой эволюции. Обширная критика советского времени была, в основном, направлена на идеологическую сторону произведений, посвящённых труду. Не лучше ситуация оказалась и в перестроечное время. Так, политика возобладала над здравым смыслом и литераторам ИМЛИ РАН пришлось отказаться от публикации 9 тома Истории Всемирной литературы со следующей формулировкой: "Настоящий восьмой том "Истории Всемирной литературы" завершается началом новой эры, отмеченной значительными историческими сдвигами и глубокими изменениями в словесно-образном искусстве. Зарождение новейшей литературы у нас обычно связывалось с Октябрьской революцией 1917 года... Кардинальные перемены в общественном сознании сказались на восприятии литературы XX века. В последние годы происходит коренная переоценка многих ее явлений. Но этот процесс еще далек от завершения. А для "Истории всемирной литературы" нужны итоговые обобщения, к которым наша научная мысль пока не готова... Именно эти соображения побуждают Главную редколлегию завершить издание "Истории всемирной литературы" восьмым томом."

С детства меня приучали добросовестно трудиться: "труд - основа всего, труд - основа развития личности, труд - основа благосостояния, труд - самореализация, труд - это радость, труд - это свобода и независимость, труд - это интересные люди и познание мира". Так мне говорили и родители, и книги и пресса. Образ профессионала своего дела был для меня притягательным маяком.

Мне как писателю, (псевдоним Анна Гранатова) хотелось "поверить алгеброй гармонией", оценить художественную ценность произведений, относящихся к теме труда. Эти исследования нашли отражение в кандидатской диссертации, которая была вывешена в интернете 29 октября 2014 года, и защита которой после ряда проволочек заседанием Диссовета 22 апреля 2015 года была назначена на 23 сентября 2015 года. Мы разослали автореферат и начали готовиться к защите.

Однако, летом 2015 года приказом МОН № 852/нк Диссертационный совет Д 212.109.01 при Литературном институте нм А.М.Горького был закрыт. Начался новый круг хождения по мукам.

Поэтому, чтобы снять напряжение от тягомотины с формальностями оформления диссертационного дела, я решила ознакомить читателей с результатами выполненных исследований и выслушать деловую критику.

Мне представляется, что данная тема окажется понятной не только высоколобым специалистам в области теории литературы, но и простым любителям чтения. Я открыла для себя много новых имён, с которыми хотелось бы познакомить читателя. Несправедливо забытые мастера отечественной художественной прозы, раскрывая движение души рабочего и её перерождение в процессе самореализации в любимом деле, являются великолепными стилистами, и создают наглядный, осязаемый образ профессионала.

Меня удручает ситуация, когда уважаемые рулевые страны никак не определятся с приоритетами её развития. Насущную стратегию страны должна формировать, интеллектуальная элита, транслируя её на законодательную и исполнительную власть. К культурной элите страны, в первую очередь, относятся писатели и литературоведы, поскольку вся осмысленная культура базируется на слове.

Я уверена, что любой гражданин должен ознакомиться с произведениями, относящимися к жанру «производственного романа», чтобы осознать тот великий подвиг, который был выполнен трудовым народом, и который позволил создать экономическую основу существования современной России.

Мне хочется выразить сердечную признательность профессорам Литературного института им. А.М.Горького: М.П.Лобанову, Ю.С.Апенченко, С. Н. Есину, В.И.Гусеву, А.Н.Ужанкову, В.П.Смирнову, Б.Н.Тарасову за становление моего научно-исследовательского базиса.

Благодарю профессора Литературного института, доктора наук Б.А.Леонова за помощь в формулировке темы работы, и в постановке исследовательской задачи.

Не могу не выразить глубокую признательность оргкомитету международной конференции "Пушкинские чтения" в лице доктора филологических наук, профессора ЛГУ им. А.С.Пушкина (Петербург) Т.В.Мальцевой, которая несколько лет подряд любезно предоставляла мне площадку для доклада и обсуждения с коллегами новых результатов моих научных наработок, а также, высокопрофессионального филолога, сотрудника справочно-­библиографического отдела Российской Государственной Библиотеки ("Ленинка") И.Д.Сироткину, которая прошла вместе со мной весь исследовательский путь, от поиска словосочетания "производственный роман" в словарях, - до корректуры работы.

Я благодарна и профессорам филфака МПГУ им. В.И.Ленина, И.Г. Минераловой и Т.М.Колядич за обсуждение идеи работы и уточнение ряда принципиальных формулировок, а также экспертному сообществу ИМЛИ им. А.М.Горького РАН: член- корреспонденту РАН Н.В.Корниенко, профессорам: А.И.Чагину, А.М.Ушакову, М.А.Айвазян, Ю.А.Дворяшину, В.А.Чалмаеву за жёсткую критику выявленных неточностей, что, несомненно, послужило совершенствованию моего труда.

Работа могла не состояться без поддержки родителей: матери - О.П. Гагановой и моего отца - профессора А.В.Гриневича.

Я буду благодарна всем читателям за Ваше мнение о работе, замеченных ошибках и неточностях, а, также, за конструктивную критику по сути работы.

 

Рецензенты:

доктор филологических наук, профессор Литературного института им. А.М. Горького

Б. А. Леонов

доктор филологических наук, профессор главный научный сотрудник Института мировой литературы, - ИМЛИ им. А.М. Горького РАН

С.А. Небольсин

 

Гаганова А.А.

Производственный роман: кристаллизация жанра. Генезис. Художественность. Герои: Научная монография. - М.: Издательство «Спутник +», 2015. - 246 с.

 

Монография историка литературы Анны Гагановой (писатель и журналист Анна Гранатова) посвящена самой амбициозной литературной стратегии XX века — теме труда, и отражает авторское диссертационное исследование «Художественный кризис производственного романа» (2014 г.). Впервые для литературоведения производственный роман выделен в самостоятельный жанр, рассмотрены жанрообразующие признаки и сформулировано энциклопедическое определение. Автор выделяет тематическое «ядро» и «периферию» жанра, анализирует специфику художественности. Определены хронологические границы и периодизация жанра, проанализированы художественные доминанты. Квинтэссенцией художественности производственного романа, по мнению автора, становится образ героя, - человека труда. Разработана аналитическая матрица, основанная на междисциплинарном подходе, позволяющая рассмотреть особенности психологического портрета персонажа, выявить внутренние причины художественной деформации и нераскрытого жанрового потенциала.

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Оригинал-макет является собственностью автора и издательства «Спутник +», и его воспроизведение любым способом без письменного согласия правообладателя запрещается.

 

***

История предупреждает: 

март опасен для здоровья политиков

 

К приведенным ниже фактам можно относиться по-разному. Однако от этого данная закономерность не прекращает своего существования. Нет, пожалуй, в истории России месяца, равного марту, по количеству смертей политических деятелей первой величины, причем, смертей, повлекших за собой столь разительные политические последствия. Вот лишь некоторые из людей, покинувших наш мир в марте: Иван Грозный, Павел I, Александр II, Николай II (его отречение от престола - по сути, политическая смерть), Сталин... Внушительный, не так ли?.. И это - только наиболее известные люди, на самом деле список можно продолжить! После каждого такого события политический курс страны совершал более или менее крутой поворот, приводил к последствиям, о которых современники даже не помышляли.

Как принято считать, слов «царь» произошло от имени римского императора Гая Юлия Цезаря. Если историки правильно подсчитали, свою предсмертную фразу «И ты, Брут...» он успел произнести 15 марта 44 года до н.э. Не это ли стало первопричиной того, что этот месяц стал опасным для правителей государства, принявшего на себя имя Третьего Рима?..

Смерть Ивана Грозного стала предвестником Смутного времени. Он скончался 18 марта 1584 года, оставив разоренную опричниной и войнами страну, на престоле которой восседал его сын, не способный к самостоятельному управлению государством. Последствия данного обстоятельства не заставили себя долго ждать - на страну, подобно стае волков на тяжело больного медведя, навалились напасти. Калейдоскоп царей на российском престоле, череда Лжедмитриев, выводок других самозванных претендентов на должность государя, крестьянские бунты, дезертирство стрельцов, выступления казачьей вольницы, боярская грызня, предательства - закономерное последствие эпохи правления Иоанна Васильевича. Счастье еще, что здоровые силы народа сумели объединиться под руководством подлинных патриотов страны, и кризис был преодолен, государство спасено от распада и расчленения соседями.

Убийство Павла I, которое произошло 11 марта 1801 года, также привело к ряду изменений во внутренней и внешней политике государства. Павел Петрович просидел на престоле всего пять лет, но сумел оставить о себе память как о взбалмошном и сумасбродном человеке. Настолько сумасбродном, что мы, потомки, даже закрываем глаза на тот факт, что его убийство санкционировал родной сын Павла - будущий император Александр I. Между тем, факты говорят, что такая оценка не совсем справедлива. Кто-то называл Павла Петровича «романтиком на троне». Он и в самом деле хотел, чтобы в стране все было хорошо, чтобы все были счастливы, чтобы все без принуждения добросовестно выполняли свои обязанности - достаточно сказать, что именно с его подачи система благотворительности в России неизменно находилась под патронажем непосредственно императриц. Вот только как добиться такого положения дел, не знал - с малолетства напрочь отстраненный своей матерью, Екатериной II, от государственных дел, Павел, став императором, по сути, продолжал играть в солдатики со всей Россией, как это делал со своим «потешным» двором в Гатчине, будучи наследником престола. Объективно говоря, его сын Александр и в самом деле более подходил на роль государя; хотя это, конечно, не может служить оправданием отцеубийства.

Ровно восемьдесят лет спустя, 1 марта 1881 года был убит внук Павла, Александр II, которому история оказала честь именоваться Освободителем. Принято считать, что на Александра Николаевича было совершено восемь покушений. Признаться, такое настойчивое стремление террористов уничтожить этого царя не совсем понятно. Не так много было в истории нашего государства  правителей, которые бы сделали для народа так много, как Александр II. Он значительно повысил авторитет России на международной арене, пошатнувшийся после поражения в Крымской войне; сделал вывод из Севастопольской трагедии и провел перевооружение армии; освободил от крепостной зависимости крестьян; готовил коренную реформу государственного управления; поддерживал начинания в сфере развития промышленности в стране; значительно расширил пределы империи в Средней Азии; закончил войну на Кавказе, пленив Шамиля; ну а апофеозом его деятельности стал освободительный поход на Балканы... По одной из версий, охота на Александра инспирировалась из-за границы деструктивными силами, которые не были заинтересованы в усилении России. Возможно, и так. В любом случае, его сын, Александр III, подзакрутил гайки, подавил в стране терроризм, безо всяких войн добился положения, когда в Европе ни одно серьезное решение не принималось без учета интересов России.

Об отречении от престола Николая II, которое произошло 2 марта 1917 года,  в последнее время говорится немало. Что последовало в последующем, хорошо известно - две революции, Гражданская война, взаимный террор... Ну и так далее. Останавливаться на этих событиях не будем. Хочется заметить только, что отречение от престола Николая Александровича не следует считать исключительно результатом объективного хода истории - Ники (заметим к слову, что трудно представить себе по-настоящему сильного человека, который бы позволил к себе так обращаться) сам сделал все, чтобы быстренько промотать все политическое и моральное наследство, которое досталось ему от отца. О гибельности проводимой им политики  Николая II предупреждали – в частности, это сделал в ноябре 1916 года его двоюродный дядя, Великий князь Николай Михайлович, за что был сослан в свое имение в Херсонскую губернию. В марте все того же 1917 года Николай Михайлович уведомил Александра Керенского о том, что прилагает к усилию к тому, чтобы все претенденты на российский престол отказались от подобных притязаний - очевидно, таким образом он пытался предотвратить гражданскую войну, вероятность которой предвидеть было совсем нетрудно. (К теме этот факт отношения не имеет, а потому отметим только, что замечательный историк и искусствовед, Николай Михайлович был расстрелян в Петропавловской крепости 29 января 1919 года; на просьбу о его помиловании Ленин ответил Горькому: «Революция не нуждается в историках...»). В результате отречения царя, в первых числах марта из Бутырской тюрьмы были освобождены сидевшие там Феликс Дзержинский и Нестор Махно...

Об обстоятельствах смерти Иосифа Виссарионовича Сталина споры продолжаются до сих пор. Куда для нас важнее, что и здесь эта смерть стала вехой, ознаменовавшей окончание целой эпохи в жизни страны. Уже через два дня после официальной даты смерти Сталина Лаврентий Берия объединил министерства внутренних дел и государственной безопасности в единое МВД - среди птенцов «сталинского гнезда» началась борьба за власть, которая закончилась восхождением к власти Никиты Хрущева, осуждению «культа личности», «оттепелью» и постепенному сползанию к «застою».

И это - далеко не полный список «историеобразующих» смертей, приходящихся на март. А вот - коротко - еще несколько, не столь, быть может, известных.

20 марта 1440 года в Трокский замок в возах с сеном проникли заговорщики, которые убили Великого князя Литовского и Русского Сигизмунда Кейстутовича. Это событие привело к дроблению княжества, усилению сепаратистских настроений в его уделах и стало одним из обстоятельств того, что Литва объединилась с Польшей, а не с Россией.

На 27 марта приходится два события, ставших трагедией для казачества - правда, разделены они значительным промежутком времени. В 1671 году в этот день схвачен преданный соратниками Стенька Разин - после этого поднятое им восстание было обречено на разгром; потом последовали массовые казни повстанцев. Ну а в 1920 году казнено несколько тысяч (по некоторым данным, до 35) казаков, которые воевали на стороне Белой армии.

Еще об одной смерти, пришедшейся на март, необходимо сказать. 5 марта 1946 года экс-премьер Великобритании Уинстон Черчилль произнес свою пресловутую речь в Фултоне. Эту речь можно смело назвать надгробной над союзничеством США, Англии и СССР, сложившемся в период борьбы с гитлеризмом. Начало «холодной войны»; раздел Германии на два государства, создание блоков НАТО и Варшавского договора, мировой раздел стран по принципу «наш - не наш» - всему этому положила начало речь в Фултоне.

...Вот такой он роковой для России - месяц март. Нет сомнения, что все перечисленные катаклизмы сосредоточились на столь узком секторе календаря случайно. Или это у народа сказывается некий авитаминоз, проявляющийся на излете холодов?

 

 Николай СТАРОДЫМОВ

 

***                                                                                              

 

Александр Вырвич

 

   О СМЫСЛЕ ЖИЗНИ, ГРИППЕ И УЧЕБНИКЕ ПО ЛИТЕРАТУРЕ

 

В наше беспокойное время, когда к будничным заботам телевизор добавляет бесконечные проблемы то в Сирии, на Украине или Турции, то с низкими ценами на нефть, то с высоким курсом доллара и т.д и т.п., буквально некогда остановиться, найти спокойную минуту и подумать о вечном, глобальном и бесконечном. А так хочется иногда от суеты и практики жизни уйти в теорию и порассуждать, например, о смысле жизни. Во всех существующих учениях и течениях, начиная с древних времён и заканчивая сегодняшними теориями, ответ на простой вопрос, в чём заключается смысл жизни, так запутан, что невольно начинаешь подозревать, что учёные различной направленности усложнили его специально, чтобы в своих рассуждениях, оторвавшись от реальной жизни, возвыситься над толпой, показывая и доказывая свою учёность и незаменимость.

А если опуститься на грешную землю и посмотреть в корень этого вопроса, отбросив всё лишнее и надуманное, то ответ приходит сам собой: «Смысл жизни - в продолжении самой жизни». Потому что, если у нас не будет детей и внуков, то наступит такой момент, когда некому и не у кого будет спросить о смысле жизни. Только не надо ограничивать этот ответ одними демографическими проблемами, состоянием роддомов и материнским капиталом. Продолжение жизни, кроме непосредственного рождения новых членов общества, включает в себя создание нормальных условий для этой самой жизни и подготовку (обучение и воспитание) молодёжи к тому, чтобы она была готова прийти на смену уходящего поколения и продолжила улучшать условия жизни для себя и тех, кто, в свою очередь, со временем сменит её.

И в развитии этой темы, понимая, что от того, как будет подготовлена наша смена, зависит многое, обязательно приходишь к вопросу о качестве нашего образования, даже не высшего, не академического, а простого – среднего. Именно в школе, начиная с начальных классов, ученик вбирает в себя основные правила поведения в обществе и основы образования, опираясь на которые он начинает готовить себя к последующему переходу к взрослой жизни,  к овладению профессиональными знаниями и навыками.

И на стадии начального образования одним из важных предметов, сочетающих в себе элементы обучения и воспитания, является литература. Ребёнок учится читать не на основе рекламных вывесок, а на основе небольших рассказов, поучительных историй о жизни, взаимоотношениях людей, животных…. Читая, он познаёт мир и своё место в нём. А  если при этом ребёнок  учит наизусть стихи, то, несомненно, развивая свою память, от тоже узнаёт много интересного, занимательного и поучительного. Излишне говорить, что качество рассказов и стихотворений, помещённых в учебник, должно быть безупречно со всех точек зрения.

Недавно, проходя мимо одной из школ в подмосковном городе Видное, я порадовался тому, как выглядит школа, вероятней всего, недавно построенная, какой замечательный к ней примыкает школьный стадион. Смутил меня, правда, баннер, размещённый на фасаде здания школы. Большими буквами там было написано небольшое, всего в четыре строчки, стихотворение. Вот оно:

 

«Осень. Праздник. Песни. Стихи.

 Листья светятся, как огоньки.

 Радость в лицах – словно рассвет!

 Школа, тебе наш привет!»

            Бегло читая его, я несколько раз споткнулся и в прямом и в переносном смысле этого слова. Мне пришлось остановиться и внимательно прочитать его ещё раз. И когда я нашёл в нём не менее семи (7!) ошибок, связанных с нарушениями правил стихосложения, то мне стало не по себе. Прочитайте внимательно сами, и вы обязательно «споткнётесь» на словах «Стихи», «рассвет», «тебе», где ударения в соответствии с ритмом стихотворения надо ставить на другие слоги. А таких слов, с такими ударениями, в русском языке просто нет. И дело не в количестве ошибок, а в том, что в стихах, надписях, размещённых на здании школы, как и в учебниках для детей, ошибок не должно быть, по определению, вообще. Ни одной ошибки там не может быть.

Посчитав это стихотворение  исключением из правил, я вскоре убедился, что это не так.  Речь, к сожалению, надо вести о системной ошибке. И помогли мне в этом моя внучка и, как это ни парадоксально, - грипп, из-за эпидемии которого внучка десять дней не посещала школу, жила у нас, каждый день делая домашние задания на нашей кухне.                              

Слышу, что-то там она бубнит. Что-то учит наизусть. Думаю: «Зайду тихонько, посмотрю…. Если уже выучила, то проверю. Пусть мне расскажет». Захожу и вижу, что она усердно учит вслух, смотря в учебник по литературе, какое-то незнакомое мне стихотворение. Только вот содержание непонятное. Прошу внучку показать мне учебник. Осторожно беру его в руки, потому что подсознание уже включилось и передало рукам, глазам, да, наверное, всему организму, то трепетное отношение к «Учебнику», сформировавшееся ещё в первом классе с помощью первой учительницы. 

Дорогие наши Анны Севастьяновны, Татьяны Александровны и Аллы Георгиевны…, наши первые учительницы, вы для нас, когда мы учились в начальных классах,  были и навсегда останетесь в памяти какими-то «небесными созданиями», которые, несмотря на отсутствие крыльев за плечами и нимбов над головой, сравнить можно разве что с ангелами. И именно вы сформировали в нас трепетное, бережное отношение к «Учебнику», как к книге знаний, выше которой находится, наверное, только Библия.

Беру книгу, читаю её название на ярко-розовой обложке: «Литературное чтение. 3 класс. Часть 2». Открываю и читаю дальше: «Учебник для общеобразовательных организаций в комплекте с аудиприложением на электронном носителе (в двух частях) из серии «Школа России». Ниже написано: «Часть вторая.  Рекомендовано Министерством образования и науки Российской Федерации». Далее указаны авторы: Л.Ф.Климанова, В.Г.Горецкий, М.В.Голованова, Л.А.Виноградская, М.В.Бойкина. И авторы, понимая, что учебник – дело серьёзное, заручились поддержкой очень солидных организаций, потому что здесь же написано, что «на учебник получены положительные заключения Российской академии образования (№ 01-5/7д-527 от 20.10.2010) и Российской академии наук (№ 10106-5215/267 от 01.11.2010)». Напечатан учебник в издательстве «Просвещение» в 2013 году. И, чтобы развеять все оставшиеся сомнения в компетентности авторов и отмести ненужные вопросы, далее в аннотации рассказывается, что «учебник разработан в соответствии с Федеральным государственным стандартом начального общего образования», и что «содержание учебника строится на основе художественно-эстетического, литературоведческого и коммуникативно-речевого принципов», что, естественно, «позволяет объединить предметное обучение чтению с духовно-нравственным воспитанием школьников».

            То есть, другими словами, которые попроще и понятнее, ни у родителей, не говоря уже о самих школьниках, ни, тем более, у учителей не должно возникать ни малейшего сомнения к содержанию данного учебника, потому что всех причастных к его появлению «на хромой кобыле не объедешь».

            Но мне терять нечего, так как я не отношусь ни к учителям, ни к родителям, поэтому без особой робости я попросил внучку показать, что за стихотворение она учит из такого красивого учебника.

            - Это стихотворение написал Саша Чёрный и называется оно «Что ты тискаешь утёнка?», - объяснила внучка.

            Прочитав это стихотворение, я оказался в странном состоянии между замешательством и шоком. Ещё я был озадачен тем обстоятельством, что рядом находилась внучка, и я не мог вслух выразить все эмоции, которые меня обуяли.

            Попытаюсь объяснить то, что творилось в моей голове после прочтения нескольких стихотворений Саши Чёрного, включённых в данный учебник.

            Я ничего не имею против Александра Гликберга, выросшего в бедной многодетной еврейской семье в Одессе. Я понимаю, что возможности посетить в детстве зоопарк у него не было, потому что, когда тебя за неуспеваемость неоднократно отчисляют из гимназии, то тут не до зоопарков. Покинув Россию после революции 1917 года и проживая в Литве, Германии и Франции, наверное, тоже он не смог посетить зоопарк и увидеть там, к примеру, бегемота. Ведь если бы он знал, как выглядит бегемот, то не написал бы таких строк, которые сейчас пытается выучить моя внучка. Описывая, как литературный герой ругает мальчика за то, что тот взял в руки утёнка, Гликберг (он же Саша Чёрный) пишет:

                                                 «…Если б толстый бегемот

                                                      Захотел с тобой от скуки

                                                      Поиграть бы в свой черёд?

                                                      Взял тебя бы крепко в лапу,

                                                     Языком бы стал лизать…»

            Ну, не знает Саша Чёрный, что у многих животных, к примеру, лошадей, слонов, жирафов, страусов, а также точно и у бегемотов нет лап. Но внучка-то моя это знает. Я её водил и в Одесский, и в Московский зоопарки. Кто должен отвечать на её недоумённые вопросы по этому поводу? Я, родители, учителя или составители учебника? Саша Чёрный точно не ответит, потому что умер во Франции в далёком 1932 году.

            Но эта проблема с несуществующими лапами бегемота, оказывается, и вовсе не проблема, а так – «цветочек». Потому что дальше в этом стихотворении (напомню, что оно - для детей) есть ещё и «ягодка», припасённая автором к концу стихотворения, где он пишет:

                                            «…Ты снеси утёнка к утке,

                                                  Пусть идёт купаться в пруд.

                                                  Лапы мальчика не шутки,

                                                  Чуть притиснешь – и капут»

И если придуманные автором лапы бегемота можно было хоть как-то объяснить, мол, Саша плохо учился в школе и никогда не был в зоопарке, а передачи «В мире животных» в то время не было, то «лапы мальчика»… 

            Что это?    

            Перед тем, как отвечать на этот вопрос, хочется успокоиться и подобрать «цензурные» слова, чтобы назвать вещи своими именами. Если это не издевательство, не попытка повлиять на неокрепшие детские умы и не желание подменить отсутствие здравого смысла какими-то фантасмагорическими образами, то, что это? А если это желание, то чьё оно? Автора или составителей учебника?

И вы думаете, что это всё? Что на этом «поэтические перлы» для детей закончились? Какие же вы все наивные, если так думаете.

После стихотворения об утёнке и лапах размещено следующее, под названием «Воробей». И я, по простоте душевной, подумал, что тут уж проблем не возникнет, так как чего-чего, а воробьёв и в Одессе, и в Германии хватает. И я читаю первую строфу:

                                 «Воробей, мой воробьишка!

                                     Серый, юркий, словно мышка.

                                     Глазки – бисер, лапки – врозь,

                                     Лапки – боком, лапки – вкось…»

Ну, что я должен отвечать внучке, если она, прочитав такое описание хорошо известной ей птички, спросит:

 - А это что, дядя описал пьяного воробья?

            Воробей не  ворона и не голубь, которые могут позволить себе вальяжно разгуливать по земле. Воробей может передвигаться только маленькими прыжками, аккуратно соединив обе лапки вместе. И ни сбоку, ни вкось, ни врозь эти лапки у воробья даже теоретически не могут располагаться. Даже, если предположить, что он вслед за чижиком-пыжиком выпил на Фонтанке водки.

             После всего этого третье стихотворение под названием «Слон» можно было бы и не читать. Ну, подумаешь, слон на вопрос, почему он качает головой, отвечает:

                                            «- Оттого что, потому что, потому, -

                                                 Всё я думаю, дружок, и не пойму…»

            Если бы я на любой из миллиона вопросов своей внучки, начинающихся словом «почему», ответил: «Потому что, потому что, потому…», то в глазах ребёнка я выглядел бы очень странным. Но слону, по мнению автора и составителей, это разрешается. Что с него взять? Слон, он и в Африке – слон.

            Понимая, что, если я и дальше буду внимательно читать всё, что размещено в данном учебнике для детей, то в моём организме могут произойти необратимые процессы и изменения, я всё же рискнул своим здоровьем и пролистал учебник дальше.

            А дальше мне попались весёлые стихи автора по имени Роман Сеф. Я не шучу, они, действительно, так и называются «Весёлые стихи». Что тут можно сказать? Отрадно, что автор (Сейчас найду его настоящие имя и фамилию, записанные мной на бумажке) – Роальд Фаермарк, у которого была очень трудная жизнь, так как его отца расстреляли, посчитав «врагом народа», а сам Роальд был репрессирован в тяжёлые для советских людей времена, сохранил в себе способность смотреть на жизнь  с оптимизмом. Правда, может быть, потому, что его потом всё-таки реабилитировали, и он добился высоких постов, званий и премий. И я точно знаю, что среди его стихов, написанных для детей, есть хорошие, то есть, правильно написанные. Но я не знаю, почему составители включили в свой учебник стихотворение Романа Сефа о мартышке, где в последней строчке наблюдается элементарная ошибка, называемая «сбоем ритма», которую не допускают даже члены литературных объединений, изучившие основные правила стихосложения. Вот это стихотворение:

                                               «Дали мартышке

                                                 Вилку и нож.

                                                 Что с ними делать?

                                                 Не разберёшь.

                                                 Проще без вилки

                                                 И без ножа

                                                 Есть ананас,

                                                 Ногами держа».

            Даже невооружённым взглядом, не говоря, что всё стихотворение написано стихотворным размером, называемым «дактилем», а последняя строчка почему-то написана «амфибрахием», видно, что ударение во всех строчках падает на первые слоги, а в последней строчке под ударением находится второй слог, что недопустимо, так как это нарушает ритм. А дети учить стихи со «сбоем ритма» не должны, потому что, как меня учили маститые оренбургские поэты, если есть ритм, то есть и стихи, а если ритма нет, то и стихов тоже нет.

            Какой же вывод следует из этого всего? Мне жаль наших детей, в том числе и мою внучку, которые вынуждены учиться на таких стихах, потому что никогда они не полюбят русскую поэзию, читая и пытаясь выучить такие стихи наизусть. Стихи с техническими ошибками и искажённым смыслом не должны попадать в учебники для детей. Да, вообще-то, они не должны попадать ни в какие сборники и авторские книги. А для этого всего–то надо, чтобы составлялись такие учебники не только представителями министерства образования, а с обязательным подключением к такой работе профессиональных поэтов, членов Союза писателей России.

            Кстати, я знаю точно, что такая же проблема существовала в небольшом государстве под названием Приднестровская Молдавская Республика. Там министерство просвещения попыталось выпускать учебники на свой вкус, без должных консультаций. Но вовремя это было прекращено, налажено взаимодействие с Союзом писателей Приднестровья. И теперь там никому не стыдно за те произведения в стихах и прозе, которые включены в учебники по литературе.

            А вот мне за те стихи, которые вынуждена учить моя внучка по учебнику «Литературное чтение. 3 класс. Часть 2», напечатанному в издательстве «Просвещение» в 2013 году, стыдно.

 

 

 

 

***

«Коломенский текст». Что это?

 

В последнее время мне не раз пришлось слышать такое  словосочетание как «коломенский текст» (например, в  критической статье писателя Сергея Калубухина «Гацковая проза»). Что это за текст такой? Что в нём такого необычного, именно что исключительно «коломенского»? Чем этот кломенский отличается, скажем, от московского или питерского (если таковые понятия в российском литературоведении существуют)? Попробуем разобраться.

Автор этого термина - доктор филологических наук, профессор кафедры литературы Московского государственного областного социально-гуманитарного института В.А. Викторович. Он же написал статью «Коломенский текст русской литературы: к определению понятия». Определяет это своё ноу-хау так: «У начала «коломенского текста» стоят три имени: Иван Иванович Лажечников, Никита Петрович Гиляров-Платонов и Борис Пильняк. Они главным образом и создали запоминающийся литературный образ Коломны, то словесное зеркало, в которое смотрится наш город. Заметим сразу, что далеко не каждому уездному городу России повезло с таким зеркалом.<…>
Коломенский текст – это некий сверхтекст, проявляющий себя достаточно независимо от индивидуальных особенностей творящих его художников. Через них (хотя и не за них) Коломна заговорила от лица российской провинции».

Вот так вот! Ни много – ни мало: сверхтекст! Аж мороз по коже… Но оставим вегетатику для впечатлительных пионеров и попробуем разобраться в вопросе без физиологических проявлений. Поскольку в споре с учёным нужно быть  совершенно конкретным и, желательно, не заниматься пустословием, то начать предлагаю, что говорится, «от печки». Для этого обращусь к авторитетнейшему изданию - Литературной энциклопедии терминов и понятий / Рос. акад. наук, ИНИОН, [Федер. прогр. книгоизд. России] ; гл. ред. и сост. А.Н.Николюкин. - М. : Интелвак, 2001.

Стб.1063

ТЕКСТ (лат. textus - ткань, сплетение) - 1. Письменная или печатная фиксация речевого высказывания или сообщения в противоположность устной реализации; 2. Выраженная и закрепленная посредством языковых знаков (независимо от письменной или устной формы их реализации) чувственно воспринимаемая сторона речевого, в т.ч. литературного, произведения; 3. Минимальная единица речевой коммуникации, обладающая относительным единством (целостностью) и относительной автономией. Т. во втором значении, являющийся одним из аспектов Т. в третьем значении (а именно, его 'планом выражения'), служит отправной точкой всех филологических процедур. Его установление на основе критического изучения истории Т. и отношений между его вариантами составляет задачу текстологии. Нередко под Т. понимается также любой речевой отрезок - от отдельной морфемы до литературы в целом, однако такое употребление размывает специфику понятия и ведет к нечеткости исследовательских результатов. Т. в третьем значении ('сообщение', 'целый текст', 'речевое произведение') - предмет особого раздела филологии, 'теории целого Т.', или лингвистики текста. В отличие от своих частей, или фрагментов Т., так понимаемый Т. обладает известной самостоятельностью существования и специфической организацией, которая не исчерпывается организацией этих частей.  

Никакого СВЕРХТЕКСТА в Литературной энциклопедии ( а это, как сами понимаете, куда как авторитетнейшее издание!) нет! Но подождите! Может быть, речь идёт о стилистике? Обратимся к Стилистическому энциклопедическому словарю русского языка . Да, здесь такой термин имеется. Цитирую: «Сверхтекст – совокупность высказываний или текстов, объединенных содержательно и ситуативно. Это целостное образование, единство которого зиждется на тематической и модальной общности входящих в него единиц (текстов). Сверхтекст ограничен во времени и пространстве; как целостная речевая единица имеет коммуникативные полюсы – автора и адресата.

Представление о С. отражает культуроцентрический подход к интерпретации общелингвистического понятия текстситуативно-тематическое объединение разных текстов (высказываний), в том числе принадлежащих разным авторам, выступает как частносистемное речевое образование, входящее в общую систему культурного фонда нации. Таким образом, С. является единицей культуры и понятием лингвокультурологии.».

Я специально  не углубляюсь в подробности. Кому интереасно – зайдите  через Интернет в указанный словарь и сами поймёте, что ничего  общего дающееся в нём объяснение-толкование этого термина с толкованием, предложенным господином профессором, НЕ ИМЕЕТ!

Далее: я не случайно выделил окончание последнего абзаца жирным шрифтом. «Ситуативно-тематическое объединение текстов разных авторов». Под разными авторами в нашем случае понимаются Лажечников, Гиляров-Платонов и Пильняк. Тема – Коломна. Но где СИТУАТИВНОСТЬ? Новый словарь методических терминов и понятий: ситуативность - особое свойство речи, проявляющееся в том, что речевые единицы в смысловом и временном параметрах всегда соотносятся с ситуацией и создают потенциальный контекст, в котором функционируют единицы речи.

«Особое свойство речи». То есть, это свойство должно быть присуще литературным текстам всех вышеназванных авторов. То есть, должно быть для них ОБЪЕДИНЯЮЩИМ. Но такого объединения ни в социальной, ни в структурной лингвистике этих текстов, ни в и свойствах (связностьи цельность) НЕТ!

Более того: по меткому замечанию доктора филологических наук, почётного профессора РГПУ имени Герцена, основоположника научной школы стилистики декодирования Ирины Владимировны Арнольд, «подобно тому, как слово выделяется в речи специфической для него отдельностью, законченностью и оформленностью, так и текст выделяется во всем множестве (или корпусе) высказываний цельностью своего строения, своей, употребляя выражение А.И. Смирницкого, цельнооформленностью».

Извините, но говорить про цельнооформленность в отношении т.н.  «коломенского теста» я бы не рискнул, а уж про цельнооформленность критикуемого Калабухиным сочинения Гацко и подавно.

А может быть дело в той самой троице, которую и проводит профессор в качестве некой фундаментальной «скрепы»? Давайте посмотрим, давайте порассуждаем:

Лажечников – один из «начинателей» русского исторического романа. Отличительные черты его романов: т.н. ходульность и сомнительная реальность,  но в то же время отличались реализмом и стремлениением к исторической достоверности.

Гиля́ров-Плато́нов - публицист, общественный деятель, богослов, философ, литературный критик, мемуарист, преподаватель Московской духовной академии.  Исповедовал славянофильство.

Пильняк (Вогау) – советский писатель, прозаик, председатль Всероссийского союза писателей. Техника его письма построена на превалировании фрагментов, изолированности эпизодов и их давлением над реалистичностью повествования и завершённостью действия (т.н. пильняковский «орнаментальный стиль»). В творчестве Пильняка (Вогау) чувствуется влияние Андрея Белого и Евгения Замятина.

Вопрос: объясните мне, непонятливому, что общего в творчестве,  а равно творческих приёмах, стилях, пристрастиях, если хотите – концепциях, этих, несомненно нерядовых российских литераторов? Только то, что они имели отношение к Коломне, да и то весьма относительное? Да, некоторые здесь родидилсь, некоторое время здесь жили – и что? Да по большому счёту НИЧЕГО! Этого мало! Мы же повторяю, обсуждаем не рядовых коломенских обывателей (вот как раз для обывателя такого объяснения было бы совершенно достаточно!), а известных деятелей РОССИЙСКОЙ литературы! Зачем же запирать их в узкие местечковые рамки? Понятно, что они уже не ответят, но всё-таки как-то это обоснование не соответствует их литературному масштабу. Это коломенский литератор Гацко в такой масштаб совершенно вписывается, поскольку он истинно местечковый литературный сочинитель, обладающий определёнными способностями к литературному сочинительству (что есть, то есть), но никакими заметными литературными сочинениями себя не заявивший и не проявивший. Это не оскорбление! ТАКИЕ литераторы  именно МЕСТНОГО масщтаба, кругозора  и влияния тоже нужны! Но ставить их в один ряд с Лажечниковым, Гиляровым-Платоновым, Пильняком (Вогау) – явный перебор! Кстати, сегодня на Лажечникова с полным на то основанием могут претендовать и воскресенские литераторы. К тому же в Вооскресенские жили Ваншенкин и Гофф и посвяитили этим местам немало строк. В таком случае почему бы воскресенцам не заявить теперь уже о своём, «воскресенском тексте»? А зарайским литераторам (Достоевский!) о своём, зарайском? Рязанским (тот же Есенин) о рязанском? В результате вся эта  местечковая класификация литературных направлений сведётся к старинной, извините, матершинной присказке: «Девки спорили на даче, у кого…». Дальше продолжать? 

Так что же это такое – «коломенский текст»? Некая литературная модель? Штамп? Стиль? Фантом? Тенденция? Увы, ни первое, ни второе, ни десятое! Вывод напрашивается совершенно простой: это словосочетание – «коломенский текст»  ─  просто нарядная вывеска. Да, согласен, красивая, увлекающая, нарядная, даже в чём-то интригующая – но ВЫВЕСКА! Всего-навсего - ие более того! И не нужно никаких натужных придумываний с «гипертекстом»! Извиняюсь, со «сверх…». Вот видите, я уже и сам начал путаться…

Посткриптум. Тем же моим коломенским замлякам, которые захотять упрекнуть меня в отсутствии патриотизма, хочу сказать: не напрягайтесь! Патриотизм здесь совершенно не при чём. Не нужно самих себя выставлять на посмешище. Несолидно это. Да и вообще…

Алексей Курганов,

прозаик,

г. Коломна (Московская область)

 

Общеписательская Литературная газета №1(98) за 2018 год
Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7
Страница 8
Страница 9
Страница 10
Страница 11
Страница 12
Страница 13
Страница 14
Страница 15
Страница 16
Страница 17
Страница 18
Страница 19
Страница 20
Страница 21
Страница 22
Страница 23
Страница 24

ЮБИЛЕЙНЫЕ И ПАМЯТНЫЕ ДАТЫ ФЕВРАЛЯ

5 февраля – День Рунеберга в Финляндии

7 февраля – День памяти святителя Григория Богослова

7 февраля 1478 года – родился Томас Мор, английский писатель и государственный деятель

7 февраля 1968 года – умер Иван Пырьев, советский сценарист и кинорежиссёр

8 февраля 1828 года – родился Жюль Верн, французский писатель-фантаст

8 февраля 1998 года – умер Хальдоур Лакснесс, исландский писатель, Нобелевский лауреат

10 февраля 1938 года – родился Георгий Вайнер, советский писатель

11 февраля 1948 года – умер Сергей Эйзенштейн, советский сценарист и кинорежиссёр

14 февраля – Международный день дарения книг

14 февраля – День святых Кирилла и Мефодия в католической церкви

17 февраля 1988 года – умер Александр Башлачёв, советский поэт и рок-музыкант

19 февраля – День дарения книг в Армении

19 февраля 2008 года – умер Егор Летов, советский поэт и рок-музыкант

21 февраля – Международный день родного языка

26 февраля 1938 года – родился Александр Проханов, советский и российский писатель и общественный деятель

28 февраля – День народного эпоса «Калевала»

28 февраля 1978 года – умер Эрик Рассел, английский писатель-фантаст

 

 

ЦИТАТА ДНЯ

Виктор Петров:

"Смысл рифмуемых слов не столько в сказанном, сколько в некоей возвышающей его надмирности" .  

   
Адрес:
Тел.:
E-mail:
создание сайтов
IT-ГРУППА “ПЕРЕДОВИК-Альянс”