Страницы творчества » Страницы творчества - 2015

***

«..И ВОСКРЕСАЮТ КОРАБЛИ!»

 

 А помните, как однажды Его Величество Слово было развенчано? Ну, как же, тогда ещё с Перестройкой хлынули «перелётные» кто за кордон, кто в сеть. Корона цензуры слетела с Союза Республик, и лишь ленивая «Маргарита» не сшила своему доморощенному «Мастеру» шапочку. Слава Богу, рецепт Булгаков чётко описал! По миру как мор прошёл «СамИздат»!

Множились посты и перепосты, ставились лайки и смайлики, пока «без бутылки» зёрна было уже не отделить от плевел, и министр культуры Швыдкой в лицо нам не заявил: «А у нас в стране нет поэтов, и нет писателей!»

О! Как!

Нас нет… Все умерли. Конец!

С одной стороны его, конечно, понять можно, ведь открывая любой из современных литсайтов и вникая в короткий путь сетевого гения: «проза» – «рассказ» – «оставить рецензию», хочется возникнуть: «Простите, господа, но это – не «проза», отнюдь не «рассказ», и далеко не «рецензия»… В большинстве своём это либо заметки, либо хроники с комментариями, попадаются ещё синопсисы, чуть реже – фабулы, но никак не сюжеты!

Да кто же вас будет слушать? Все стали Мастерами! Их рукописи – в папке «творчество», папка – на портале, портал – на сервере, а сервер – в «облаках»?! Как же они «сгорят»? К тому же и стыда не намечается у Маргарит! Они «затроллят» вас при малейшей попытке призыва к благоразумию под псевдо-никами сотни оборотней.

Со стихами та же беда. С тех самых пор, когда стиховыплетательные порталы обозвали «поэзией»… а всех, кто выставил свои зарифмованные сказюльки: «я поэт, зовусь Незнайкой…» – поэтами…

И становится ясно, что вместо нового коронования русскоязычный, русскодумающий и русскоговорящий мир массово околпачился.

Почему же так произошло? Вроде и страх был, и совесть. И все мы со школы знали, что HomoSapievs, а тем более HomoSimvolikumотличается от Pithecanthropus не только способностью распознавать символы, но и ещё одною деликатной тонкостью, а именно - умением тормозить!

Стихотворцы! Вы действительно считаете себя – поэтами? А вы, пишущие сочинения на тему «Как я провёл лето», – и впрямь прозаиками? И душу не жмёт? Череп не трещит под самодельной шапочкой с символикой «сэра рыцаря фригийского»?

Средство от поэзии таких поэтов одно – глубокий вздох, десять секунд не дышать, длинный выдох и обреченно с коварной улыбкой… «включаем блондинку».

«Не волноваться, а волновать» – вывела однажды Великая Мерилин Монро губной помадой по стеклу. В её личном дневнике можете прочесть: «… я всегда чувствовала недостаток собственного таланта, как в детстве чувствовала одежду, изношенную изнутри…»

А они,  с маслеными улыбками дарящие тебе сборники и сборнички, книги, книжоночки, а порой и целые тома, коими физически убить можно, топят, да, именно топят своей воинственной бездарностью твои корабли!  Однопалубный – убит! Двупалубный – ранен…

И вдруг однажды в ожидании нового разочарования, какого-то предвзятого дешёвого фарса, ты открываешь книгу, от которой «море души твоей волнуется раз», «море волнуется два»... а среди ясного Южного неба раздается «Северный гром»! И ты замираешь: Настоящее. Ну, наконец-то!

Иван Переверзин. Кто это ещё?

Я читаю стихи. И понимаю, кто это. Ведь я… читаю!!!

Господи! Читаю не потому, что это необходимо по делу или по работе или по ещё какой-то причине. Причина одна – Книга!

Я давно мечтала вот так просто сидеть. И читать. В электричке. Чтобы после радостно вбежать в дом и воскликнуть:

- Милый! Ты не поверишь! Я проехала станцию! Я читала… Стихи!

И читать их по второму кругу мужу, и читать их по третьему разу детям. А после не заткнуть на полку, а положить на подушку. Чтоб рядом. И снова читать. Читать… не глядя на бумажный носитель, а уже про себя, прикрыв ресницы.

Когда память последний раз схватывала стихи наизусть? Не помню! Давно.

Может, этим и отличаются стихи от Поэзии, литература от Литературы…

Их не так много, стОящих творцов. Как же нравится нам, когда яркой биоэнергетикой врывается в круг тех, кто уже коронован твоим сердцем, кто-то ещё!

Новый вкус. А потом послевкусие. Осмысление. Солнечная радость.

И – улыбка блондинки – Иван Переверзин – не просто ещё один поэт из тридцати тысяч поэтов и писателей, а новая «добыча». Поймёшь ли, читатель? Если «мы с тобой одной крови, моя добыча станет твоей!»

Тем, «свободным от…», тем, кто уехал из России, невозможно объяснить – как это там, например, у кромки океана звёздно-полосатого горячего Лос-Анджелеса «сердцем вмерзать в другое сердце», как это делают Иваны, знающие и помнящие родство.

Как объяснить «новым евреям» в Иерусалиме, где давно Слово стало Мёртвым, как их море, что «слёзы» могут падать, «как иглы от мороза», «когда за пятьдесят»?!

Как объяснить «новому немцу», что и теперь в России поэты пишут так, что плугом слов выворачивают корни давно вырубленных временем чувств, заставляя их болеть «болестями», как болят во сне удалённые в детстве молочные зубы?!

Да что там толковать о «ново-иммигрантах»?  «Новым русским» в Москве, занимающим удобные кресла в кабинетах, «свободным от…» не понять, почему может «дымом пахнуть в наледи ночлега чешуя, летящая от звезд». Они вроде бы и в России, а вроде и нет. «Страшно далеки они от…»

Стихи Ивана Переверзина «свободны для…», для тех, кто в России остался. Мы не о людях. Нет. Мы об одушевлённых ценностях!

Наполненные неожиданно ёмкими метафорами, эпитетами, образами и сравнениями, они заставляют в ответ говорить правду. Как перед Богом. Как перед алтарем. Потому что, а кто ещё поймёт её, эту вату, ту самую вату, обозначенную украинскими СМИ, как принадлежность к ВЕЛИКОРУССКОМУ образу жизни «свободы для…» По кусочкам ты и я, мы собирали её, чтобы казаться «страшно далёкими от…» быть своими, быть удобными. Мы заталкивали нашу русскость в наволочки. Называли себя советскими и даже российскими. Мы спали на ней, точно на перине. Год, два, десять. Мы спали, не понимая или не ведая, что не вату затыкали мы, а перья от наших крыльев. Крыльев для…

А за окном всё лил и лил переверзинский «Проклятый дождь» перемен. И каждый этот не кончающийся дождь в России понимает, как вечный российский кризис, затянувшийся с 17 года. «…В земле, раскисшей небывало», как в нашей Культуре, новые то денежные кризисы, то кризисы жанра. И режет откровение о «жатве, что лишь начавшись, встала». Лучше ли можно объяснить то, что происходит, ведь «…кажется, – что вскрыты вены, и кажется, – что сорван голос»???

И, как откровение, читаем у Ивана Переверзина дальше: «чтоб не замёрзнуть, прибавляю шаг». Как это просто. Просто и понятно. Как у великого математика Льюиса Керрола: «Чтобы стоять на месте, нужно всё время бежать, а чтобы двигаться вперёд, нужно бежать значительно быстрее»…

Все мы, творцы, далёки и разбросаны. Разомкнуты наши руки. Мы разбегаемся в разные стороны то с центробежной, то с центростремительной силой. Сколько между каждою душою световых лет? Но, раскрывается книга «Северный гром», и вихревые потоки строк Ивана Переверзина откуда-то из междустрочья попадают в душу «пуля в пулю». Как хорошо он сказал «сердцем вмерзать в другое сердце», а ведь ассоциации родились иные – расплавленным золотом сливаться в Царь-колокол, что «звонит по тебе», Россия!

Прочесть от и до. Как он говорит, «растянуть строки», словно прожить ещё одну жизнь, только в тесных братских узах там, где «люди времени не знают», где «люди вечностью живут». Внимательно и осознанно на каком-то этапе, может, на десятом, может, на сотом стихе ты поймёшь, что это не образ. Не метафора. Это жизнь. Это поэзия. И это проза его жизни. На стихотворении «Наст» «обозначатся в сердце твоём» совершенно чёткие установки о добре и зле, о серебре и сребрениках.

Многие литераторы с глубины веков спорили – что же такое любовь. Для русского человека  любовь – это работа. Так и в «Велесовой книге» сказано «Рай – тот же труд, только без врагов и болезней». Читаем у Переверзина о том же, о самом главном, для чего живёт загадочная наша душа:

 

«Ах! Наша славная работа,

с косой и песнях на лугах,

до ломоты в спине, до пота,

до пониманья что и как».

 

Без работы – беда и морока. Изнеженные и процветающие империи гибли и рушились лишь по причине атрофированного инстинкта к работе. Великая Греция пала в обжорстве и разврате. За нею обрушился Рим. Византия. Смотрите, как на наших глазах Франция позволяет заселяться мавританцам лишь потому, что не хочет опускаться в шахты! Европа наводнена гастарбайтерами… Москва!

 

«Устал за плугом. Руки ноют,

Спина не гнётся, как бревно…

Ты спросишь: милый, что с тобою?

Отвечу: не пахал давно». – Очень просто выявляет причину Иван, помнящий родство.

 

А кому из нас не хотелось стать птицей? Но у Переверзина есть что добавить к избитому и заезженному до смерти литературному штампу: 

 

«И, может быть, тогда впервые

мне птицей захотелось стать,

чтоб, крылья распластав тугие,

чужую боль в себя принять…»

 

Интересно, а, если есть Бог, читает ли он? Наверное, думает: «Странные они, поэты. Мечтают написать такое стихотворение, что  «простит грехи Россия», не понимают, что за одну мысль «Одно спасает – это дело, в котором счастье мир найдёт», Бог может простить грехи всего народа! И дать нам ещё один новый шанс сделаться людьми.

Читаешь вот так Переверзина, и… как бы это вам образно, – воскресают корабли! Ожил однопалубный, залатали раны двухпалубные пакетботы, а за ними  возводит взор к звёздам забытый всеми многоиллюминаторный «Буран»…  

 

Порадуемся же за собрата по перу. Это тихо и надёжно, это по-русски, это величаво обозначился в культурном пространстве мира его «Северный гром».

 

 

 

Светлана Савицкая

 

13 ноября. Пятница. 2015 г.

 

 

 

***

Михаил Шолохов: "Дорога-то у нас одна, да едут все по-разному"

В  ноябре 1926 года Михаил Шолохов начал работу над рукописью "Тихого Дона".

 

            В Московском Шолоховском Центре ученые отпраздновали юбилей выдающегося писателя.

            В текущем году исполнилось бы 110 лет со дня рождения писателя Михаила Шолохова. В Московском Государственном Университете технологий и управления (МГУТУ им. К.Разумовского) прошла конференция, приуроченная  к  юбилейной дате. В стенах именно  этого учебного заведения открыт первый в России Шолоховский центр.

            Как мы помним, М.Шолохов родился в мае, но поведение шолоховской конференции поздней осенью совпало со знаменательными датами в отношении романа "Тихий Дон". Как следует из дневников М.Шолохова, в октябре 1925 года, будучи в станице Каргинской, он всерьез задумался над созданием эпопеи о донском казачестве, и  сделал первые наброски, которые ему позволили "отделить зерна от плевел" в сюжете будущего произведения. (Так, например, Шолохов принял решение о том, что драматичная хроника  революции 1917 года на Дону не должна быть в романе стержневым сюжетом). А  в ноябре 1926 года  Шолоховым в станице Вешенской была уже начата рукопись "Тихого Дона", дошедшая до наших дней.

            На конференцию, приуроченную к юбилею знаменитого писателя, собрались ученые со всего мира, в том числе, и зарубежные гости, переводчики творческого наследия Шолохова. Прозвучало много теплых слов в адрес доктора филологических наук, руководителя Шолоховского центра, - Натальи Дмитриевны Котовчихиной, и ректора МГУТУ -  Ивановой Валентины Николаевны, благодаря усилиям которых этот центр начал работать.

 

            «Клевета  - удел  талантливых»

            Выступая на пленарном заседании, Президент Международного Шолоховского центра, сын известного премьер-министра, член союза писателей России, Андрей Викторович Черномырдин сказал:

            "Мы живем в бурном мире, в котором фальсифицируется история. Мы должны учитывать это, и помнить те философские мысли, которые  Михаил Шолохов излагал в своих произведениях. Все его произведения важны в деле развития нашего государства,  в деле воспитания молодого поколения.

            Вы знаете, что у нас так уж повелось. если появляется талантливый человек, то его стремятся непременно оклеветать. Еще не успела выйти в свет вторая часть "Тихого Дона", как автора романа уже успели оклеветать. Современники Шолохова, в том числе, и такие знаменитые люди, как А.Солженицын, обвинили писателя в плагиате. А советские критики  ругали Шолохова за "излишний романтизм", выясняли, по пути ли этой романтике с социализмом?

            Была проделана большая работа, чтобы найти рукопись "Тихого Дона". К счастью, эта работа увенчалась успехов, -  в 2010-м году "Тихий Дон"  был опубликован в авторской версии. Однако, было издано совсем немного- тысяча экземпляров рукописи, и этот тираж уже разошелся среди литературоведов.

            Создание "Тихого Дона" стало настоящим подвигом. По признанию  старшей дочери писателя, Светланы Михайловны, "у отца немели руки, когда он писал. Огромная работа. И он сам потом сказал "Тихий Дон был мной выпит до дна".

            Советский кинорежиссер, писатель и глубокий исследователь украинской жизни, Александр Довженко, был поклонником творчества М.Шолохова и говорил так: "Веками жил Дон, жили казаки, казачки. Пришла революция, пришла советская власть. Разогнали, растравили Тихий Дон, натравили брата на брата, сына на отца, мужа на жену. Посеяли распри, рознь, унижение. Сильных духом людей загнали в бандиты".

            "И эта картина, напоминает ситуацию на Украине сегодня, - делает вывод А.В.Черномырдин, - Современные правители, видимо, или не читали "Тихий Дон" вообще, или же читали плохо. Сегодня у нас продолжаются гражданские войны, и войны начала XX века, но только иными методами. Вот почему нам так важны уроки М.Шолохова".  

 

            Шолохов ценил "золотые руки" и любил прививать яблони.

            Ярким и неожиданным стало выступление доктора наук, шолоховеда, профессора Натальи  Котовчихиной. Подкрепляя свою мысль наблюдениями педагогов, Наталья Дмитриевна сказала, что сегодня одной из ведущих проблем российского образования является профессионализм учителей. Без хорошего учителя понять "Тихий Дон", включенный  в школьную программу, невозможно. Любовь к русской классике или же равнодушие к художественной прозе, у детей в школе определяется тем, как материал подают учителя.  Учитель должен прийти в аудиторию и так "заразить"  собственным интересом учеников, чтобы и им стало любопытно открыть книгу.  Шолохов очень любил молодежь, и когда он встречался со студентами или школьниками, то одна из самых его любимых тем беседы была тема чтения классики. Он всегда обращал внимание молодежи на то, что нужно читать классику, и подчеркивал, что это надо делать именно в юном возрасте. Надо учиться у классиков жизни, потому что все то, о чем говорили классики, - в мире  повторяется.

            Шолохов ценил "золотые руки" и противопоставлял мастеров своего дела снобам-белоручкам. Михаил Александрович с большим уважением относился к рабочим. Он ценил мастеров своего дела самого широкого профиля, от ковалей -казаков, до столичных металлургов. Шоолхов периодически встречался с рабочими  Путиловского завода и Россельмаша. Вместе с А.М.Горьким М.А.Шолохов старался реализовать проект "Истории фабрик и заводов", который бы воспитал культурного и образованного рабочего. а также, возможно, внес бы свою лепту в развитие темы труда, провозглашенной А.М.Горьким ведущей темой советской литературы начала XX века. Сегодня, когда много говорится об отказе  в России от модели "общества потребления" и о возвращении престижа труда, мысли Шолохова о труде приобретают особую значимость.

            Любопытно, что Шолохов очень любил садоводство. Он не уставал учиться у профессионалов. Один из гостей Шолохова, увидев у него на столе книжку адыгейских селекционеров, с изумлением спросил: "Михаил Александрович, а что для вас интересно в этой  книге?"  И Шолохов ответил: "А мне все интересно! Мне интересна селекция  фруктовых деревьев на древнем Кавказе, мне интересно как эта наука развивалась. Потому что в перерывах между своей литературной деятельностью я тоже занимаюсь садоводством". И Шолохов подчеркнул, что "у древних адыгов на Кавказе ни одна уважающая себя девушка не вышла бы замуж за мужчину,  который не умеет прививать деревья". Развивая эту мысль, Михаил Александрович шутливо заметил: "Было бы хорошо эту кавказкую традицию  сделать обычаем для всей России. Потому что в этом случае и продовольственная проблема будет решена, и появится много достойных женихов".

            Сейчас многие ученые обратили внимание на письма Шолохова. Переписка с читателями многое дорисовывает в судьбе Шолохова. Письма Шолохова справедливо названы  "народной филологией",  в них раскрывается восприятие текста "Тихого Дона" массовым читателем. .

            Бесспорно, Шолохов был мастером слова в XX веке. Но он нужен нам и сегодня, в веке XXI., - Продолжила свою мысль Наталья Дмитриевна,, - Не только потому, что он был блестящим художником слова. Но еще и потому, что он был духовным лидером эпохи".

 

            Суровая правда "Тихого Дона": конфликт кино и романа 

             О сложном и противоречивом взаимодействии Михаила Шолоховым  с миром кинематографа рассказал доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник ИМЛИ РАН, профессор Юрий  Дворяшин.

            "Когда попадаешь в казачий мир, - сказал Юрий Александрович, -  особенно из суматохи московских улиц, то испытываешь удивительное чувство. Чарующий мир Дона вынуждает задуматься о вечных человеческих ценностях. Мы находимся на бесконечном пути приближения к пониманию Михаила Шолохова, вряд ли кто-то сегодня имеет право сказать: "вот, мы теперь в изучении Шолохова поставили точку". Сейчас научная группа ИМЛИ РАН завершает научное издание "Тихого Дона". Среди близких людей я называю эту работу "сладкой каторгой".  Оторваться от Тихого Дона и от ощущения того,  как эволюционировала палитра художника, просто невозможно.  Это такая кладезь мудрости и красоты, с которой не хочется расставаться".

            Доклад Юрия Александровича был связан с кинематографом. Вряд ли можно найти второго такого писателя XX века, востребованного в кинематографии, как М.Шолохов. Произведения Шолохова широко представлены в кино, экранизированы даже его ранние рассказы и повести, например, зритель увидел киноленты: "Нахаленок", "Жеребенок", "Донская повесть".  В числе ярких экранизаций следует назвать "Судьбу человека" и "Они сражались за родину".  Неоднократно предпринимались попытки экранизировать "Поднятую целину". Едва появившись в 1933 году в журнале "Новый мир" первая часть  "Поднятой целины", как кинодраматурги на нее обратили внимание.

            К сожалению, первая киноверсия "Поднятой целины" так и не состоялась, в  мае 1934 года было принято решение прекратить съемки по этому роману М.Шолохова. Следует отметить, что интервал между обоими томами  "Поднятой целины" составляет 27 лет. Первая часть появилась в печати в 1932 году, а вторая - лишь в 1959 году. Полностью работа над романом была завершена лишь в 1960 году. Этот факт способен отчасти объяснить сложность  первой экранизации романа, - "философский" финал, допустимый  для жанра романа, противоречит законам сценарного искусства, требующим, чтобы последние минуты экранного времени были сконцентрированы вокруг эмоционально напряженной, четкой и динамичной кульминации действия, переходящей в достаточно схематизированную в своей проблематике, развязку.

            В 1939 году режиссер Юлий Райзман по сценарию Сергея Ермолинского все-таки снимает "Поднятую целину". Усилиями критиков этот фильм выдавался за шедевр.

            А в  1959 - 1960 годах,  уже после выхода второй книги режиссер Александр Иванов создал новый фильм по роману М.Шолохова. Сценаристами этого фильма выступили Юрий Лукин и Федор Шахмагонов.

            Разумеется, больше всего кинематографистов привлекал роман М.Шолохова "Тихий  Дон".  Уже в 1930-м  году, когда были опубликованы лишь две первые книги романа, режиссеры Ольга Преображенская и Иван Правов создали сценарий и сняли немую версию Тихого Дона. В 1933 году эта киноверсия "Тихого Дона" была озвучена. Историческим фоном этой киноверсии стали годы коллективизации, индустриализации,  ликвидации кулачества как класса. Сюжетным центром этой киноверсии стала мучительная любовь Григория Мелехова и Аксиньи, на которую обрушиваются грозовые события истории. После выхода на экраны этой киноверсии, на режиссеров обрушились потоки грязно критики, упрекавшей в том, что на экранах демонстрировали "мелкобуржуазные чувства вместо революционной борьбы".

            В последующие годы интерес кинематографистов к "Тихому Дону" лишь возрастал. Но даже помыслить о съемках этого романа-эпопеи мог далеко не каждый. Все понимали, что это потребует громадных усилий. Кроме того, были еще и проблемы идеологического плана. Сергей Аполлинариевич Герасимов,  как-то признался коллегам, что впервые задумал поставить "Тихий Дон" еще в 1939 году, и обратился с этим предложением в ГУФК, но ему отказали. В этот период М.Шолохов, несмотря на присуждение ему Сталинской премии, тем не менее, отдаляется от главы советского государства. В  своих мемуарах С.А.Герасимов писал: "Мне было сказано, что вряд ли стоит экранизировать судьбу Григория Мелехова - человека без дороги, и, по сути,  человека обреченного историей". Только во второй половине 1950-х годов, когда изменилась социально политическая атмосфера в стране, Сергей Герасимов возвращается к своему замыслу и снимает трехсерийную  киноверсию романа-эпопеи с общим хронометражем в 5 часов 30 минут экранного времени.  В главных ролях выступили Элина Быстрицкая и Петр Глебов, этот фильм стал легендой советского кино.  Историческим фоном для этой киноверсии стало начало "оттепели" после смерти И.Сталина.

            Сам  М.Шолохов был увлечен возможностями киноискусства и  старался всячески помочь консультациями и советами постановщикам фильмов по своим произведениям. В ряде экранизаций он помогал составить сценарий. Правда, после сорванной первой экранизации "Поднятой целины", энтузиазм Михаила Александровича несколько уменьшился. На определенном этапе своей биографии Шолохов начал очень высоко ценить свое личное время.

            Так, например, во время съемок "Судьбы человека" Шолохова попросили сняться в  роли рассказчика. Писатель дал согласие. Но, побывав на первом же дне съемок, сказал: "нет, братцы.  звоните в Москву, вызывайте своего актера. - я вам не товарищ. Сколько времени вы вот так, по зернышку,  по кадрику будете складывать картинку? Я так не могу".

            Шолохов всегда предъявлял высочайшую требовательность к экранизации, это не означает, что ему всегда что-то не нравилось. Некоторые киноработы и его приводили в восторг. Оператор  В.Монахов вспоминает, как М.Шолохов смотрел "Судьбу человека":"Фильм кончился. Молчание. Шолохов вышел из зала. Группа оторопела. Все ждали,  что писатель что-то скажет. Или похвалит. Или покритикует. Но Шолохов молча вышел из зала, пошел вниз. Режиссер С.Бондарчук, - за ним.  Шолохов в гардеробе молча  оделся. Мы не выдержали: "Михаил Александрович, хоть что-нибудь нам скажите!" - "А вы что,  хотите чтобы я перед вашими работниками рассопливился?  Не могу.  Приезжайте ко мне завтра. Буду вас ждать". И только тут мы заметили, насколько Шолохов взволнован".

            Особенно трепетно Шолохов относился, конечно же, к экранизации "Тихого Дона". Советская идеология, разумеется, накладывала отпечаток на киноверсию С.Герасимова. режиссер отметил, что "только после XX съезда партии я притупил к экранизации любимого романа М.Шолохова "Тихий Дон."  В 1955 году М.Шолохову написали письмо, согласен ли он на экранизацию "Тихого Дона", если работу будет вести режиссер Сергей Герасимов. Шолохов достаточно быстро ответил, дал "добро". Уже 14 августа 1955 года руководители киностудии сообщили "наверх", что "Шолохов дал согласие и одобрил кандидатуру С.Герасимова на создание сценария". Итак, в августе 1955 года  работа началась, а уже к декабрю того же года работа над сценарием первой части "Тихого Дона" бала завершена, всего за 4, 5 месяца!

            По признанию С.Герасимова особую сложность для экранизации представлял образ коммуниста Михаила Кошевого.  Герасимов писал, что в образе Кошевого должна чувствоваться жесткость, и его "большевистская правда". Но кинематографическая категоричность входила в противоречие с системой образов романа, - полифоничных и противоречивых. Однако жанровые законы кино и советской идеологии победили: на киностудии говорили о том, что "Герасимов удачно дописывал Шолохова".

            Ознакомившись со сценарием С.Герасимова, М.Шолохов, судя по всему, был немало озадачен. Он понимал, что у него нет возможности вносить кардинальные изменения в сценарий. И все же, произвести корректировку сценарий фильма  Шолохов считал делом необходимым, и в июле 1956 года на имя директора киностудии он отправил письмо, в котором просил подключить к работе над сценарием и непосредственно съемками фильма сотрудника "Гослитиздата", редактора "Тихого Дона" 1953 года издания,  "товарища Потапова КВ. Это предложение продиктовано следующим: товарищ Герасимов не знает ни казаков, ни Дона. Писать сценарий по книге - работать вслепую. Он уже допустил в сценарии не одну "развестистую клюкву"...  А К.Потапов многократно бывал на Дону".

            Реакция на это письмо  со стороны киностудии неизвестна. Но мы знаем, что в сценарий были внесены некоторые изменения, на которых М.Шолохов все же настоял. Так, в первом варианте сценария финальные кадры прописаны таким текстом: "Мишатка узнал отца. Григорий захватил его своей черной, клещастой рукой и прижал к себе... (...) Сцена: Григорий и Мишатка поднимаются в гору, на солнце блестит лед, Григорий идет вверх по дороге, окруженный солнечными бликами".

            М.Шолохову не понравилось это "восхождение в солнечных бликах", и он отредактировал этот финальный эпизод так, чтобы изменить восторженную тональность на суровую, близкую к трагичной реальности. Согласно поправкам М.Шолохова, из сценария следовало убрать и восхождение и солнечные блики. Писатель требовал оставить главное: отец и сын. Именно так финал фильма и сняли. Григорий обнимает сына, и, держа его на руках, в разорванной шинели идет мимо разрушенных, с проваленными крышами, разбитых до основания казацких хат, под драматичные музыкальные аккорды.

            Киноверсия "Тихого Дона", режиссером которой выступил С.Герасимов,  трактуется литературоведами как наиболее адекватная по отношению к книге, и по этой киноверсии  судят о  психологических образах ведущих героев и системе персонажей самого романа.

 

 Подготовила  к печати  Анна Гаганова

 

***

ПОСТИЖЕНИЕ ПОЭЗИИ

 

Как уже сообщалось, в Доме творчества писателей в Переделкино проходило Всероссийское совещание писателей, пишущих на военную тему. В ходе Совещания состоялась встреча с поэтом Виктором Кирюшиным, секретарём Союза писателей России, заслуженным работником культуры России.

Виктор Фёдорович рассказал о себя, о своём творчестве, о своих учителях на литературном поприще, о своих товарищах, которые ему помогали в жизни и развитии как поэта…

Он читал стихи – свои, а также любимые произведения коллег, память о которых особо чтит…В стихах – размышления о Родине, о современной России, о родимой природе, о творчестве, об ответственности поэта за свои произведения, о том, что ждёт нас «за чертой»…

Впрочем, рассказывать о стихах – дело неблагодарное. Их нужно читать. Или слушать. Но никак не читать пересказ.

А вот некоторые рассуждения Виктора Кирюшина показались мне очень интересными. В первую очередь – о современной поэзии. Вот их пересказать я возьму на себя смелость. Даже не сами мысли и рассуждения поэта, а то, как я их услышал, какие ответные мысли и чувства сказанное вызвало во мне.

Сейчас много появилось молодых поэтов. Вернее, много молодых людей, которые пишут стихи. Или то, что они сами понимают под стихами. Потому что многие юные пииты считают стихами кое-как срифмованные строки.

Спроси у такого молодого человека, кого из маститых коллег по творческому цеху он знает – и мало кто назовёт хоть одно имя. А уж поинтересоваться, кого из стихотворцев он читал – то уж и вовсе поставить его в тупик! Зачем? – прорежется в его очах недоумённый вопрос! Я и без этих замшелых ретроградов всё знаю!..

Что, не сталкивались разве с подобным отношением к литературным традициям?..

Но ведь речь идёт не о тщеславии, не о том, чтобы связать крылышки юным дарованиям путами отживших литературных догм! В каждом деле, что в ремесле, что в творчестве, существуют основополагающие нормы… Конечно, ими можно пренебречь, особенно в творчестве (в механике, скажем, это сделать труднее).  Однако отход от литературных норм неизбежно влечёт за собой и резкое сужение круга читателей. Соблюдение некоторого набора общепринятых правил в творчестве являются своего рода гарантом, что произведение хотя бы потенциально может заинтересовать максимально обширную аудиторию.

Вот, скажем,  пошла мода сейчас у некоторых «новаторов» от стихотворчества: писать без заглавных букв и знаков препинания. И что?.. Ну, самовыразился поэт… Но читать-то кто станет эту бесконечную низку слов?.. И даже если разок осилил, следующее «произведение» уж точно проигнорируешь.

Интернет, неимоверное количество в нём поэтических площадок оказали молодёжи медвежью услугу.  Сегодня можно опубликовать любое сырое и полуграмотное стихотворение в виртуале, и тешить себя тем, что народ бумажную литературу читает всё меньше. И в этом они правы – по форме, конечно, не по сути. И именно это их правота заставляет нас с тоской смотреть на литературу завтрашнего дня.

Среди необозримых потоков низкопробной псевдопоэзии островки подлинных стихов нередко остаются незамеченными. И по-настоящему одарённого молодого автора в этих условиях Большая Поэзия может попросту не заметить!

Да и как его заметить, это дарование? Сейчас много пишущих – да мало читающих! Различные поэтические встречи проходят кулуарно, эдакие междусобойчики, на которых все друг друга хвалят, и нет настоящего творческого обсуждения написанного.

В моей биографии имел место такой случай. Некий молодой журналист принёс для публикации в журнале, который я тогда возглавлял, некий материал. Фактура содержалась в нём хорошая, однако текст нуждался в доработке. Отредактировав его, я пригласил к себе автора и начал с ним разбирать каждое исправление. Немного послушав, молодой человек встал и сказал, что, мол, его и без всяких исправлений публикуют в изданиях (он назвал, каких именно). Больше мы с ним не встречались. Однако пару-тройку раз мне попадались в руки его публикации, и я видел, что парень так и остановился в своём творческом развитии на первых ступенечках.

Но то – публицистика, там, в конце концов, высокий творческий полёт упомянутому  молодому человеку особо и не нужен. А в поэзии – как без него, без полёта?!.

Однако и тут тот же подход: а зачем работать над словом – и без этого можно опубликоваться!

Виктор Кирюшин по этому поводу высказался определённо: чтобы оценить истинное дарование поэта, нужно прочитать его произведения. Но где их прочитать? Попробуй-ка в интернете отыскать сайты, на которых публикуются хорошие стихи!.. Проблема!..

А ещё Виктор Фёдорович говорил о литературном редактировании. В период расцвета советской литературы при каждом издательстве имелся целый штат высококлассных специалистов этого профиля. Лучшие мастера пользовались среди писательского люда особым авторитетом, на них имелся особый спрос.

А в 90-е, когда издательства оказались вынужденными бороться за выживание, именно мастера редактирования оказались первыми, кого принялись увольнять. И оправдание нашли: мол, подлинному таланту редактура не нужна! Ага, как же! Тут-то как раз наоборот: редактура необходима каждому произведению, а именно талантливому автору и редактор нужен высшего класса.

Ну а сегодня мы пожинаем плоды той экономии. Произведения – что поэтические, что проза – выходят в авторской версии. Благо, если автор обладает каким-никаким чувством слова. А если начинающий?.. Выйдет его книга со всеми огрехами, и включается механизм закрепления их в представлении автора о том, как можно и должно писать. То есть: как написал, так и опубликовано. Так зачем тужиться над словом?..

Так вот и выходит. Молодые поэты, начиная пробовать свои силы на творческой ниве, оказываются перед выбором. Встречаться с маститыми товарищами, читать поэтов ушедших, нести свои работы литературным критикам, выслушивать их наставления, мучиться над каждой рифмой и образом… Да ещё возьмётся ли издательство публиковать никому неизвестного автора – тут и известных-то не особо печатают!.. Или второй путь: сразу заплатить за издание своего сборника. Результат один и тот же: заплатил – опубликовал. А вот путь к нему разный: один через тернии, другой – по дорожке из рублёвых купюр.

Вот какие ответные мысли вызвали у меня рассуждения поэта Виктора Кирюшина, когда он разговаривал с молодыми писателями. 

 

Николай СТАРОДЫМОВ

 

***

ИВАН БУНИН: ОСЕНЬ ДУШИ В РУССКОЙ УСАДЬБЕ  

22 октября - день рождения Нобелевского лауреата,  писателя и поэта русского зарубежья, Ивана  Алексеевича Бунина

 

         На букинистическом арбатском "развале" невольно привлекла внимание книга "лучшие рассказы о любви". Более половины текстов принадлежит перу Ивана Алексеевича Бунина. Удивительно! Ведь его любовная проза эфемерно-неуловима, как "Легкое дыхание", как тень от бестелесного предмета. Похоже, что Бунин всю свою жизнь пытался поймать призрак любви, отыскать его овеществленное воплощение, но... любовь, словно волна морского прибоя, ускользала из рук, оставляя мокрые брызги на пальцах.

         Любовь в прозе Бунина трагична, ассоциирована со смертью. Живое чувство заменяют атрибуты: зеркальце ("Суходол"), голубые бусы, старенькая книжка ("Грамматика любви"). пожелтевшие письма ("Жизнь Арсеньева"). Тема любви - есть, а самой любви нет. Парадокс! Почему так?

         Пустота  старинной  усадьбы: осень души   

         Таков поэтический мир Бунина, - атмосфера  старинной усадьбы. Знакомая по тональности "Вишневого сада" А.П.Чехова, тема безысходности  и трагичной смены эпох. Осень в природе, осень в усадьбе, осень в душе. Запах свежих антоновских яблок разлит по  старинному дому, уже утратившему блеск и лоск. Вместе с листопадом и накатывающимися зазимками, уходит  страстная  жизнь, дом мертвеет и пустеет: потрескавшиеся деревянные ставни, скрип половиц, запыленные зеркала, потертые охотничьи камзолы и сапоги. ("Антоновские яблоки").

         От  барской роскоши остались  отголоски: "Наконец, босая девка с необыкновенной осторожностью подала на старом серебряном подносе стакан крепкого сивого чая из прудовки и корзиночку с печеньем, засиженным мухами". ("Грамматика любви")

         Атмосфера умирания наполняет обветшавший и  пустой дом: "Дом, довольно большой и  когда-то беленый, с блестящей мокрой крышей стоял на совершенно голом месте. Не было кругом ни сада ни построек, - только два голых кирпичных стола на месте ворот,  да лопухи по канавам".("Грамматика любви")

         Из заброшенной усадьбы в Шаховском ("Митина любовь") ушла  реальная жизнь, и лишь призрак любви, мираж прелестной Кати мерещится на балконе, заросшем жасмином.

         Мир патриархальной старины приходит в упадок. Невозможное становится реальностью: между помещиком и служанкой зарождается симпатия, привязанность, как у социальной ровни. "Говорят, она тут утопилась, - Неожиданно сказал малый, - Ты про Лушку, про любовницу Хвощинкосго? - Спросил Ивлев, - Это неправда, она и не думала топиться. - "Нет,  утопилась - сказал малый. Но, только думается, он скорей всего от бедности  своей сошел с ума, а не от любви к ней" ("Грамматика любви").

         Рубеж XIX - XX века расколол Россию на динамичный пролетарски- заводской мир и неторопливую патриархальную старину. Армия машин вытесняет плуг и лучину. Имя Бунина - среди писательских имен тех, кто видел "новый  мир",  но, при этом  (все-таки, старинный дворянский род), держался за " мир старый". Так, поэтическая проза Ивана Бунина живописует раздолье "средней полосы", уходящее из расцвета в упадок, из лета- в зиму, подобно тому, как из роскоши в обнищание уходят русские помещики и дворяне. В  автобиографическом романе "Жизнь Арсеньева" Бунин признается о том, что более всего ему хотелось в ранней юности красивой одежды, дорогих вещиц, как у отца, но он не мог себе их позволить.

         В отличие от А.Чехова, который дает понимание "водораздела" двух эпох через человеческие портреты и характеры, у И. Бунина "слом эпох" передается через ощущения, - через вкус, цвет и запахи. В "Антоновской яблоках" ощущается аромат осени, - запах свежих яблок,  палой листвы и меда, увядших цветов, влажных бревен, мхов, чернозема. На смену золотой  осени стремительно идет чернотроп, зазимок. Самая тоскливая пора  в природе: голые деревья, темная земля, еще не прикрытая снежным одеялом. Безнадежность и умирание природы, уныние деревни, - оглушительная тоска, которой русская душа пытается противопоставить удаль псовой  охоты.

         "Любовь" для Бунина - чувство, живущее в самой природе. (этюд "Первая любовь" и стихи Бунина.)  Сюжет уходящего в зиму поместья это и сюжет вымороженной души, умирающих чувств. Через нарастание элементов зимы: изморози, утренних заморозков, все больше ощущается пустот и брешей,  через которые уходит жизненное тепло.  Разворачивающийся вместе с выпадающим снегом голод чувств, причиняет почти физическую боль. Но душевному теплу  в опустевшей усадьбе взяться неоткуда, кроме как извне, да и эта любовь может погибнуть. И не случаен у Бунина образ пустой комнаты и мертвой пчелы, символа труда и сладострастной любви. "желтея воском, как мертвым телом, лежали венчальные свечи... А пол весь был  устлан сухими пчелами, которые  щелкали под ногами. Пчелами была усыпана и гостинная, совершенно пустая". ("Грамматика любви")

         Любовь  становится потребностью, символом оживления, она подобна связке дров, способных растопить печь. Но в замерзшей деревне реальные чувства вытеснены имитацией любви. О любви судят по ее атрибутам: голубые бусы, венчальные свечи, старинная книжка афоризмов ("Грамматика любви"). Сама же страсть мифологизирована. О ней говорят, ее ждут, но ее никто толком не пережил. Когда же помещик Хвощинский влюбляется на всю жизнь в простую служанку, его объявляют умственно  и душевно больным.  "золото солнца глядело из-за красивых лиловатых облаков, и странно озаряло этот бедный приют любви, - любви непонятной, в экстатическое житие превратившей целую человеческую жизнь... с какой-то загадочной в своем обаянии Лушки" ( "Грамматика любви").

         Старинная усадьба пронизана информационным голодом (в поместье Хвощинского почти нет книг в "библиотеке"),  и голодом чувств. Любовь становится экзистенциальным переживанием, наполняющим доселе бесцельное существование помещика, компасом и нервно-психической  доминантой для потерявшего жизненные ориентиры."Гроза заходит- это Лушка насылает грозу, объявлена война - значит так Лушка решила, неурожай случился -  не угодили мужики Лушке". ("Грамматика любви").

         Экономика русской усадьбы замерла, и требует революционных преобразований, как подметил  еще предприниматель Лопахин в "Вишневом саде" А.Чехова. Архаичные методы ведения хозяйства лишь разрушают поместье. Денег не хватает ни на что: усадьба ветшает. Обедневшие помещики и помещицы  начинают искать опору и смысл жизни в чувствах. "Графиня была в широком розовом капоте, с открытой напудренной грудью. Она курила, часто поправляла волосы, смеясь,  она все сводила разговор на любовь, и между прочим рассказывала про своего близкого соседа, помещика Хвощинского, который, как знал еще Ивлев, с детства,  всю жизнь свою был помешан на любви к своей горничной Лушке,  умершей в ранней молодости". ("Грамматика любви")

         В мире ветшающей усадьбы русской провинции все больше имитаций, все больше  ненастоящего. Любовь как реальность подмена атрибутами. От  богини любви - служанки Лушки  остаются голубые бусы, а от ее возлюбленного "для потомков"  остается другой фетиш -  потрепанная книжка  афоризмов о любви европейских мыслителей "Грамматика любви". За приобретение волшебного "фэн- шуйного"  талисмана случайный гость усадьбы, - Ивлев, готов уплатить любые деньги. Им руководит наивная вера, что теперь и  его пустынная, однообразная  и тоскливая жизнь получит заполнение и колористику. Для любви как "антидепрессанта" изыскиваются всяческие атрибуты, которые помогают играть в чувства.

         Любовь - синоним расцвета, счастья,  жизненной  силы, энергии, активности,  - противопоставлена деревенской реальности: тоске и унынию  ветшающей  русской усадьбы. Тема любви возникает как путь заполнения экзистенциальных пустот и  бреши нарастающего  чувственного голода.

         Крестьянская любовь: горький леденец.

         "Деревня" для Бунина - саркастичная метафора всей России. "Про деревню бы надо, про народ. - Сказал Кузьма. - Вон, сами же говорите: Россия, Россия! Да она вся - деревня! Глянь кругом-то: город это, по-твоему? Стадо каждый вечер по улицам прет - от пыли соседа не видать. А ты- "город!" ("Деревня")

         Мир патриархальной деревни не совместим с радостью, вдохновением.  И если любовь  рассматривать как  высшее проявление энергетики жизни, и, как экзистенциальную основу, а не только как животное продолжение рода, то в деревне рубежа  XIX- XX  веков потенциала для этого  нет.  "Слишком пресный хлеб ела она  (Наташка) с того суглинка, что окружал Суходол. Слишком пресную воду пила из тех прудов, что изрыли ее деды в русле иссякнувшей речки". ("Суходол").

         Когда любовь  вспыхивает в сердце крестьянки, то возможностей для расцвета чувств не больше, чем у цветка, решившего пробиться сквозь асфальт.  Вот и "материализовалась" любовь у служанки Натальи в  фетишизм, -  в кражу зеркальца возлюбленного -  талисмана страсти. "И в одиночестве медленно испила Наташка первую, горько-сладкую отраву неразделенной любви, перестрадала свой стыд, страшные и милые сны, часто снившиеся ей по ночам, несбыточные мечты и ожидания, долго томившие ее в молчаливые степные дни...  - жажда любви, навеки скрытой от всех и ничего не ждущей, ничего не требующей". ("Суходол").   

         Любовь  требует определенной культуры общения,   а на селе - другие ценности. Проблема человеческой потребности в физиологической близости в деревне решается очень легко, ("Деревня"), однако, в близость духовную она не перерастает. А вот в свадьбу - пожалуйста!

         "Снюхалась она, Матрюшка-то с Егоркой с этим. (...) Вижу- опять снизу крадется Егорка. А она -  вот и она. Зашли за погреб , потом- шмыг в избу новую, в пустую, рядом. Подождал я сколько-нибудь (...) Вскочил на порог, - прямо на ней прихватил! Перепужались они - до страсти. Он, как куль, наземь с нее свалился, а она обмерла, лежит как утка... (...) Дал я ей отдохнуть и говорю: "Как ты нас оконфузила? А? Ты что ж, полон угол мне их нашвыряешь, выбледков-то своих, а я глазами моргай?" (...) Взялся потом за него,  голубчика."- "И женил? - спросил Кузьма?"- "Вона!-   Воскликнул Серый, и чувствуя, что хмель одолевает его, стал сгребать с тарелки куски ветчины и пихать в карманы порток. - Еще как свадьбу-то сыграли! На расходы я жмуриться не стал!" ("Деревня")

         Слово "девушка", "женщина" для крестьянского быта звучит странно. Чаще встречаешь грубое слово "баба". "Тянутся, бывало  в телеге с рундуком посередке  и заунывно орут: "Бабы! Товару! Бабы! Товару!".

         И вот, пожалуй,  важнейшее правило деревенского мира, объясняющее все эти парадоксы чувств: любовь как ценность человеческой жизни, поставлена на селе в иерархии ценностей крестьянски- помещичьего социума  на одно из последних мест после имущества, даже старого и ветхого!  "Много лет не выходил из головы Кузьмы этот гнусный слободской старик... Он побирался, болел, голодал, ютился за полтинник в месяц в углу у торговки  из "обжорного ряда",  и, по мнению ее, мог отлично поправить свои обстоятельства продажей наследства. Но он дорожил  им как зеницей ока, - оно давало ему сознание, что у него есть, не в пример прочим, имущество. И Кузьма очень хорошо понимал эту слободскую трагедию".  ("Деревня").

         "Любовь по-деревенски" не обладает потенциалом личностного роста, не обладает энергетикой переделывания мира, - она всего лишь заполняет душевную пустоту бездеятельности, уныние обветшания и тоску бесперспективности, характерные для русской патриархальной усадьбы рубежа веков.

         Бунин против Гете?!  

         Повесть  "Митина любовь"  публикуется в 1924 году, когда в Россию захлестнула революционная волна преобразований, начинается строительство индустриальных гигантов. Однако, И.Бунин не принял Октябрь, и в феврале 1920 году эмигрировал во Францию, унося ностальгию о патриархальной России царской эпохи. В тексте повести "Митина любовь" мы видим прямую аллюзию на "Страдания юного Вертера" И.Гете, выраженную восклицанием студента Протасова, друга Мити: "Любезнейший мой Вертер из Тамбова, пора бы понять, что Катя есть прежде всего типичнейшее женское естество. (...) Тело твое есть высший разум,  как справедливо заметил герр Ницше. Но ты на священном этом пути можешь сломать себе шею".

         Итог  "Страданий юного Вертера" и "Митиной любви"- один и тот же,   персонаж, из-за невыносимых душевных страданий стреляется. Однако, версии самоубийств у Бунина и Гете различны. Взявшись за сюжет "Митиной любви", Бунин вольно или невольно создает художественную антитезу по отношению к "Вертеру" Гете. Это прежде всего опровержение Гетевской установки в отношении страстной любви, как любви бестелесно - платонической.

         "Что значит вообще любить?  В книгах все как будто бы раз и навсегда условились говорить или только о какой-то почти бесплотной любви, или только о том, что называется страстью, чувственностью. Его же (Митина) любовь была не похожа ни на то, ни на другое. Что он испытывал к ней? Душа Кати или тело доводили его почти до обморока, до какого-то предсмертного блаженства, когда он расстегивал ее кофточку и целовал ее грудь, райски прелестную и девственную , раскрытую с какой-то душу потрясающей покорностью, бесстыдностью чистейшей невинности." ("Митина любовь")

         Только чувство, которое ощущается не только разумом , но и телом, способно стать страстью, утверждает И.Бунин. И образы возлюбленных -  Кати и Шарлотты во многом противоположны. У Гете создан образ целомудренной и благовоспитанной девушки, добродетельной и заботливой. При знакомстве Вертера и Шарлотты, будущая возлюбленная, словно мадонна, окружена детьми, и кормит их "телом Христа"- хлебом. "В  прихожей шестеро детей от одиннадцати лет до двух окружали стройную среднего роста девушку в простеньком белом платье с розовым бантами на груда и на рукавах. Она держала в руках каравай черного хлеба,  отрезала окружавшим ее малышам по куску, сообразно их годам и аппетиту, и ласково оделяла каждого..."

         Мы не знаем,  как познакомились персонажи "Митиной любви", но вот как они представлены читателю: Митя и Катя идут в начале марта по центру Москвы - Тверскому бульвару, окруженные атрибутами шумного города. Тверской бульвар начала XX века- бойкое место. Здесь появились первые книжные базары. Здесь возвышаются символы культуры: памятник Пушкину, Страстной монастырь. Но здесь же происходили революционные столкновения между юнкерами и большевиками. Мы чувствуем столкновение "высокого" и "низкого", конфликт идеологий. Повесть "Митина любовь" - своеобразная вариация на популярную  в начале XX столетия тему конфликта города и деревни. Здесь Бунин неожиданно в образ Мити, как "деревенского барчука" вкладывает возвышенно- идеализированные чувства, в противовес  "прогрессивной" городской культуре с ее низменными закоулками.

         Катя объединяет в себе образы "мадонны" и "грешницы", она- существо отнюдь не бесплотное, она любит музыку Скрябина, у которого в симфониях доминирует образ огня, создавшего музыкальную "Поэму экстаза". Но "театральная кухня"  вызывает у Мити раздражение: "Я просто на порог не пускал бы всю эту якобы артистическую богему... Ты же сама мне говорила, что  Егоров предлагал тебя лепить голую в виде какой-то умирающей  морской волны, и ты, конечно,  страшно польщена такой честью".

         Митя  видит в Кате жену, но не слишком задумывается над тем, каким трудом собирается прокормить семью: барчук, привыкший читать книжки. В противовес ему, в своей профессиональной целеустремленности Катерина готова на все: "Я все равно даже ради тебя не откажусь от искусства. Может быть, я гадкая, я -   испорченная.".

         Кате образ "почтенной домохозяйки"  и добродетельной матери кажется архаизмом. Обращаясь  к Мите, она иронизирует: "вы, Митя, вообще, рассуждаете о женщинах по Домострою. Из вас выйдет совершеннейший Отелло. Вот уж никогда  бы не влюбилась в вас и не пошла  бы за вас замуж!"

         Образ Кати в представлении Мити начинает двоиться: с одной стороны Митя видит талантливую и обаятельную, милую  девушку, а с другой стороны, - представительницу театральной богемы, с ее беспутными связями и откровенным развратом. "Директор театральной школы кружил Кате голову похвалами, и она не могла удержаться, рассказывая Мите об этих похвалах. (...) Было же известно, что он развращал учениц, каждое лето увозил какую-нибудь с собой на Кавказ, в Финляндию, за границу. И Мите стало приходить в голову, что теперь директор имеет виды и на Катю, которая уже как бы находится с ним в мерзких, преступных отношениях".

         В  "Вертере" у Гете повод для ревности абсолютно иной. Вертер ревнует Шарлотту к будущему законному мужу Альберту, человеку достойному и добропорядочному . "Приехал Альберт...  нестерпимо видеть его обладателем стольких совершенств. Обладателем! Он милый, славный и необходимо с ним ладить...  Альберт заслуживает уважения.... Он способен чувствовать и понимать, какое сокровище Лотта".

         В образе Шарлотты подчеркнуто малозначимое для телесной страсти качество, - интеллект. Оказывается, Вертеру важно именно общение с Шарлоттой: "радость, которую я находил в обществе Лотты, для меня - кончена."  Бунин спорит с Гете, видя в основе страстной любви телесную чувственность: "Ты любишь тольrо мое тело, а не душу", - горько сказала однажды Катя.

         Однако, далеко не всякая телесная связь способна довести до самоубийства. Для этого требуется, чтобы близость превратилась в наркотически-экстатическое блаженство. А это возможно далеко не с каждым партнером. Физическая близость- обоюдоострый меч, и без душевной симпатии вызывает чувство брезгливости и гадливости. "Он (Митя) знал, он чувствовал, что он в своей комнате , уже почти темной от дождя и наступающего вечера, ... его охватил необъяснимый, все растущий ужас, смешанный однако с вожделением, с предчувствием близости кого-то с кем-то, близости в которой было что-то противоестественно-омерзительное. (...). Дверь распахнулась - и бодро и жутко оглядываясь, вошел господин в смокинге... он вынул плоский золотой портсигар, стал равнодушно закуривать. Она, доплетая косу, робко смотрела на него, зная его цель, потом швырнула косу на плечо, подняла голые руки. (...) Всего же нестерпимее и ужасная была чудовищная противоестественность человеческого соития, которое как будто и он (Митя) только что разделил с бритым господином. (...)  - были ужасны и противоестественны своей отчужденностью, грубостью жизни." ("Митина любовь").

         Итак, банальная животная связь - еще не любовь.  Ведь и с молодой, красивой, веселой невесткой лесника - Аленкой,  Мите должно было бы быть неплохо. Но не любит он ее, не тянет его к ней, несмотря на всю прелесть ее юного, гибкого , красивого тела, и все тут! "Митя поднялся совершенно пораженный  разочарованием". И, подчеркивая всю противоестественность этого "свидания", его омерзительную- животной грубостью, Бунин завершает эпизод репликой Аленки, невозможной для возлюбленных, особенно в момент экстаза. "Она,  (Аленка), поправляя волосы, спросила оживленным шепотом, "Вы говорят, в Субботино ездили. Там поп дешево поросят продает. Правда ай нет? Вы не слыхивали?"

         Самоубийство в животном мире - вещь редкая, и все же возможная, и возникает именно на почве неразделенной чувственности. Кончают жизнь самоубийством отнюдь не самые интеллектуальные животные - лебеди, гуси. Нет партнера, вызывающего переживание запредельно мощных ощущений,  и начинается, словами психологов,  затухание сенсорной доминанты, жить больше незачем. Подходит ли это наблюдение под "Вертера"? Отнюдь. О каком запредельном  "взлете ощущений" можно говорить в целомудренной платонической любви? Чувственность  Шарлотты    ограничена культурой танца. "Она всем сердцем и всей душой отдается танцу, все движения - гармоничны, и так беспечны, непринужденны, как будто в этом для нее все, - и как будто она больше ни о чем не думает и не чувствует в те минуты".

         А у Бунина чувственная сторона любви отнюдь не ограничена "рафинированным" и идеализированным представлением о страсти. Любовь по- Бунину, - это сочетание высокого и низкого,  духовного влечения и физического, и лишь такой коктейль ощущений пробуждает страсть, превышающую инстинкт самосохранения.

         "Ужаснее всего была та смесь ангельской чистоты и порочности, которая виделась в ее разгоревшемся личике, в ее белом платье, которое на эстраде казалось короче, так как все сидящие в зале глядели на Катю снизу, в ее белых туфельках и в обтянутых шелковыми белыми чулками ногах. "Девушка пела в церковном хоре" - с деланно неумеренной наивностью читала Катя" ("Митина любовь"). Страсть Мити носит не абстрактно-одухотворенный, а глубоко- чувственный, почти животный характер. И его чувство ориентируется отнюдь не на рациональный прогноз: умом вычислить здоровье будущих детей и материальный достаток семьи, - а на почти наркотическое  влечение, переживание запредельно мощных ощущений. Это когда сердце останавливается и пот прошибает, когда слезы на глаза наворачиваются и хочется либо умереть, либо отдать свою жизнь другому.

         Митя понимает, что заведомо проигрывает в глазах Кати со своими "домостроевскими", по ее словам, ценностями, представителям из городской среды и артистической богемы. "Но он и сам не понимал, за что он любил ее, хотя и чувствовал, что любовь его не только не уменьшается, но все возрастает вместе с ревнивой борьбой..." Все это противоречит формуле Митя плюс Катя равно семья. Слишком уж они разные, чтоб семью вместе строить. Кате нужен театр, а Мире - потомственная усадьба. В театральной карьере Катя готова на все, в том числе, играть по низменным правилам продвижения в фаворитки и примы. Но именно признание Кати в том, что она - не пара барчуку, и вынуждает Митю взять в руки револьвер. Вот парадокс чувств, затемнивших разум. "Дорогой  Митя. Не поминайте лихом, забудьте, забудьте все что было! Я дурная я гадкая, испорченная. я недостойна вас, но я безумно люблю искусство! Я решилась, жребий брошен,  уезжаю - вы знаете с кем... Не пиши мне ничего, это бесполезно!"

         А у Гете, как раз продемонстрирован рациональный подход. Шарлотта заботливо и ласково нянчится с детьми, кормит караваем малышей, - будет хорошей матерью. Она читает лишь те книги, что  подтверждают семейные ценности. "Мне милее всего тот писатель, у которого я нахожу свой мир и в книге происходит то же, что и вокруг меня, и чей рассказ так же трогает меня как и моя собственная домашняя жизнь. Пусть это не райская жизнь, но в ней для меня источник несказанных радостей". ("Страдания юного Вертера")

         Для Кати же  на первом месте стоит чувственная страсть (отсюда и цитирование стихов Блока, интерес к музыкальным поэмам Скрябина), - на эту-то  чувственность Кати и откликается Митя, так тонко настроенный инструмент улавливает тон камертона. И не важно, что нет "семейных" ценностей ни у Кати, ни у ее матери "вечно курящей женщины с малиновыми волосами", - адреналин театральной игры превалирует.

         К единству мнений Бунин и Гете приходят лишь в одном: страсть,  - это та запредельная форма любви, когда чувство достигает иррациональной силы, превышающее нервно-психические возможности человека. Влюбленный постоянно находится в состоянии аффекта. Весь мир у него ассоциирован с любимой.

         "Мы имеем право по совести судить лишь о том, что прочувствовали сами. Человеческой природе положен определенный предел. Человек может сносить горе, радость, и боль лишь до известной степени, а когда эта степень превышена, - гибнет. Значит, вопрос не в том, силен он или слаб, а в том, может ли он претерпеть меру своих страданий, все равно, душевных или физических" ("Страдания юного Вертера").

         Страдания персонажа и поэтический  образ любимой находят отражение в природе. У Гете: "Могучая и горячая моя любовь к живой природе, превращавшая для меня в рай весь окружающий мир, теперь стала моим мучением. И точно жестокий  демон преследует меня, на всех путях былого, я со скалы оглядывал всю цветущую долину, - от реки до дальних холмов, и видел, как все вокруг растет, как жизнь бьет ключом".

         У Бунина:"Катя! Утреннее солнце   блистало ее молодостью, свежесть сада была ее свежестью, все то веселое игривое что было в трезвоне колоколов, тоже играло ее красотой и изяществом  образа, дедовские обои требовали чтобы она разделила с Митей всю ту родную деревенскую старину  и ту жизнь, в которой жили и умирали здесь, в этой усадьбе его отцы и деды".

         Любовь делает человека из эгоиста в раба собственного чувства. Конечно, можно предположить, что виной всему- избыток свободного времени. Ни барчук Митя, который подолгу сидит с книгой возле открытого окна  в своем имении,  ни Вертер, который имеет все шансы работать в министерстве, но вместо службы позволяет себе три месяца кряду отдыха  в деревне у друга,   - от работы не переламываются.

         Означает ли это, что если бы наши персонажи с утра до вечера бороновали бы пашню, кололи дрова, грузили мешки,  строчили бумаги в канцелярии, их страсть поуменьшилась бы? Справедливо лишь отчасти. Любовь как жертвенная страсть может стать психологической доминантой  и у крестьян, и у простых служанок, ("Суходол"), вот только кому из читателей интересны чувства черного люда? Художественная проза, - прерогатива интеллигенции. Любовь в общественном сознании подобна празднику: танцы, серенады, стихи, балконы, заросшие жасмином - сопутствуют картине любви. Общекультурные стереотипы. Да и писатели - люди не из чернорабочей среды, пишут о том, что знают по своему опыту. Бунин- из дворянской среды, Гете - из немецкой зажиточной среды государственного советника. Потому и их влюбленные в книгах щи лаптем не хлебают.

         И Гете и Бунин тонко подметили общее: любовь как страсть обладает мощнейшим энергетическим потенциалом, подобна шаровой молнии, цунами и тайфуну вместе взятым,  - космически-хаотичной стихии, которую очень трудно  направить "в мирное русло" ( типа: вырабатывать электроток),  и потому последствия от которой разрушительны. Любовь оказывается огромным кладезем энергии, если этой энергии не дать выхода наружу - она испепелит тебя изнутри: начнется депрессии, потеря сна и аппетита. (Эти проявления есть и у Вертера и у Мити).

         Любовь подобна опасному магниту. В "Вертере" приводится притча о магнитной горе. "Когда деревянные корабли близко подплывали к ней, они теряли все железные части, и поскольку гвозди кораблей летели к горе то несчастные моряки гибли среди развалившихся в воде досок и разрушившихся своих морских посудин".

         Магнетизм страсти  велик, - неудовлетворенная страсть причиняет боль, на уровне физических ощущений. Влюбленный сам в огонь полезет, а любимую спасет,  ради свидания взойдет на Эверест, переплывает море... Расстояние между городами и континентами не имеет значения. Откуда силы, ресурсы? А найдутся Любовь - удесятеряет силы.

         Сила любви проявляется через силу страдания.

         Страдание- это ресурс к действию. Стремясь избавиться от страданий, человек вынужден действовать. При этом, объект страсти должен быть недоступен. Человеку хочется не то, что у него есть, а то, чего у него нет. Стремясь с единению с возлюбленным, человек способен позитивно переделывать мир, создавать произведения искусства, - возьмите хотя бы "Божественную трагедию" Данте Алигьери и его неразделенную страсть к Беатриче. Вот почему любовь преображает и экзистенциально способствует развитию личности. Вот почему любовь - это ценность номер один в человеческом сознании.

         Но не у всех находится потенциал к действию. Особенно плохо с этим обстоит дело у особ юных и нежных, счастливым детством избалованных, суровой правдой жизни не закаленных - у аристократа Вертера и  барчука Мити, например. Не у всех, способных к страстной любви, находится воля, чтобы "наступить на горло собственным чувствам",  не у всех отыскивается та точка приложения своих талантов, своего профессионализма, чтобы с ее помощью перевернуть землю. Данте Алигьери - один, да и Гете с Буниным- уникальны, а вот "эффект Вертера" исчисляется сотнями самоубийств. Так! Потому и запрещен был талантливый роман Гете в Германии и Австрии! Слишком много подражателей юному Вертеру! И, учитывая психологический эффект воздействия высокой литературы на массовое сознание, царская Россия ограничила тиражирование "Истории бедной Лизы" Карамзина -  наглядный  пример утопленницы, прямое руководство к действию.

         Но жизненный опыт и житейская мудрость еще не гарантируют иммунитет от любви. Да и нужен ли иммунитет от самого энергоемкого чувства с огромным творческим потенциалом? С  возрастом человек не утрачивает способность любить. Если Гете создает своего "Вертера" в ранней юности, то Бунин пишет "Митину любовь" аж в 54 года! Загадка любви остается для поэтической души притягательной в любом возрасте. Слишком сложный коктейль духовного и физического, восторга и страдания. Слишком велик магнетизм страсти.

         Ценность номер один, говорите? Не только.  Это как с "мирным атомом", рожденным из водородной бомбы. Любовь - это  страшная сила, и разрушительные последствия ее неисчислимы.

         Анна Гранатова (Гаганова)

 

 

***

«Мне хотелось написать про Зою, будто бы про родину свою...»

Композиция: исповедь поэтессы и строки ее славной поэмы

К 100-летию со дня рождения

 

 

Я родилась в конце 1915 года, и детство мое – это годы гражданской войны, годы военного коммунизма, и все трудности, связанные с этим временем. Даже первая кукла, которую я помню, был сшита из тряпок, лицо ее было нарисовано химическим карандашом, и одета она была в форму сестры милосердия. И так всю жизнь, с первых сознательных лет, с того часа, что я помню себя, судьба моя тесно и неразрывно совпадала со всей жизнью моей страны, и так органично было мое душевное участие во всем, что переживала страна, что мне подчас трудно отделить себя, свою биографию, от времени, в котором я выросла, и замечательные события этого времени кажутся мне подчас фактами моей личной жизни…

Я училась в замечательней школе имени Ильича, в атмосфере доброжелательности, дружбы, подлинного демократизма. Все в нашей школе было интересно: и собрания, и кружки, и традиционные революционные праздники, и даже сами уроки. У нас были чудесные педагоги, которые так пристально-внимательно относились к нашим индивидуальным склонностям и чертам характера, что, я полагаю, никто из нас не мог выйти из школы, не ощущая уже своего признания, своего пути в жизни. Это была воистину школа молодого революционного государства, еще очень несытого, неустроенного, бедного и в то же время грандиозно богатого в самом высоком смысле этого слова. Были в нашей школе чудесные традиции. Вот одна из них: начиная с пятого-шестого классов, мы всю зиму работали в разных кружках: выпиливали, рисовали, лепили, вышивали – каждый делал, что умел. В то же время шли репетиции, готовилась большая театрализованная программа для праздничного вечера. Билеты на него продавались за деньги, в антрактах устраивалась лотерея, разыгрывались изделия, изготовленные нами за зиму, а собранные средства шли в фонд летнего путешествия. Так я совершила первые путешествия моей жизни: низовья Днепра, степной заповедник Аскания-Нова, Крым, Кавказское побережье, Грузия... Ах, какие это были веселые, увлекательные, чудесные поездки! Да, моя школа – это огромный факт моей биографии, она многое определила в моем становлении, и я всегда с радостью и благодарностью вспоминаю ее и жалею тех, у кого нет таких воспоминаний.

Первым моим любимым поэтом был Некрасов – почему-то я узнала его раньше, чем Пушкина, и, может быть, поэтому долгие годы ничто не могло затмить его для меня. Первые свои стихи я написала в восемь лет и до сих пор помню, как это произошло. Мне приснился сон: толпа парода, идущая куда-то, по-моему, на какой-то обрыв, с которого видно, как встает солнце, и поющая нечто невообразимо прекрасное и взволнованное. Я была среди этих людей и пела вместе с ними, а утром, проснувшись и вспомнив все, решила записать нашу удивительную песню. Но то, что мне удалось припомнить и записать, было неизмеримо бледнее того, что мы пели во сне, и это долго мучило меня.

Я очень увлеченно и старательно писала стихи к каждому революционному празднику, в честь каждого школьного события, даже некоторые классные сочинения я умудрялась излагать стихами до тех пор, пока я не узнала настоящую поэзию, и не только классику, но и более близкую, понятную, говорящую о моей жизни, современную советскую поэзию: Маяковского, Багрицкого, Светлова, «Двенадцать» Блока (лирику его я узнала гораздо позже), «Главную улицу» Демьяна Бедного. Я стала старше и решительно бросила свои стихи, почувствовав, как они ничтожны и беспомощны по сравнению с тем, что есть истинная поэзия. Эта ясность пришла ко мне как раз вовремя: я кончила семилетку и пошла учиться в химический техникум, работала на химическом заводе, твердо решив переспорить самое себя и лучше уж стать хорошим химиком, чем писать плохие стихи. Года два я с собой справлялась, а там, как-то сами собой, снова стали писаться стихи. Мне было уже лет шестнадцать, и я скоро поняла с полной ясностью, что нет у меня другой любви, кроме поэзии, нет другой жизни, кроме литературы.

Я бросила техникум, дом, родной город и уехала в Москву, уехала без оглядки, не думая, ни как, ни даже где я буду жить, твердо зная только одно: чего я хочу в жизни. Тогда, в свои пятнадцать-шестнадцать лет, я не очень отдавала себе отчет в том, как я буду добиваться желаемого, это было безотчетное душевное побуждение, я поверила жизни и не ошиблась.

С начала 1933 года я стала посещать литературную группу при журнале «Огонек», которой с увлечением руководил погибший в начале Отечественной войны писатель Ефим Зозуля. Появилась первая литературная среда, которая так много значит в начале пути, первые литературные дружбы. Ярослав Смеляков был в ту пору наиболее заметной фигурой среди молодых поэтов. Он сразу привлек к себе внимание.

Впервые я прочла свои стихи публично, услышала критику и советы, и впервые, летом 1933 года, в «Огоньке» были напечатаны мои стихи: «Будни» и «Дождь».

Если бы сейчас меня, писателя-профессионала, спросили, почему нередко из молодых людей с бесспорными литературными способностями ничего не получается, я, пожалуй, могла бы это очень точно объяснить. Я могла бы это сделать, сурово и беспристрастно оглянувшись на свой собственный путь, отчетливо вспомнив те опасные перекрестки обстоятельств и возможностей, которые легко могли увести меня далеко от единственно верной, единственно моей жизненной дороги, если бы хоть чуть ослабели во мне воля, целеустремленность, требовательность к себе. Я отчетливо помню тот год моей жизни, когда после первой неожиданной удачи, публикации двух стихотворений без всяких усилий с моей стороны, одно за другим напечатанных в «Огоньке», у меня очень долго ничего не задавалось, словно бы жизнь мудро решила сразу же ткнуть меня носом в то, как непросто и нелегко стать профессионалом писателем.

Я слукавила бы, если бы сказала, что мне в ту пору до смерти захотелось учиться, но я чувствовала на каждом шагу и с каждым днем сильнее, как постыдно мало я знаю, как это сковывает всякое мое движение. Я принималась было учиться сама, кидалась в разные стороны, разбрасывалась, запутывалась, приходила в отчаянье, и жизнь опять вовремя пришла мне на помощь. Именно в это время Союз писателей открыл Вечерний рабочий литературный университет, туда пошли учиться многие мои товарищи, и меня, естественно, тоже потянуло туда.

Вероятно, я стала бы литератором и без учебы в Литературном институте, вероятно, не институт сделал меня поэтом, ибо научить человека стать писателем вообще невозможно, но тем не менее институт очень много помог мне. Он сделал меня образованным человеком, он дал мне систему и навыки, необходимые для приобретения образования, организовал мое время. Он помог мне даже тем, что задал мне много работы, лишив меня пустого времяпрепровождения, возможности слишком много писать, писать зря, оставив для меня единственную возможность писать только тогда, когда я уже не могла не писать; только о том, о чем я уже не могла не писать. В определенный период роста, когда молодой человек сам еще не стал собственным строгим судьей себе самому, такой регулятор неоценим.

С институтом связана для меня очень значительная полоса моей жизни: там я вступила в комсомол, оттуда берут начало многие мои литературные дружбы и приверженности, тогда, с 1935–1936 гг., начала я активно печататься в центральных газетах и журналах, главным образом в журнале «Знамя», который вообще уделял много внимания молодым и начал печатать многих ныне широко известных поэтов.

Тридцатые годы! Какой это сложный узел, какой многослойный сплав! Коллективизация и раскулачивание, классовая борьба в деревне; электросварки первых строительств; зарева фашистских костров и пожар Рейхстага, Лейпцигский процесс и пламенная речь Димитрова, и вот он из обвиняемого превращается в обвинителя и, героически вырвавшись из рук врагов, приземляется на московской земле; 1934 год начинается XVII съездом партии, съездом победителей, и завершается грянувшим 1 декабря предательским выстрелом, убившим Кирова... Война с басмачами и Турксиб, события на КВЖД и строительство Комсомольска-на-Амуре. Наконец-то относительно сытые годы, и вдруг Испания и наша горячая, безотказная, всенародная причастность к ее героической борьбе с фашизмом... И одновременно с высокими порывами – горькие недоумения и глубокая тревога: совсем не все вокруг можно было понять и объяснить даже самой себе.

Каково было разобраться во всем этом смолоду, когда, помимо всего, несмотря ни на что и наперекор всему, мир все-таки и все равно прекрасен, и полон неотвратимых радостей, надежд, дружбы, любви... И как сопрячь все тревоги и сомнения с прекрасными деяниями родины, с высокими идеями, движущими ею...

В то время Москва, и прежде всего молодая Москва, моя Москва, жила событиями в Испании, город был завален апельсинами в ярких папиросных обертках – наша страна покупала их, чтобы помочь сражающейся республике, и туда, в Мадрид, в Пиренеи, отбывали наши летчики и танкисты, и мы вчетвером – Женя Долматовский, Костя Симонов, Миша Матусовский и я – писали стихотворное послание героическому испанскому народу, и я читала его на торжественном вечере, куда пришли в гости к студентам-литераторам приехавшие на несколько дней из Испании Рафаэль Альберти и Мария Тереза Леон. Очень много вокруг было увлекательных событий и живого дела, захватывающего дела. Жизнь была строительством нового общества, нового мира, и мы в это горячо верили, и мы во всем принимали непосредственное участие.

Развитие мое вширь, как мне кажется, пошло главным образом за счет того, что я смолоду очень много поездила по стране, очень много повидала и узнала. С 1934 по 1939 год я побывала: в Ленинграде и на Севере, в Карелии и на Белом море, на великих наших реках: Волге, Каме, Оке, Белой; в Средней Азии; в Киргизии, Узбекистане, в Азербайджане, Грузии, Сванетии; на Украине и в Белоруссии. Расширились рамки впечатлений и представлений, расширился круг тем.

Мне кажется, что в моей судьбе развитие вглубь вообще всегда шло за счет моей очень нелегкой жизни, в которой мне ничто не давалось просто, в которой было много суровых испытаний, лишивших меня, я думаю, внутреннего права на идиллическое восприятие действительности и сделав эту черту и в искусстве глубоко чуждой мне. И поэтому же, наверно, у меня всегда в лучшем случае улыбку вызывают всякие организационные меры, которые предпринимаются для того, чтобы «нацелить» на глубокое изучение жизни. По моему глубокому убеждению, всем нам следует не изучать жизнь, а жить, жить для людей и с людьми, горячо переживая их горести и радости, именно сопереживая, а не изучая. Изучить можно ту или иную область труда, науки, общественной жизни, и это, кстати сказать, не представляет особого труда для культурных и грамотных людей, а жизнь не изучишь, ее надо прожить, прочувствовать сердцем и кровью, только тогда о ней можно по-настоящему написать.

Я очень хорошо помню время, когда моя поэтическая судьба снова оказалась под угрозой, когда из меня во второй раз могло ничего не выйти, но совсем по другим причинам, чем вначале. На этот раз угроза исходила от обстоятельств, не зависящих от меня, от обстоятельств объективных, которые у меня на глазах безвозвратно вывели из строя немалое число молодых женщин, обладающих несомненным литературным дарованием. Я говорю о быте, власть которого над судьбой женщины недооценивать могут только люди, далеко стоящие от жизни, от ее истинной будничной сущности.

Предвоенные годы были для меня очень насыщенны. Я была секретарем комсомольской организации, депутатом райсовета Красной Пресни, я очень увлеченно жила общественно-творческой жизнью моей организации – Союза писателей, его поэтической секции. Мне это было интересно и, безусловно, полезно, и меня сейчас озадачивают молодые люди, считающие хорошим тоном надменно-скептическое отношение к общественной жизни нашего коллектива. Мне кажется, что они себя обкрадывают, что смолоду надо любить общественную работу, и тогда можно найти в ней немало ценного и увлекательного. В то же время я много писала и в течение трех лет – с 1938-го по 1940-й – у меня вышло три книги стихов: «Год рождения», «Железная дорога», «Камни и травы».

Когда в анкетах, в графе, отвечающей на вопрос об участии в Великой Отечественной войне, мне приходится либо неуверенно перечислять военные газеты, в которых я сотрудничала, либо уверенно ставить прочерк, это кажется мне глубоко формальным и несправедливым по существу. Вот тут обнаруживается одно из вопиющих противоречий между общепринятыми анкетными данными и истинной сутью моей биографии. Мне всегда хочется в этой графе писать: да, участвовала, активно и горячо, всей своей душой, с 22 июня 1941 года и до Дня Победы. Мне хочется в этой графе написать о том, что в первые дни войны меня приняли в партию, что у меня на войне погиб муж, что я изо дня в день работала не покладая рук в тяжких условиях военного времени, одна растила и вырастила двух детей – одним словом, жила так же, как миллионы других советских женщин, солдатских вдов, матерей и сирот. Свою жизнь, свою личную судьбу, схожую с судьбой многих и многих, считаю я самым прямым и непосредственным участием в войне.

Работала я с первого дня войны очень много, делала все, что могла, все, что было нужно, все, что с меня спрашивали. Стихи мои часто печатались, передавались по радио, но все они, начиная с самых прямых газетных стихов, написанных по срочному требованию в течение одной ночи, и кончая самыми сокровенными лирическими стихами, которые я тоже чаще всего печатала тогда в газетах, казались мне еще только подступами к большой работе, к моей теме, на этот раз кровно связанной с войной. Я знала, что встречу ее, эту тему, событие, которое поможет мне рассказать все, что меня переполняло, все, что я знала о жизни, о людях, о войне. Я жила и работала, без всякой суеты ожидая этой встречи, которая – я знала! – могла случиться и где-нибудь на близком подмосковном фронте, куда я выезжала по отдельным газетным заданиям, и в блокадном Ленинграде, куда меня весной сорок второго послала газета «Сталинский сокол», и в военной Москве, неповторимо прекрасной и дорогой мне навсегда. И жизнь не заставила меня долго ждать. Она состоялась, эта встреча, встреча с темой подвига, совершенного очень близким и очень понятным мне юным существом.

Когда я узнала о подвиге и гибели партизанки Тани – московской школьницы Зои Космодемьянской – из великолепного очерка П. Лидова в «Правде», я не сразу поняла, что это и есть моя тема. Это обнаружилось позднее – как насущная потребность, как безоговорочная необходимость писать именно об этом, именно в этой связи, в рассказе об этой судьбе говорить о поколении, о войне, о любви и ненависти, о грядущей победе, о прошлом и будущем. С конца зимы сорок второго года я начала тщательно готовиться к работе, собирать материалы, встречаться с теми, кто знал Зою. Мне хотелось пройти ее дорогами, прикоснуться ко всему, с чем соприкасалась она, реальнее ощутить тот мир, в котором прошло ее детство, складывался ее характер. Рассказы о Зое ее матери, ее товарищей и учителей, партизан из ее отряда, ее школьные тетради, сочинения, записные книжки – все это приоткрыло мне природу подвига, для которого у нее нашлось столько удивительной силы.

 

Из поэмы

 

(Жги меня, страдание чужое, 

стань родною мукою моей. 

Мне хотелось написать о Зое 

так, чтоб задохнуться вместе с ней. 

Мне хотелось написать про Зою, 

чтобы Зоя начала дышать, 

чтобы стала каменной и злою 

русская прославленная мать. 

Чтоб она не просто погрустила, 

уронив слезинку на ладонь. 

Ненависть – не слово, это – сила, 

бьющий безошибочно огонь. 

Чтобы эта девочка чужая 

стала дочкой тысяч матерей. 

Помните о Зое, провожая 

в путь к победе собственных детей. 

Мне хотелось написать про Зою, 

чтобы той, которая прочтет, 

показалось: тропкой снеговою 

в тыл врага сама она идет. 

Под шинелью спрятаны гранаты. 

Ей дано заданье. Все всерьез. 

Может быть, немецкие солдаты 

ей готовят пытку и допрос? 

Чтоб она у совести спросила, 

сможет ли, и поняла: «Смогу!» 

Зоя о пощаде не просила. 

Ненависть – не слово, это – сила, 

гордость и презрение к врагу. 

Ты, который встал на поле чести, 

русский воин, где бы ты ни был, 

пожалей о ней, как о невесте, 

как о той, которую любил. 

Но не только смутною слезою 

пусть затмится твой солдатский взгляд. 

Мне хотелось написать про Зою 

так, чтоб ты не знал пути назад. 

Потому что вся ее отвага, 

устремленный в будущее взгляд, – 

шаг к победе, может быть, полшага, 

но вперед, вперед, а не назад. 

Шаг к победе – это очень много. 

Оглянись, подумай в свой черед 

и ответь обдуманно и строго, 

сделал ли ты этот шаг вперед? 

Близкие, товарищи, соседи, 

все, кого проверила война, 

если б каждый сделал шаг к победе, 

как бы к нам приблизилась она! 

Нет пути назад! Вставай грозою. 

Что бы ты ни делал, ты – в бою. 

Мне хотелось написать про Зою, 

будто бы про родину свою. 

Вся в цветах, обрызганных росою, 

в ярких бликах утренних лучей... 

Мне хотелось написать про Зою 

так, чтоб задохнуться вместе с ней. 

Но когда в петле ты задыхалась, 

я веревку с горла сорвала. 

Может, я затем жива осталась, 

чтобы ты в стихах не умерла.) 

 

Работа над поэмой заняла у меня несколько месяцев ежедневного напряженного труда, и это время я вспоминаю как величайшее счастье. Стояло грозное лето сорок второго года, мы отступали на юге, приближалась битва за Сталинград; казалось, что самый воздух вокруг нас звенит от напряжения, но, раскрывая силу своей героини, отдавая поэме все свое сердце, всю свою любовь, я чувствовала, что сама становлюсь сильнее, что многому учусь у Зои, что это она помогает мне жить по-настоящему. А жить по-настоящему в те дни значило одно: горячо работать и убежденно, увлеченно верить в победу. Вера в победу не могла быть некоей абстракцией, она выражалась в работе. Моей верой в победу в самые трудные для родины дни была моя работа над поэмой о Зое.

В этой работе я впервые, пожалуй, почувствовала себя профессионалом, уверенным хозяином материала, почувствовала, что могу уже выразить стихами все, что хочу, все, что должна, и это было чудесное чувство. Но впервые в жизни я испытала и другое странное и нелегкое чувство: конец работы над поэмой я впервые в жизни не ощутила как праздник. Уже закончив поэму, я не в силах была даже перечитать ее, даже прочесть ее друзьям. Только через несколько дней, немного отдышавшись и придя в себя, я поняла, в чем дело: ведь меня же, в сущности, почти повесили…

В последние годы при переиздании «Зои» я неожиданно столкнулась с серьезными трудностями, которых никак и никогда не могла предвидеть. Немало времени и душевных сил ушло у меня на то, чтобы принять единственно возможное для меня решение: ничего в поэме не менять, никак не корректировать ее с высоты своей сегодняшней умудренности, пришедшей в итоге всенародных событий и переживаний, потрясений и прозрений последних двух с половиной десятилетий. Я печатаю поэму так, как она была написана в сорок втором году, ради исторической и душевной правды той эпохи, потому что нужно знать правду о прошлом, чтобы полной мерой понимать правду настоящего.

 

Из поэмы

 

Коптящая лампа, остывшая печка. 

Ты спишь или дремлешь, дружок? 

...Какая-то ясная-ясная речка, 

зеленый крутой бережок. 

Приплыли к Марусеньке серые гуси, 

большими крылами шумят... 

Вода достает по колено Марусе, 

но белые ноги горят... 

Вы, гуси, летите, воды не мутите, 

пускай вас домой отнесет... 

От песенки детской до пытки немецкой 

зеленая речка течет. 

Ты в ясные воды ее загляделась, 

но вдруг повалилась ничком. 

Зеленая речка твоя загорелась, 

и все загорелось кругом. 

Идите скорее ко мне на подмогу! 

Они поджигают меня. 

Трубите тревогу, трубите тревогу! 

Спасите меня от огня! 

Допрос ли проходит? Собаки ли лают? 

Все сбилось и спуталось вдруг. 

И кажется ей, будто села пылают, 

деревни пылают вокруг. 

Но в пламени этом шаги раздаются. 

Гремят над землею шаги. 

И падают наземь, и в страхе сдаются, 

и гибнут на месте враги. 

Гремят барабаны, гремят барабаны, 

труба о победе поет. 

Идут партизаны, идут партизаны, 

железное войско идет. 

Сейчас это кончится. 

            Боль прекратится. 

Недолго осталось терпеть. 

Ты скоро увидишь любимые лица, 

тебе не позволят сгореть. 

И вся твоя улица, вся твоя школа 

к тебе на подмогу спешит... 

Но это горят не окрестные села – 

избитое тело горит. 

Но то не шаги, не шаги раздаются – 

стучат топоры у ворот. 

Сосновые бревна стоят и не гнутся. 

И вот он готов, эшафот. 

* * *

 

Хриплый лай немецкого приказа – 

офицер выходит из дверей. 

Два солдата со скамьи привстали, 

и, присев на хромоногий стул, 

он спросил угрюмо: – Где ваш Сталин? 

Ты сказала: – Сталин на посту. 

Вдумайтесь, друзья, что это значит 

для нее в тот час, в тот грозный год... 

...Над землей рассвет еще плывет. 

Дымы розовеют. Это начат 

новый день сражений и работ. 

Управляясь с хитрыми станками, 

в складке губ достойно скрыв печаль, 

женщина домашними руками 

вынимает новую деталь. 

Семафоры, рельсы, полустанки, 

скрип колес по мерзлому песку. 

Бережно закутанные танки 

едут на работу под Москву. 

Просыпаются в далеком доме 

дети, потерявшие родных. 

Никого у них на свете, кроме 

родины. Она согреет их. 

Вымоет, по голове погладит, 

валенки натянет – пусть растут! – 

молока нальет, за стол посадит. 

Это значит – Сталин на посту, 

Это значит: вдоль по горизонту, 

где садится солнце в облака, 

по всему развернутому фронту 

бой ведут советские войска. 

Это значит: до сердцебиенья, 

до сухого жжения в груди 

в черные недели отступленья 

верить, что победа впереди. 

Это значит: наши самолеты 

плавно набирают высоту. 

Дымен ветер боя и работы. 

Это значит – Сталин на посту. 

Это значит: вставши по приказу, 

только бы не вскрикнуть при врагах, – 

ты идешь, не оступись ни разу, 

на почти обугленных ногах. 

* * *

 

Как морозно! Как светла дорога, 

утренняя, как твоя судьба! 

Поскорей бы! Нет, еще немного! 

Нет, еще не скоро... От порога... 

по тропинке... до того столба... 

Надо ведь еще дойти дотуда, 

этот длинный путь еще прожить... 

Может ведь еще случиться чудо. 

Где-то я читала... Может быть!.. 

Жить... Потом не жить... Что это значит? 

Видеть день... Потом не видеть дня... 

Это как? Зачем старуха плачет? 

Кто ее обидел? Жаль меня? 

Почему ей жаль меня? Не будет 

ни земли, ни боли... Слово «жить»... 

Будет свет, и снег, и эти люди. 

Будет все, как есть. Не может быть! 

Если мимо виселицы прямо 

все идти к востоку – там Москва. 

Если очень громко крикнуть: «Мама!» 

Люди смотрят. Есть еще слова... 

– Граждане, не стойте, не смотрите! 

(Я живая – голос мой звучит.) 

Убивайте их, травите, жгите! 

Я умру, но правда победит! 

Родина! Слова звучат, как будто 

это вовсе не в последний раз. 

– Всех не перевешать, много нас! 

Миллионы нас!.. – Еще минута 

– и удар наотмашь между глаз. 

Лучше бы скорей, пускай уж сразу, 

чтобы больше не коснулся враг. 

И уже без всякого приказа 

делает она последний шаг. 

Смело подымаешься сама ты. 

Шаг на ящик, к смерти и вперед. 

Вкруг тебя немецкие солдаты, 

русская деревня, твой народ. 

Вот оно! Морозно, снежно, мглисто. 

Розовые дымы... Блеск дорог... 

Родина! Тупой сапог фашиста 

выбивает ящик из-под ног. 

 

Вторая половина войны была для меня годами большой и многопольной работы: лирические стихи, пьеса «Сказка о правде», поэма «Твоя победа», замысел новой пьесы – стихотворной трагедии «Первый гром».

Поэму «Твоя победа» я писала всю вторую половину войны и закончила в канун победы. Как и «Зоя», она была продолжением жизни и судьбы моего лирического героя, на сей раз не свершившего никакого подвига, а просто живущего, думающего, страдающего, отдающего себя целиком жизни и людям и вбирающего в себя все, чем живут и дышат люди. Это очень дорогая мне вещь, очень прямая, очень моя. И мне кажется, что она нужна была людям, недаром они до сих пор помнят ее, спрашивают о ней... Так для меня завершилась война и началась жизнь в мире, победившем войну, победившем фашизм. В годы войны мы представляли себе эту жизнь радужнее, праздничнее, понятнее. Все оказалось, однако, сложнее и противоречивее, и немало трудного и сложного еще предстояло встретить, понять, пережить.

Не стоит, пожалуй, перечислять книги, которые выходили, толковать о задачах, которые я себе ставила, – всегда ли их удавалось решить? Независимо от другой работы я неизменно пишу лирические стихи, которые, очевидно, являются для меня самой органичной формой мышления, самым естественным выражением моей души. Все, чем я живу, о чем думаю, все, что тревожит и потрясает меня, – все это неизбежно поздно или рано становится стихами. Лирика – это душа моя, это я сама, какая есть. В последние годы я все больше думаю о прозе, но вплотную засесть за прозу всегда мешают все те же стихи, – постоянно кажется: что-то еще недосказано, что-то еще не отпускает, держит, не дает свободы.

Государству нашему уже более шестидесяти лет. Поколение совершивших революцию и начавших строить новую жизнь и поколение, с революцией вступившее в сознательную трудовую жизнь, уже завершают свой путь. Даже мы, те, кто долго и, казалось, навсегда были самыми молодыми, – поколение ровесников Октября, – уже зрелые, пожилые, умудренные жизненным опытом люди. Собственно, теперь мы все уже сравнялись, и уже со всех нас вместе молодежь вправе спросить и спрашивает ответа на свои раздумья. Отмахнуться от ее вопросов мы не можем и не смеем, да и зачем? Ведь, в сущности, те же вопросы мы задаем себе сами. Мы многое видели, многое знаем и помним, многое любим и бережем и берегли всегда. Мы многое и, может быть, самое драгоценное, сберегли в своей судьбе, в своей душе, в своих книгах, сберегли и не уступили никаким превратностям истории... И многое еще надо постичь. Мне бы хотелось написать о нашей юности, объяснить ее сущность и неповторимость тем, кто молод сейчас, кто судит нас с высоты своей молодости.

Это было бы более точным и ясным ответом на все их недоумения и несогласия с нами, чем умозрительные абстрактные рассуждения и праздные споры.

 

Маргарита АЛИГЕР

1960–1984 гг.

(«Советская Россия» от 8 октября 2015 г.)

 

***

Сергей Есенин: "Прошу похоронить меня рядом с другом"

 

Доцент Тольятинского университета Елена КОЙНОВА убеждена: в Александре Ширяевце поэт Сергей Есенин видел собственное альтер - эго.

 

         Имя Александра Ширяевца  (поэтический псевдоним А.В.Абрамова, 1887 -  1924, детство которого прошло в деревне Ширяево Симбирской губернии)  не слишком хорошо известно массовому читателю. Между тем, этого поэта многое  связывает с именем Сергея Есенина.  

         Два крестьянских поэта: Александр Абрамов- Ширяевец и Сергей Есенин, дружили всю свою жизнь. У Ширяевца, сына зажиточного поволжского крестьянина, жизнь была не простой: работа на писчебумажной фабрике, на телеграфе, вынужденный отъезд в предреволюционные годы  в Узбекистан и в Туркенстан "на заработки"! Его первые стихи появились в 1908 году в Ташкентской газете. Потом выходят в свет книги его стихов "Ранние сумерки" (1911), "Запевки" (1916), "Алые маки" (1917), "Красный звон" (1918). А в 1922 году Александр Васильевич приезжает в Москву и под псевдонимом "Симбирский" печатает сборники своих стихов.  

         Вскоре читателям становится известен и новый псевдоним, сросшийся с именем крестьянского поэта: Ширяевец. по названию деревушки, где он провел детство. В 1923 году публикуется поэма "Мужикослов"- та самая поэма, которую Сергей Есенин знал наизусть и прочитал по памяти перед общественностью в динь трагической гибели его друга. Творчество Александра Ширяевца год от года, по мнению критиков, лишь набирало силу, и в 1924 году, когда Александр скоропостижно ушел из жизни, предположительно,  из-за менингита, вышла книга его лучших стихов "Раздолье". Александра Ширяевца не сталь в роковом для поэтов возрасте, - ему было 37 лет.

         Поэтической доминантой Александр Ширяевца становится волжская старина. (см. сборник "Волжские песни"). Он окрашивает природу и людей в  цвета былинной и разбойной романтики. Он создает поэму "Стенька Разин", (1917) на которую Сергей Есенин отвечает поэмой "Емельян Пугачев" ( 1921).  В таком же бунтарско-романтическом свете была воспринята Ширяевцем и Октябрьская революция.

         Взаимодействие Сергея Есенина и Александра Ширяевца привлекало исследователей давно, например, у Аллы Марченко и Татьяны Савченко. Стихотворение Сергея Есенина "Мы все теперь уходим понемногу" (1924)  не могло остаться без внимания литературоведов: в рукописи оно имеет подзаголовок: "Памяти Александра Ширяевца". 

         Когда Александр Ширяевец умирает внезапно от менингита в мае 1924 года,  Есенин потрясен. Он пишет стихотворение "мы все теперь уходим понемногу", которое, возможно, является продолжением поэтической темы, заданной Ширяевцем: "пусть свалюсь в кладбищенскую яму, к берегам безвестным уплыву". 

         Духовная близость Есенина и Ширяевца, - удивительна. В этом контексте очень важна переписка двух поэтов.  Уже в первом письме Ширяевцу в Туркестан в январе 1915 года Есенин отмечает свое духовное родство с Волжским поэтом. Сергей Есенин пишет так:  "извините меня, но я вас полюбил с первого же прочитанного мною стихотворения ... А со стихами моими вы еще познакомитесь.".  Все последующие годы  Есенин живо интересовался творчеством Александра Ширияевца и поддерживал с ним переписку.

         Многие стихи своего друга Сергей Есенин знал наизусть, и читал в поэтических кругах своим  певучим голосом.  Письма Есенина из села Константиново от 24 июня 1917 года особенно свидетельствует о глубокой духовной близости Есенина и Ширяевца, об их тяготению к традиционной русской культуре, ее деревенскому укладу, народническим корням.  Характеризуя современников, Есенин пишет: "бог с ними, этими литераторами, они все ругаются да лгут  ... все эти Питерские литераторы, - все они западники. Им нужна глупая лирика, да костер Стеньки Разина". Любопытно, что воплощение народнических взглядов, русской национальной идеи, отраженных в письмах Есенина,  становится значима для Александра Ширяевца.  Дружба двух поэтов складывалась преимущественно через переписку. Это общение носит заочный характер. От первого письма до первой встречи прошло между ними шесть лет. Поэты делятся друг с другом думами о народе, обсуждают проблему поэтического мастерства.

         При всей несхожести природных дарований и  поэтических судеб, Есенина и Ширяевца роднит очень многое. Прежде всего- "народный" лейтмотив, стержень творчества. Однако, нельзя эти аналогии сводить к заимствованию художественных приемов, - эта взаимосвязь гораздо глубже и органичнее. Есенин интуитивно почувствовал духовную общность и потянулся к Ширяевцу.  Эта духовная связь усилилась после поездки Есенина в Туркестан. Об этом пишет критик Татьяна Савченко: "Личное общение с Есениным не могло пройти для Ширяевца бесследно...  Это общение давало Есенину и энергию и творческое вдохновение".

         Несомненно, что это общение много значило и для самого Есенина. В Есенинском творчестве неоднократно будут звучать Ширяевские мотивы и образы.  

         Смерть Александра Ширяевца была тяжелым ударом и для Есенина, и до конца так и не была им пережита. Вот воспоминание современника Сергея Есенина - журналиста и издателя Ивана  Старцева: "Есенин пришел ко мне с этой печальной вестью, прилег на диван  и разрыдался сквозь слезы. Боже мой! Скоро и мне собираться в дорогу!".          Вскоре после гибели друга  Есенин написал стихотворение "Мы все теперь уходим понемногу" под заголовком "памяти Ширяевца". На  похоронах Ширяевца Есенин читал наизусть всего "Мужикослова" - поэму, которая ему была очень  близка.

         Современник Сергея Есенина, В.Т.Кириллов, вспоминает: "Вскоре после смерти Ширяевца  мы сидели с Есениным в ресторане. Есенин был печален. Много говори о своей болезни. Затем прочитал два варианта стихотворения "На смерть Ширяевца".

         Вообще, в песенном творчестве Есенина и Ширяевца есть прямая перекличка. Прежде всего, это своеобразная романтика народного бунта против власти. И Ширяевец и Есеенин - крестьянские поэты. Ширяевец пишет поэму "Стенька Разин", а Есенин пишет поэму о другом народном герое-бунтаре "Емельян Пугачев". Это лейтмотив народной воли, крестьянского бунта, который значим станет и для "деревенской прозы".

         Сергея Есенина очень беспокоило отсутствие памятника на могиле Ширяевца. И он предпринял рад шагов, чтобы такой памятник появился. Он вошел в комиссию по увековечиванию памяти Ширяевца. Могила Ширяевца на Новодевиьчем кладбище в Москве  становится местом постоянных "паломнических" вылазок самого Есенина. Он среди ночи даже приезжает на могилу Ширяевца,  и подолгу сидит там.

         Многие критики отмечают, что стихотворение "Мы все теперь уходим понемногу" и стало тем самым поэтическим памятником, который Есенин оставил для своего друга. Можно увидеть ряд совпадений в метафорах и лейтмотивах у Есенина и Ширяевца.

         Обращает на себя внимание близкое отношение к жизни и смерти. Смерть у обоих поэтов вызывает чувство страха и тоски.  Сравним. У Есенина. "Перед этим сонмом уходящих я не в силах скрыть моей тоски... Перед этим сонмом уходящих я всегда испытываю дрожь". У Ширяевца. "Я тебя и люблю и боюсь. Ты идешь, разрушением вея. На тебя я сегодня  молюсь, завтра в смертной тоске холодею.".  У Есенина: "Может быть, и скоро мне в дорогу древние пожитки собирать.".  У Ширяевца "Я не знаю когда мой черед, но твой призрак всегда предо мною".

         Изображение жизни и смерти у Есенина строится на стилевом противопоставлении. Неспешная мелодика фразы сменяется быстрым, рваным  ритмом. Тональность от спокойной срывается на крик. "Милые березовые чащи! Ты, земля! И вы,  равнин пески! Перед этим сонмом уходящих я не в силах скрыть своей тоски!".  Теперь возьмем для сравнение стихотворение Ширяевца, на которое обратила внимание еще Алла Марченко, назвав его "программным" для последующего  поэтического диалога между Ширяевцем и Есениным.  ("Пусть свалюсь в кладбищенскую яму"). В этом стихотворении есть строки:"Пусть свалюсь в кладбищенскую яму,  к берегам безвестным уплыву. Но вцеплюсь звериными зубами в жизнь, в судьбу, и в солнце, и в траву. Ведь у девушек и кровь лучится, а глаза- весенний день в степи. И за этим я  -  такой плечистый, чтоб отдать свое и уступить".

         После смерти любимого друга С. Есенин неоднократно говорил: "если я умру, похороните меня рядом с Шуркой милым". Это духовное завещание было исполнено. В 1925 году Есенин был похоронен недалеко от могилы Ширяевца, пережив своего друга всего на несколько месяцев.

         Понимание земной жизни как счастья, как антитеза "церковному загробному раю"-  - мировоззренческая общность поэтов. Земная жизнь-  всегда радость, вопреки земного существования. Вот у Есенина: "И на этой земле угрюмой счастлив я, что дышал и жил... счастлив тем, что целовал я женщин,  мял цветы, валялся на траве, и зверье,  как братьев наших меньших, никогда не бил по голове". А вот берем тот же образ у Ширяевца. "Позабыть ли мертвецу шепот леса,  моря сказки,  соловья хмельной напев,  и  огненного солнца ласки, купол неба, зори дев".

         Сравнивая стилистику Есенина и Ширяевца, невозможно пройти мимо использования частицы "не" обоими поэтами. У Есенина "Знаю я, что не цветут там чащи,  не шумит лебяжьей шеей рожь..."  У Ширяевца "тяжко стать добычей тленья,  и не чувствовать, не видеть мир... не слышать пенья соловьиного в лесу".  Ярче всего триумфальная ода земной жизни звучит у Ширяевца в известном стихотворении "Земное". Вновь звучит антитеза, характерная для фольклорного мировосприятия:  "земной рай - загробное царство".

         В этом стихотворении есть строки: "Не надо лишних вертроградов. / Что мне евангельский посул? Люблю листву земного сада и жизни многоцветный гул! (...)  Земные огненные были звенят в моей крови!"

         Таким образом, страсть к земной и чувственной жизни объединила поэтов. Мы видим мировоззренческую близость у двух поэтов в одухотворении земной природы. И на стихотворение "Земное" А.Ширяевца  хочется ответить "Персидскими мотивами" С.Есенина:

         "Жить - так жить! /Любить так уж влюбляться! /В лунном золоте целуйся и гуляй! Если ж хочешь мертвым поклоняться, то живых тем сном не отравляй! "

         Удивительно, что столь остро чувствовавшие жизнь, испытывающие жажду земных радостей,  Александр Ширяевец и Сергей Есенин так мало прожили и так внезапно ушли из жизни, соответственно, в 37 и всего в 30 лет...

 

         Выступление доцента ТГУ Елены Григорьевны Койновой на "Есенинских чтениях" подготовила к печати подготовила  литературовед Анна Гаганова (Гранатова)

 

 

***

Большая судьба

 

К 80-летию Альберта Лиханова

 

Давным-давно, еще в прошлом веке, моя душа породнилась с книгами Альберта Лиханова. С тех пор прошли годы и десятилетия, но мое уважение и моя любовь к этим страницам еще сильнее выросли и окрепли. И вот сейчас я убежден, что книги Альберта Лиханова – это и есть наша русская классика, которую нужно без конца перечитывать и без которой наша жизнь уже невозможна. Да, это правда, и эту правду писатель исповедовал всю свою жизнь.

И вот сегодня у него большой юбилей, наступило время итогов. Впрочем, слово «итоги» применительно к Альберту Лиханову немного хромает – здесь уместнее другие слова и другие обозначения. Я даже на этом настаиваю, потому что жизнь таких писателей часто складывается совсем по другим правилам, чем жизнь обыкновенных людей. У обыкновенных – груз прожитых лет  приносит болезни и усталость, а порой и мучительные разочарования. У человека же, осененного Божьим даром, – наоборот, тот же груз лет  переливается в мудрость и жизнелюбие. И они-то потом и рождают те прекрасные книги, которые учат нас добру и любви, дарят нам самые высокие уроки нравственности и красоты. А потом уже красота нравственности спасает мир.

Все это неизменно приходит на ум, когда думаешь о таких писателях, как Альберт Лиханов.  

А начинал он как журналист – и это был очень искренний и правдивый, очень талантливый и целеустремленный журналист. Обычно такие впоследствии и становятся писателями – большими писателями. Так и случилось с Альбертом Лихановым, для которого журналистика стала школой жизни, своеобразным нравственным университетом, где писатель учился мастерству и умению «во всем дойти до самой сути». И самое главное – ему хотелось прочувствовать и понять кипение живой жизни и разобраться во многих современных проблемах.

Вот и получилось так: погружение с головой в большую журналистику обернулось очень скоро свиданием с большой литературой. И потому, наверное, правы те, кто считает творчество Альберта Лиханова публицистичным. Впрочем, на это однажды намекнул и сам писатель, объясняя читателям некоторые страницы своих книг. Я вспоминаю сейчас те слова: «…трудно разжигать мокрые бревна, невозможно возрождать в неверующих веру».

И все же сам писатель, не уставая, это делал – отстаивал правду, где только можно, размышляя над самыми тревожными вопросами нашей жизни, а самое главное – свой журналистский опыт переносил уже в художественную прозу.

Так родились его первые повести «Воинский эшелон», «Звезды в сентябре», «Теплый дождь», «Чистые камушки», «Да будет солнце». И чуть позже из-под пера молодого писателя появятся романы «Лабиринт» и «Мой генерал». Все эти произведения были о Детстве, об истинных ценностях на земле, среди которых – Долг, Совесть, Доброта и еще Справедливость, без которой невозможно сохранить Детство – самый главный фундамент человеческой жизни.

И снова литературные критики заговорили о публицистичности этой прозы. И в таком утверждении было много правды. Но разве «Подросток» Достоевского не публицистичен? А «Степь» Чехова? А «Последний поклон» Астафьева? Да что говорить! Порой мне кажется, что жизнь чеховского Егорушки и жизнь астафьевского Витьки из «Последнего поклона» находятся на расстоянии дыхания друг от друга, и часто эти два дыхания сливаются в одно, и тогда вместо двух мальчишек я вижу другие лица, другие глаза – это герои первых лихановских повестей. У всех у них святая и чистая душа. Она сродни чеховскому Егорушке и астафьевскому Витьке. И это правда, потому что мальчишек подняли одни и те же корни, одни и те же воды несли их по нашим русским равнинам. Этих лихановских героев можно назвать всего двумя словами: дети войны.

Да, это были солдатские дети, и они смело шли в жизни на любые испытания с высоко поднятой головой. А испытаний свалилось на них предостаточно: это и послевоенные лишения, и тяжелейшая работа рядом со взрослыми, и раннее возмужание, и ранние заботы и печали. Но это поколение выполнило свой долг и накопило свой опыт жизни.

В сущности, к этому поколению принадлежит и сам автор. И об этом нам не надо забывать. Ведь это же радость для литературы и благо, когда портрет самого писателя совпадает с портретом его поколения. Какой это дополнительный резерв для творчества! Наверное, еще и поэтому ранняя проза писателя так точна, так жизненна и гуманистична…

А потом шли годы. И они были наполнены творчеством и преклонением перед живым, образным Словом. В эти годы появились повести «Обман», «Солнечное затмение», «Голгофа», «Деревянные кони», «Музыка». Кстати, повести «Музыка», «Крутые горы» и «Деревянные кони» были объединены в одну общую книгу, которая как бы подвела итог раннему творчеству писателя. И эта книга под названием «Музыка» имела огромный читательский успех.

Среди благодарных читателей Альберта Лиханова был и я – автор этих строк. Меня привлекали, точнее, притягивали сам стиль этого писателя, его стремление отобразить живую жизнь таким же живым, первородным словом. И снова и снова я не могу обойтись без этих упоминаний о живом и чувственном слове. И это происходит потому, что страницы лихановских книг так непохожи  на многие образцы сегодняшней прозы, на творения так называемых новых писателей, где дешевый гламур соседствует с откровенной серостью и словесным штампом. Порой читаешь такое – и мучительно тоскуешь по живому слову, рожденному где-нибудь на городской улице или в сельской глубинке. Так же иногда в январскую стужу мы тоскуем о зеленой травке или земляничной поляне, или о чудо-облаке, о жаворонке, который порхает в вышине над полями. А ведь это так и есть. У нас сегодня постоянная тоска по настоящей литературе, и она становится просто невыносимой, когда к нам в руки попадают книги-поделки и однодневки, будто бы списанные с каких-то программ интернета.

Мы, конечно, знаем про эти фокусы новых писателей и все равно к ним постепенно привыкаем, смиряемся и даже потихоньку забываем, что где-то рядом, на книжных полках, стоят Распутин, Лиханов, Белов, Лихоносов. Конечно, порой это наваждение проходит, и мы открываем эти заветные книги. И сразу – сразу же как бы пробуждается наша душа, точно какой-то живительный луч прикасается к ней и ведет за собой. И так происходит всегда, потому что книги эти вечны и бессмертны. Их будут всегда читать и перечитывать, о них будут размышлять в школьных классах, а самое главное – по ним будут выстраивать свою судьбу многие наши мальчишки и девчонки. И, конечно, им особенно помогут в этом книги моего дорогого писателя Альберта Лиханова.

У этих книг завидная и славная судьба. Мне даже кажется, что такая проза напоминает большой раскидистый сад, в котором много самых ярких цветов и деревьев. И среди этого сада всегда есть что-то истинно твое – самое любимое, заветное, дорогое. И вот ты заходишь в этот сад – и сразу же каждым нервом своим, каждой своей клеточкой тянешься к заветному, самому любимому уголку. И такое у меня как у читателя случалось всегда.

К примеру, когда я был помоложе, для меня такими главными – для моего читательского сердца – были повести «Высшая мера» и «Благие намерения». Меня привлекала в них какая-то особая, исповедальная манера авторского письма и главное – мысли писателя на вечную тему отцов и детей. И эти мысли были очень просты и понятны. Они в том, что отцы и дети – это всегда сообщающиеся сосуды, когда одна душа переливается в другую, когда негорящая свеча загорается от горящей. И об этом написано так, что мы сразу же поверили писателю и согласились с ним. И все равно читали эти страницы с большой тревогой, волнением, потому что писатель уже в тысячный раз предупреждал нас, что самая замечательная на свете страна – наше Детство – может однажды погибнуть, исчезнуть, потому что вокруг много злых демонов и врагов. И писатель призывал нас: спешите на помощь детству, бейте в набат своей совести, подставляйте Детству плечо!

Эти страстные призывы, эту великую боль за Детство мы слышим и в произведениях писателя, написанных в более позднее время. Я имею в виду его романы «Мужская школа», «Сломанная кукла», «Невинные тайны», «Никто». О каждом из романов можно написать специальное исследование – и многое, очень многое уже написано. Но главные оценки, мне кажется, еще впереди.

Я же сейчас скажу только об одном: в этих произведениях, кроме темы, связанной с Детством, отчетливо проступает, даже живет, мечта об идеальном русском человеке. Писатель стремится вылепить такой портрет или хотя бы наметить некоторые штрихи. И многое ему удается, а многое преподносится читателю как бы в форме мечты. Впрочем, слово «мечта» слишком спокойное, умиротворенное. Да и сам мир таких писателей, как Альберт Лиханов или упомянутый выше Виктор Астафьев, все-таки существует в другом микрокосмосе, часто недоступном простому, невооруженному взгляду.

И все же рискну сравнить судьбу подобных людей с гигантским генератором, постоянно вырабатывающим Любовь, Сострадание и, конечно, Самопожертвование во имя всех своих близких.

Я думаю, что все это и есть наши национальные знаки, наша православная сущность, наши вековые привычки. Но вечен ли этот животворный генератор, бессмертен ли?

И вопрос этот, к сожалению, не праздный. Ведь уже сегодня многие эти знаки напоминают шагреневую кожу или рыхлый весенний ледок, убывающий на глазах, ненадежный.

Так что же делать? Ответ снова очень прост и бесхитростен. И мы находим его опять в книгах самого Альберта Лиханова. Да, находим и стремимся понять. Наш писатель постоянно говорит нам, что все мы в этом житейском мире сидим в одной лодке – и дети, и взрослые. И если начинается шторм, приходит беда, то страдают одинаково и те, и другие. А если случается радость, то она тоже на всех одна – и для десятилетнего мальчишки, и для убеленного сединами человека. А главная радость в жизни – это все-таки Детство.

«Без детства холодно на душе», – сказал однажды писатель. И потом долгое время я повторял эти слова Альберта Лиханова как заклинание. Да, повторял и снова к ним возвращался, потому что прав писатель: без детства – этой удивительной поры первых тайн и признаний, первых счастливых снов и таких же счастливых пробуждений, когда сама жизнь похожа на чистый-чистый снежок, предзимок, – без всего этого невозможно быть человеком.

Обо всем этом я подумал с какой-то особенной силой, когда недавно прочитал, а потом перечитал заново романы «Слетки» и «Непрощенная». Для меня это было волнующее чтение, потому что романы эти пронзительно русские, написанные трепетно, нежно, исповедально. Скажу больше: эта проза напомнила мне какой-то поразительный драгоценный кристалл, в котором отразились, как в зеркале, многие приметы нашего национального духа, нашей христианской морали. И кристалл этот совершенно живой и подвижный, обладающий совершенным матовым светом. И свет этот наполняет наше сердце добротой и любовью, делает его мудрее. А мудрое сердце все теперь слышит и понимает. Ему не нужно никаких камертонов – оно само теперь камертон. С этим нельзя не согласиться.

И все же бывает и так, что писатель набрал уже свою лучшую форму, написал самые главные книги, а перо его по-прежнему не знает покоя, не иссякает, не выдыхается, а наоборот, снова и снова прикасается к самым жгучим проблемам сегодняшней жизни. Очень суровой, жестокой жизни. Именно об этом одно из последних произведений писателя – повесть «Эх вы!..» Читать эти страницы очень тяжело, даже страшно, потому что в сегодняшней России многое потеряно, многое разорено и погублено. Вот об этом и рассказывает новая повесть Альберта Лиханова. Читая ее, поражаешься мужеству, честности и личной ответственности писателя за все, что творится с Родиной.

Но при этом он все-таки оптимист. И выход из нынешних бед и проблем он видит и знает. И он стремится свое видение донести до нас.

А сейчас мне хочется привести выдержку из одного интервью писателя, где он вспоминает годы своего военного детства:

«Тогда во многом было суровее, тяжелее, чем сейчас… Но при всем том у нас была величайшая надежда. Мы жили с крыльями за плечами! С вдохновением! Мы ходили голодными, но чувствовали себя гражданами своей страны, и эта страна наша тогдашняя нас не бросила… Так вот, хочется мне, чтобы наше русское, Российское государство все безмерно ценное, что было, восстановило. Потому что без вдохновения трудно жить».

Замечательные слова! И мы с ними согласны. Только добавим к этому, что невозможно жить и без наших честных, мужественных и правдивых книг, которые написали наши русские писатели-патриоты, среди которых Альберт Анатольевич Лиханов – лауреат многих отечественных и международных премий, председатель Российского детского фонда, лауреат Государственной премии России и премии Ленинского комсомола, кавалер многих и многих самых высоких наград. А среди них самая большая награда – наша читательская любовь – любовь миллионов…

 

Виктор ПОТАНИН,

лауреат премии имени Ленинского комсомола и литературных премий имени Бунина, Шукшина, А. Грина и др.

г. Курган

 

(«Советская Россия» от 12.09.2015)

***

ТРОПА ВОЛОШИНА

Образ "Бегущей по волнам" Александру Грину подарил Волошин?

 

23  ( 11) августа- день рождения А.Грина

17 августа- именины М.Волошина

 

            Домик у моря, - образ почти мистического магнетизма. Встречать солнце, которое из красного апельсина, бултыхающегося на кромке горизонта,  на твоих глазах превращается в триумфально восходящий золотой шар,  - символ счастья, едва ли не шаблон мечты.

            Энергетика рассвета над морем призывает нас мечту сделать реальностью. Некоторые находят в себе решимость переехать на побережье всерьез и надолго. Но их ожидает всего лишь солнечный грустный закат....

            Александр Грин, художник - маринист в прозе. Родившийся в Вятке, испытавший тяготы ссылки в Архангельской Пинеге, и перебравшийся жить в Феодосию.

            Максимилиан Волошин, поэт, переводчик, художник и философ, поселившийся, благодаря усилиям своей матери, в Коктебеле.

            По соседству.

            Они дружили. Туристам и сейчас показывают "Тропу Грина", - по ней Александр Грин совершал путешествие из Феодосии в Коктебель. Пройти по этой дороге под палящим солнцем, - своеобразный паломнический подвиг.

            И не Волошин ли вдохновил Грина на подобные прогулки?

            Максимилиан Волошин ценил пешие путешествия, зная, что в такие моменты к человеку приходит переосмысление жизненного опыта, новый взгляд на привычные события и ценности. Пешком в ранней юности Максимилиан Волошин обошел всю Европу, недаром, скульптор, создавший памятник выдающегося поэта в Коктебеле, изобразил Волошина с  посохом и котомкой за плечами. Поклонники творчества Волошина также приходят в Коктебель, с рюкзачками, увешанные здоровенными холщовыми сумками. В их головах также бродит "ветер странствий". Но... Как подметил еще  И.Крылов в известной басне, "но если голова пуста, то голове ума не придадут места".

            От стиля мышления, от ценностных установок человека даже такая жизнерадостная мечта, как образ "домика у моря" способна приобретать совершенно разное наполнение.

            Ибо мысль - материальна.

            Александр Грин и Максимилиан Волошин. Две стороны одной медали в своем отношении к миру и людям. Несмотря на свою дружбу,- во многом противоположности. При всех романтических устремлениях, и поэтичности души, у Грина и Волошина была огромная разница в самом главном, -  отношении к миру. В понимании места человека в мире и во вселенной. Это и определило  весь жизненный пусть художников: трагичный - у Грина, жизнеутверждающий  - у Волошина.

            И Волошин и Грин были романтики, любили "закат лета", - звездопадный  август. Родившись в мае, Волошин почему-то предпочитал праздновать не свой день рождения, а именины - в августе, практически, в один день с днем рождения Александра Грина. Оба ушли из жизни в достаточно раннем возрасте, всего в пятьдесят с небольшим лет. Однако, качественно это были совершенно разные судьбы. Разное миропонимание.

            Александр Грин, унаследовал от своего отца, дворянина Степана Гриневского импульсивны характер непримиримого борца с окружающим миром. История борьбы с миром - феномен фамильный, и начинается еще когда бунтовщик Степан Гриневский попадает за свою "подпольную деятельность" против действующей власти в сибирскую Колывань (впоследствии переведен в Вятку, где и родился будущий писатель Александр)

            Александр видимо, хотел, чтобы реальный  мир полностью соответствовал его внутреннему миру. Надо ли уточнять, что подобное невозможно? Перепробовав множество специальностей,  в том числе, и профессию матроса, которая в реальности оказалась невыносимо тяжелой и грязной, Александр Грин  начинает создавать свой внутренний мир - морских странствий, вымышленную идеальную страну "Гринландию", не существующую на карте. Он поселяется в этом мире, как в комфортной и спасительной для своей противоречивой души, бухте. Проблема, остается, правда, с телом: его требуется кормить, поддерживать биохимию биологических процессов. Отцовские деньги быстро заканчиваются, а самостоятельно заработать на хлеб Александр не может и не хочет, то ему "пошлость провинциального городишки" мешает (как будто, для других людей -  реальность приобретает иные очертания), то - нежелание браться за прозаический  и ремесленнический труд, то собственная необщительность, детская романтичная аутичность.

            Мир реального морского дела, далек от "Гринландии", тяжесть моряцкого труда не позволяет изнеженной душе А.Грина творить реалистичную моряцкую прозу,  подобно В.Конецкому.  Это М.Волошин не брезгует драить палубы кораблей, заходящих в Крым, в обмен на чудесные перламутровые раковины, которыми хвастаются моряки, работающие на этих кораблях. Для А.Грина - мариниста подобная грязная работа на судне - нонсенс. Его рабочий инструмент - не руки, а воображение.

            Александр Грин по -детски наивно ждет, когда же мир изменится, и станет соответствовать тому внутреннему идеальному образу "домика у моря" , что он создал в своем воображении. Этого,  разумеется, не происходит.

            Помните, как в песне-шлягере:"Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас...". 

            Иное отношение к жизни у Максимилиана Волошина. Он не удаляется в воображаемый мир, а пытается постичь мироустройство реальности. Ради этого он изучает философию и историю религии разных народов, от  православия до буддизма, и "берет на заметку" конфуцианский принцип: каждый человек - хозяин своей судьбы, каждый выбирает и самостоятельно выстраивает  свой Дао, - жизненный путь. Потому вся мера ответственности  за судьбу  и качество жизни лежит на самом человеке, а не на Боге. Не православное "на воле воля божья", а буддийское "предъявляй претензии прежде всего к самому себе",  - становится жизненным кредо Волошина. Он - не просто  хозяин своей судьбы, он - творец судьбы собственной, создатель реального жизненного пространства, притягивающего единомышленников. Грин - бежит от жизни.

            Максимилиан Волошин  -  наслаждается игрой в жизнь. 

            Трагедия Грина - в нежелании "вписаться в реальность".  Творчество приобрело для него форму эскапизма, и если бы не его безусловно, талантливые "Алые паруса",  и "Бегущая по волнам", то Грина, можно было бы, пожалуй, назвать неудачником. Ведь всю свою жизнь он прожил в крайней нужде, не брезгуя деньгами от друзей.

            Неудивительно, что не смотря на два  официальных брака,  детей у Грина не было. Женщина интуитивно избегает рождать ребенка от мужчины, который не способен стать добытчиком и кормильцем семьи. Это - инстинкт, так заведено даже у животных. А роль добытчика и покровителя, защитника и кормильца была явно не для Грина, - попытка настрелять  в Крыму перепелов из лука себе на прокорм в исполнении сорокалетнего мужчины выглядит по-детски наивно.

            Последние дни жизни Грина, поражают его феноменальной "любовью" к теще Ольге Александровне Мироновой, (его кормила мать неработающей второй жены, Нины Николаевны) а также "саркастичной оригинальностью мышления" (достаточно вспомнить знаменитую телеграмму, отправленную из Старого Крыма  самим Александром Степановичем в Москву, в Союз писателей: "пришлите двести рублей на похороны Грина". 

            Александр Грин создает сказку внутри себя, Волошин - сказку наяву, в этом их ключевая разница. И поэтому Грин ходит пешком к Волошину, а не наоборот. Волошин  магнетически притягивает своей энергетикой, и Грин охотно эту энергетику потребляет: так ученик относится к своему сэнсэю.

            Волошин создал микрокосмос, который можно потрогать, пощупать, подышать его воздухом, подержать в руках. Волошин решается стать добрым сказочником, сочетая реальность и вымысел, и заставляя  свою мысль материализоваться. Помните, как  Волошин познакомил Марину Цветаеву и Сергея Эфрон? Ведь это была сказка, созданная Волошиным наяву! Но для этого надо было очень тонко чувствовать души других людей и уметь брать на себя ответственность за чужие судьбы.

            Напомню вкратце. Зная о приезде в Коктебель Марины и Сергея, Волошин интуитивно почувствовал их внутреннее родство. Он решил их познакомить, но так, чтобы это знакомство стало знаковым событием для обоих. Волошин рассказывает Марине о мистике природного камня, он и сам почти верит в таинственную силу минералов, ведь, по его словам "камень символизирует вечность". На Коктебельском пляже, у подножья потухшего вулкана Кара Даг в те годы можно отыскать настоящие сокровища: халцедоны и сердолики, аметисты и розовые кварцы, полевой шпат, хризопраз  и горный хрусталь. "Загадай, -  предлагает Волошин поэтессе Марине Цветаевой, - какой-нибудь камень. И если человек, с которым ты увидишься, именно его отыщет на волшебном пляже Коктебеля и тебе преподнесет, то, быть может, это твоя судьба". Сергей Эфрон неожиданно находит на Коктебельском пляже и дарит Марине Цветаевой сердоликовую бусину.  Этот маленький камушек цвета спелого персика Марина хранила в особой шкатулке всю свою жизнь. Откуда же на пляже появился не просто желто-розовый обломок сердолика - камня любви,  - а целая  бусина? История умалчивает. Но мы чувствуем, как в те мгновения весело усмехался всем своим существом добрый волшебник Максимилиан Волошин.

            В этом-то и состояло ключевое отличие Грина от Волошина: один творит реальность, другой - ее избегает. Один - создает свой объективно существующий мир, другой старается спастись от существующего мира, замкнувшись  в собственной голове. Безусловно, Грин, как прозаик, талантлив, "Бегущая по волнам", может служить образцом совершеннейшей по  драматургии, романной структуры: ни убавить ни прибавить. Великолепные типажи и  характеры, сочный полный объемных образов, яркий лейтмотив. И это- всего за полтора года работы!

            Не странно  ли на фоне  "Бегущей", что Грина именуют "детским писателем"? Почему так?   

            Полагаю, причина тому, - специфика "Гринландии", внутреннего мира страны, придуманной Александром Гриневским. Его традиционно называют романтиком-фантастом. на мой взгляд, это не вполне точно. Александр Грин - , это писатель, работавший в жанре фэнтази.

            Если для фантастики характерна пародия на реальность, и фантастика всегда апеллирует к материалу реальности (вспомним: "Трудно быть Богом" А и Б.Стругацких, "Солярис" С.Лемма,  "Час быка" И.Ефремова, "Подводные земледельцы" А.Беляева, "Земля Санникова"В. Обручева), то в  жанре "фэнтази" реальности нет! Даже как "фактуры", как "материала", который писатель перерабатывает в художественный образ.  На чем же, в таком случае, базируется воображение творца? На собственных ощущениях, на вымысле, целиком и полностью рожденном в его голове? Все не так просто. Для того, чтобы книга была прочитана, и если не понята, то хотя бы прочувствована читателем, художественный образ должен быть хотя бы отчасти знакомым. Именно поэтому в основе жанра фэнтази -  фольклорная мифология. Сказочные образы, передающиеся в легендах и сказаниях из поколения в поколениях. Жанр фэнтази, в терминологии  психологов, основан на "коллективном бессознательном", на психологических архетипах, отражающих борьбу добра со злом, и такую сюжетную линию, когда читатель может идентифицировать себя с главным героем, - спасателем  человечества, и победителем "темных сил".  Ради чего совершает путешествие из одного мира в другой персонаж жанра фантастики?  С определенной целью. Чтобы получить какую-то новую информацию (И.Ефремов, "Сердце Змеи", В.Обручев, "Земля Санникова", "Плутония", С. Лем, "Солярис"),  или чтобы как-то повлиять на происходящее в своей собственной "планете" (И.Ефремов, "Час быка", А.Толстой "Аэлита", А и Б.Стругацие, "Трудно быть богом"  и.т.п). А вот у персонажей жанра фэнтази глобальной цели путешествия нет. И уж тем более они далеки от философского пути Дао, поиска  личной Шамбалы, (т.е. "перевала Будды", как это слово расшифровал в "Лезвии бритвы" И.Ефремов),  словами тибетских монахов: "помни свой путь, и то, что надо сделать на этом пути! Помни и не забывай мелочей, поторапливайся, не делай пауз и не останавливайся!". Нет, персонажи жанра фэнтази  путешествуют из одного мира в другой  просто адреналина ради от приключений. ("Хоббиты" и героя "Властелина колец" Толкиена). Это игра ради самой  игры. Так заведено у детей. Ведь в игре нет иной цели, как нас уверяют корифеи детской психологии,  иной, кроме как самого процесса игры. 

            Чувствуете? Фэнтази - детский жанр. Фантастика - жанр взрослый.

            Чего ради Гарлей решается отправиться в морское путешествие на "Бегущей"?  У него нет в этом путешествие какой либо особой цели, просто мистика названия корабля всецело поглощает его внимание...

            Таким образом, Александр Грин, работает в жанре, восприятие которого просто и понятно мироощущения ребенка. Ведь дети чувствуют книгу скорее эмоционально, нежели интеллектуально: чтение приключенческих книг захватывает, подобно игре.

            Для этого идеальны фольклорные архетипы: именно поэтому дети так любят сказки.  Этот принцип - "мыслить архетипичными категориями" был для Грина характерен как и  для писателя, так и для личности. Он не разделял роли "жить писателем" или "работать писателем". В этом - его трагедия. Ведь нельзя превратить реальность в тот мир,  что ты создаешь в своем воображении! Совсем иначе действовал Максимилиан Волошин, он сочетал разные жизненные роли, от "работать поэтом" и "работать художником" до "помогать делу спасения русского народа в годы гражданской войны" (Он прятал в своем доме- корабле  "белых" от "красных" а "красных" от "белых", почти цитируя литературное кредо М.Булгакова, Л.Пастернака и М.Цветаеву, что "народ - един,  и надо быть там, где мой народ").

            Революционера и политического деятеля из А.Грина не вышло, ибо весь его "бунт" против действующей власти шел не от несогласия с реальной политикой, а от внутренней борьбы  в душе А.Грина самого с собой. Гармонию и самореализацию он нашел в лишь в мире литературных образов, детско-юношеских сказовых архетипов.

            Этот мир разделяли разве что его ручной ястреб Гуль, с которым он бродил по Феодосии, да еще возможно, несколько близких людей. Внутренне Грин был крайне одинок. Он не мог наладить диалога ни с реальностью, ни с людьми, даже теми, кто от души протягивали к нему руки помощи и дружбы: от А.Горького и К.Паустовского до М.Кольцова и В.Каверина. В этом -  трагедия выдающегося  прозаика- "мариниста".

            Об А.Грине принято говорить (особенно в наших либеральных газетах), что дескать, он "не принимал  советскую реальность", и именно потому был страшно одинок. Этот миф подхватила династия Солженицыных, которая помогла воссоздать вместе с актером В.Золотухиным музей А.Грина на Галерейной улице в Феодосии. Якобы советские критики и цензура сделали выдающегося писателя своего времени -  изгоем. Иногда даже приводится аргумент: писательница Лидия Сейфуллина, автор повести "Виринея" (о судьбе революционерки) на одном из заседаний Союза писателей называет Александра Грина "идеологическим врагом" советской власти и предлагает ограничить его публикации выходом одного наименования в год. Однако, за этим выступлением угадывается обычная людская зависть: ничего значительного после "Виринеи" Сейфуллина так и не создала, целиком ударившись в политическую "подковерную борьбу", и даже М.Горький в "Неизаданной переписке" упрекает Сейфуллину, - "чертову куклу, татарку с глазами, как шарикоподшипники",  в творческой бесплодности. Упрекает в том, что вместо того, чтобы писать кляузы и доносы, тратить драгоценные часы своей жизни на травлю талантливых писателей, коллег по перу, следовало бы попытаться самой  написать роман или хотя бы повесть.

            Другими словами, если у А.Грина были недруги ( а у кого из талантливых людей их нет?), то были и весьма влиятельные покровители. И "главный идеолог" советской литературы, - Максим Горький едва ли не первый протянул руку помощи Грину. Когда А.Грин в 1919 году слег,  тяжело больной тифом, и попал в "Боткинские бараки", именно М.Горький посылал ему лекарства, мед, чай, питание.

            Именно благодаря Горькому Грин сумел поселиться в писательском доме на Невском проспекте в Петербурге и получать "писательский паек". Именно там (а не в Крыму, как твердит народная молва!) Грин создает свой шедевр - "Алые паруса".

            Соседями Грина в "доме творчества" за номером пятнадцать, на Невском проспекте оказываются наиболее яркие и значительные писателя для своего времени: В.Каверин, Н.Гумилев, О.Мандельштам.  Однако, Грин ни с кем не общается, почти не разговаривает с "собратьями по цеху".  Он не нуждается в друзьях, единомышленниках. Ему достаточно внутреннего вымышленного сказочного мира.

            Он знаком с Валерием Брюсовым и с Леонидом Андреевым, с Михаилом Кузьминым и с Алексеем Толстым. Однако, наиболее близок ему  как товарищ по перу Александр Куприн, - благодаря А.Куприну романтик Грин печатается в  престижных литературных журналах, по два десятка рассказов ежегодно. Куприн организует А.Грину трехтомник сочинений. Однако, не имея в своей жизни долгосрочной цели, и "живя одним днем", он все свои гонорары с легкостью тратил на алкоголь и игорные дома. Выход трехтомника совпал с разводом: в 1913 году Вера Павловна решается уйти от мужа. Его жизнь подобна игре парусника с ветром, который, старается наполнить свои паруса сильным  ветром, и лететь по волнам туда, куда ветер дует, не задумываясь о цели странствия... Она вторично выходит замуж за  видного ученого...

            Имея реальную возможность приобрести достаточно прочное место в писательской элите своей эпохи, А.Грин выбирает одиночество. Так сказывается его природа, - о которой еще много лет назад, во время ареста юного бунтаря - эсера Александра Гриневского с последующей его ссылкой в  архангельскую Пинегу, полиция  зафиксировала: "натура замкнутая, озлобленная, импульсивная, готовая на все, даже с высоким риском для своей жизни".

            Психологическая характеристика, данная юному А.Грину - довольно точная. Заметим, такова его натура буквально с раннего детства. В реальном училище он признан самым "неуправляемым" учеником, и в десятилетнем возрасте исключен из реального училища города Вятка за свой  "дикий" характер. На "неуправляемость психики" А.Грина будет жаловаться и Вера Абрамова, - его первая жена, в конце концов не выдержавшая его многочисленных кутежей, загулов  и скандалов.

            Однако, в жизни любого мужчины способна найтись женщина, которая без мужчины себя чувствует ущербно, как бы не человеком, а некой половинкой от человека. и для нее даже мужчина- пьяница, психопат и нищий  рядом лучше, чем никакого мужчины вовсе. Такой была вторая жена писателя - безработная и голодающая  медсестра-неудачница Нина Николаевна Миронова.

            К слову, второй женой Максимилиана Волошина также стала медик, - Мария Заболоцкая, - женщина, увлеченная профессией врача: охотно "для самообразования" слушала лекции  физиолога Ивана Павлова, когда появилась такая возможность, активная, побывавшая на фронте гражданской войны, она заведовала амбулаторией в Крыму... 

            Каждый из творцов лелеял мечту, что "после него" жена сумеет  превратить его дом в музей. Нина Миронова не смогла: современные музеи А.Грина в Крыму - абсолютный новодел. Марине же Заболоцкой же это удалось: коктебельский "дом-корабль" едва ли не единственное здание, не тронутое в годы Отечественной войны немцами.

            В те годы, Грин был не доволен царской властью, и боролся (сын дворянина!) с самодержавием и монархией. Наступили годы советской власти, - но и они Грину пришлись не по нутру. так с кем боролся, быть может, сам с собой? Не внутренние ли противоречия и желчность души в итоге привели его к регулярному стакану с алкоголем,  и стали причиной постепенно разъедающего его тело, раковых клеток?

            Кто же А.Грина сделал в советские годы "изгоем"? Критика, цензура, писательская "тусовка"? Никто, - кроме его собственной жизненной установки, отношения к миру и к людям.

            Такой пример. В конце 20-х годов XX столетия тогдашнему редактору журнала "Огонек" Михаилу Кольцову пришла  в голову ортодоксальная мысль. Впрочем, вполне отвечающая "трендам" (как сейчас бы сказали) своей эпохи, и, в частности, идее о "литературном творчестве как едином писательском цехе".  Михаил Кольцов решается поставить на страницах "Огонька" эксперимент: он собирается предоставить журнал как некую "публичную площадку" для коллективного писательского творчества. Пусть лучшие  из лучших советских писателей пишут друг за дружкой роман, придумывая своих героев и развивая уже существующие сюжетные линии.

            Так появился знаменитый экспериментальный роман "Большие пожары", который друг за другом, по очереди, писали двадцать пять  лучших советских писателей. Каждый должен был, логически развивая сюжет своих предшественников, предложить в "Огонек" новую главу романа.

            Вопрос на засыпку.  Кому предложили "открыть" этот эксперимент в "Огоньке", стать первой ласточкой, задать тон всему последующему сюжету? Кому доверили обозначить ключевой конфликт "романа в газете" и придумать ведущих персонажей? Кому же журналисты "Огонька", т.е. представители официальной власти, доверили эту ответственную миссию?

            Александру Грину.

            Именно  Грину Кольцов пишет об идее "журнального романа" письмо в Феодосию, и Грин высылает в ответ первую главу детектива о невиданного размера и красоты бабочке, после появления которой в домах вспыхивают пожары...

            Максим Горький, видя талант и, одновременно, тяжелое материальное положение А.Грина, предлагает писателю поучаствовать в серии "История фабрик и заводов", - это гарантированный заработок. Однако, Грин отказывается (Заметим: сам М.Горький прекрасно осознает, что эта серия имеет скорее социальную задачу, нежели литературно-художественную).

            Александр Грин замечен и высоко оценен своими современниками. Зная, что он нуждается в деньгах, журналисты и писатели "Гудка" предлагают ему подзаработать на командировочных репортажах. В  газете железнодорожников ("Гудок") как мы помним, не брезговали работать самые яркие писатели  и поэты своего времени- М.Булгаков, Ю.Олеша, И.Ильф, Е.Петров (Катаев), В.Катаев, К.Паустовский, Э.Багрицкий. Многие из  них также ради денег (да и жизненного опыта, как К.Паустовский, создавший затем на материале прожитого шеститомную летопись эпохи "Повесть о жизни"),  работали  и в  газете советского мореходства - "Моряк" и в других "репортерских форматах".

            О том, как романтик Александр Грин появился в прокуренной журналисткой комнатенке "Гудка", готовящей фельетонную "Четвертую полосу"  красноречиво вспоминают и в повести "Алмазный мой венец" Валентин Катаев и в хроникальной повести "Время больших ожиданий" ("Повесть о жизни") Константин Паустовский. Оба писателя сходятся в одном: Грин не только не мог, но и не хотел "вписываться" в реальный мир. Он предпочитал перебиваться непредсказуемыми гонорарами.

            Коллеги по перу ему предложили командировки и надежный заработок  репортера - он отказался. Даже брат Валентина Катаева, Евгений, работавший в уголовном розыске, поняв, что журналистика - куда как более надежный и спокойный хлеб, чем дело сыщика, взялся, при содействии Валентина, за перо. Там же, в "Гудке" Евгений Петров-Катаев нашел и своего будущего соавтора, бывшего Одесского электромонтера Илью Ильфа. А что же Александр Грин? Предпочел уехать обратно в Крым, грезить о бригантинах под алыми парусами, голодать и стрелять из лука перепелов. Кто его отправил туда? Никто. Сам так захотел.

            В Феодосии Грин поселяется на улице Галерейная, прямиком ведущей к набережной. Инициатором переезда в Крым из Петербурга была его вторая жена, Нина Николаевна, она надеялась, что Крым спасет Грина от пьяных петербургских кутежей. Для этого Нина Николаевна имитировала мнимые болезни, убеждала мужа "пожалеть ее". Ведь собственно, жалость и сблизила их при знакомстве. Напомним. В 1921 году А.Грин познакомился с бедной медсестрой, которая пыталась работать в газете, но из этого не выходило ничего путного: она продавала вещи, чтобы купить себе пропитание. Это стало началом романа А.Грин и его будущей жены, с которой они провели вместе остаток жизни.  .

            Нина Миронова была полной противоположностью первой жены А.Грина - умной, решительной и волевой  Веры Абрамовой, которая "вытащила Грина с каторги". Веру Павловну А.Грин искренне любил и на своем первом трехтомнике сочинений, который ему в 1913- 1915 годах организовал А.Куприн, сделал надпись "Моему единственному другу - Вере Павловне". С ее портретом, равно как и с портретом отца А.Грин не расставался всю жизнь. К этому портрету Нина Грин испытывала вспышки ревности, он путешествовал с квартиры на квартиру вместе со скарбом писателя - Нина требовала его убрать  с глаз долой.

            Но.... сильная женщина была не пара этому романтику, не способному идти по жизни просто и уверенно, как тяжелый ледокол или военный крейсер.  А.Грин прожил жизнь легким парусником...

            В Феодосии Грин поселяется с Ниной Николаевной и ее мамой в 1924 году и продолжает работать над своими произведениями, но триумфальнее "Алых парусов"(1923, в рабочей версии "Красные паруса")  оказывается лишь  роман "Бегущая по волнам" (1926).

            Грин- создатель двух бессмертных женских образов, девочки Ассоль и женщины-призрака Фрэзи Грант. Если внимательно  изучить литературный портрет каждой из обладательниц художественного образа, созданного пером  А.Грина, то станет очевидна простая мысль: противоречивые, злобно-мстительные женские образы А.Грин берет из реальности. (Например, женские образы "Блистающего мира"). Идеальные женские образы, подобные Фрэзи Грант,  он черпает из моряцкого фольклора.

            На могиле Грина в Старом Крыму установлен памятник Фрэзи Грант - Бегущей по волнам, покровительниц моряков, спасающих их в минуты штормов. Но мог ли А.Грин придумать такой образ самостоятельно?  Ведь по сути, Фрэзи Грант - это символ сильной женщины, покровительницы мужчин, попавших в мышеловку страха, а с такими женщинами (вспомним брак с Верой Абрамовой) у А.Грина отношения не ладились...

 

    "- Что вы теперь чувствуете, Гарвей?

    - Вы меня знаете?

    - Я знаю, как вас зовут; скажу вам и свое имя: Фрези Грант.

    - Скорее мне следовало бы  спросить вас, - сказал  я, снова  удивясь ее спокойному  тону, -  да, именно  спросить, как  чувствуете себя вы  -  после своего  отчаянного поступка, бросившего нас  лицом к  лицу в  этой проклятой шлюпке посреди океана? Я был потрясен; теперь я, к этому, еще оглушен. Я вас не  видел на корабле.  Позволительно  ли  мне  думать,  что  вас  удерживали насильно?

    -  Насильно?! - сказала она, тихо и лукаво смеясь. -  О нет, нет! Никто никогда  не  мог удержать меня насильно,  где бы то  ни  было. (...)

    - Я не могу знать что-нибудь о вас против вашей воли. Если вы захотите, вы мне расскажете.

    - О, это неизбежно, Гарвей. Но только подождем. Хорошо?

    Предполагая, что  она взволнована,  хотя удивительно владеет  собой,  я спросил,  не  выпьет  ли она  немного  вина, которое у меня было в баулах. - чтобы укрепить нервы.

    - Нет, - сказала она. - Я не нуждаюсь в этом. Но вы, конечно, хотели бы увидеть, кто эта, непрошеная, сидит с вами. Здесь есть фонарь. (...)

    Тени, колеблясь, перебежали в  лодке.  Тогда Фрези  Грант захлопнула  крышку фонаря, поставила его между нами и  сбросила покрывало. Я никогда не забуду ее - такой, как видел теперь.

    Вокруг неба  стоял отсвет,  теряясь  среди  перекатов волн.  Правильное, почти круглое лицо с красивой, нежной улыбкой было полно прелестной, нервной игры, выражавшей  в данный  момент,  что  она забавляется  моим возрастающим изумлением.  Но  в ее черных глазах  стояла неподвижная  точка;  глаза, если присмотреться к  ним, вносили впечатление  грозного и томительного упорства; необъяснимую  сжатость,  молчание, -  большее,  чем молчание  сжатых  губ. В черных её волосах  блестел жемчуг гребней. (...)

    Вдруг меня охватил страх;  он рванул  и исчез.

    -  Не бойтесь, - сказала  она. Голос ее изменился, он стал мне знаком, и я вспомнил, когда я  слышал его. (...) - Я была  с вами  потому, чтобы вам не было  жутко и одиноко."

 

            И как тут вновь не обратиться к биографии  А.Грина, и к  той тропе, по которой он ходил к мыслителю и философу М.Волошину. Насколько бы ни был популярен в годы советской  пропаганды образ девочки-подростка, верящей в свою мечту по имени Ассоль, но образ Фрэзи Грант гораздо мощнее и многомернее.

             В этой покровительнице моряков есть что-то и о скандинавских валькирий, покровительствующих воинам, и от бесстрашных древнегреческих амазонок. Женщина- миф, женщина- призрак, покровительствующая мужчинам (даже таким сильным как моряки) помогающая им выкарабкаться из беды в момент кораблекрушения или шторма, - образ, явно фольклорный, мифический, далекий от психологии и мировоззрения самого Грина.

            Каким же образом Грин сумел создать женский образ, совершенно не соответствующий собственной  психологии? Озвучим свою версию.

            Возможно, что дело обстояло так. Однажды Грин пришел по "тропе паломника" в домик Волошина в Коктебеле. Заметим, Волошин обустроил свой дом на побережье как многопалубный  корабль. Поскольку Волошин был не только поэт и критик, но еще и любил работать руками ( этим он выгодно отличался от своих безруких братьев по перу), в его мастерской всегда обнаруживались груды всяческого подсобного материала. Перламутровые раковины и полудрагоценные минералы: кварцы, сердолики, халцедоны, которыми он инкрустировал собственноручно сделанные табуретки (известно что Волошин для своего друга Алексея Толстого даже сделал конторку, чтобы Толстой у него будучи в гостях, мог работать, -  писатель привык работать  стоя). Разноцветные минералы, которые Волошин  растирал в порошок, считая что художник должен собственноручно изготавливать краску, куски холста, парусины. (Волошин своими руками сделал  парусиновые занавеси в дом, сам расписал их).

             Кроме того, в мастерской художника всегда было полно всякой всячины, подобранной на пляже, принесенной из порта и с ближайших холмов (Волошин как асматик и человек, склонный к полноте,  ежедневно "гулял холмы"). Среди этих "драгоценных находок" попадались и иссушенные ветром и солнцем корни деревьев,  а также ветки реликтовых сосен, обглоданные соленой морской водой.

            Одна из коряг, "морской черт" как ее окрестил Волошин, ( вы и сегодня ее увидите в его мастерской, рядом с древнеегипетскими и древнегреческими женщинами- богинями ), привлекла внимание Грина. . Это была коряга, напоминающая фигурку шагающего человека.

            - Словно этот морской черт идет по волнам! - оценил находку Грин.

            Увидеть в морском черте  не просто человека, а женщину да еще мифическую прекрасную красавицу могло только воображение символиста Волошина, Тогда-то и прозвучала моряцкая легенда о Фрэзи Грант.

            Она надолго запала в душу к Грину. С этой легендой он прожил полтора года, работая над своим романом.

            Волошин подарил Грину самый знаменитый литературный портрет  - магнетически притягательной для мужчин образ неуловимой  женщины-призрака. В пользу этого говорит не только поэзия Волошина, но и его знаменитая мистификация с созданием образа Черубины де Габриак. Маэстро  Волошин знал, как создавать образ женщины, способной свести с ума любого мужчину.

            Волошин играл в жизнь и моделировал эту жизнь, создавая в жизни реальные образы, и заставлял мысль становиться материальной. Чербуина де Габриак,  - псевдоним, данный Волошиным девушке Елизавете Дмитриевой, которая приезжала к нему в гости в Коктебель. В псевдоним поэтессы  Волошин вложил переделанное до неузнаваемости слово "чертенок", которому он придал оттенок страстной испанской Карменситы. Это была беспрецедентная изящная игра, когда в эту "неуловимую испанку" влюбился весь свет Петербурга.

            Искусствовед и редактор журнала "Аполлон" Сергей Маковский собрался даже  на Черубине жениться -  так влюбился в ее стихи... присланные в редакцию на бумаге, надушенной изысканными духами  и написанные пером самого Волошина. Поэт и художник наслаждался игрой в сочную и многомерную жизнь. Ему не жаль было свои творения подписывать именем "Черубины".  Алексей Толстой называл ее одной из самых ярких мистификаций литературы Серебряного века.

            "Милый мой, вы приподняли /  Только край моей вуали..." - писала Черубина - Волошин своим поклонникам.

            Стихи за Чербуину сочинял сам Волошин. Некоторые  стихи придумывали вместе. Милое развлечение закончившееся дуэлью. Откуда  возникла дуэль? Николай Гумилев, тоже символист, знавший Дмитриеву лично, и добивавшейся (безрезультатно) ее руки, пустил грязный слух о том что у него с этой испанкой роман...

            И тогда Волошин сам (!) прилюдно дал пощечину Гумилеву в Мариинском театре. Со словами "Вы поняли"? Волошин считал себя духовным отцом Дмитриевой, и всю жизнь покровительствовал ей. Была дуэль. Отстаивая честь своей дамы, Волошин старался не ранить Гумилева. да и Гумилев постарался не ранить Волошина. Это была последняя дуэль   как пишут историки литературы, - стрелялись на Черной речке, как Дантес и Пушкин.

            Волошин любил игру творческого воображения. Женщина для него была высшим созданием, космическим центром, - он утверждает идею,  для мира патриархата невероятное: вселенский центр бытия - женщина, а не мужчина...  На то он и поэт.

            Ты - слезный свет во тьме железной,

            Ты - горький звездный сок. А я -

            Я - помутневшие края

            Зари слепой и бесполезной.

 

            Для романтика  Грина образ "звездно-  космической женщины" был противоестественен! Образы идеальных и мифических женщин  Фрэзи Грант и Ассоль созданы писателем не благодаря,  а вопреки (!) собственному мировоззрению. Женщина для Грина никогда не была источником вдохновения. В этом-то его ключевое отличие от Волошина. 

            Импульсивный  А.Грин не только не способен был подобно Волошину "стреляться за женщину", но, и мог даже поднять на женщину руку!

            Пример, равного которого в истории литературы вы не найдете (ну, разве что еще трагедия поэта Н.Рубцова, убившего  на почве алкогольно-бытовой ревности  свою любовницу).

            Когда выйдет из типографии  "Бегущая по волнам", то там можно будет встретить строки "Стрелять в женщину! Это способен сделать разве что сумасшедший!".  Интересно, как бы в этом случае талантливый писатель оценивал сам свое психическое состояние, когда брал в руки револьвер?

             Юный Александр Грин едва не убил свою подругу и невесту Екатерину Бибергаль! Он стрелял в свою революционную подругу с такого расстояния, что выстрел Грина чудом не стал для Екатерины смертельным.

            Он ранил девушку в левую часть грудной клетки. Повторяем: не врага, а свою же невесту! Несчастную девушку удалось спасти- оперировал сам светила хирургии И.Греков. Но каков Грин? Импульсивен, озлоблен, способен на все.... психопат, одним словом, как потом напишут в полиции, когда Грину будет светить 20 лет каторги (за связь с эсерами).

            Кто спасет Грина от каторги:? Дочь крупного чиновника Вера Павловна Абрамова, - она вытащит Грина из судебного процесса, выдав себя за его жену. Они поедут в Пинегу и в самом деле поженятся. Грин заявит ей , что "хочет детей", но она отторгнет это предложение: слишком нервна его порода. Тогда Грин объявит, что "Вера Абрамова выполнила свою миссию в его жизни". Они разойдутся. Он всю жизнь будет хранить ее портрет как реликвию.

            На место Абрамовой придет Миронова, - медсестра, как и мать самого Грина, наигранно восхищающаяся "жизнью с писателем". Он будет ей посвящать свои произведения. Без любви. Просто она на этом будет настаивать. Это престижно. Но первый свой трехтомник сочинений  он посвятит Вере Абрамовой, уже после развода.

            Деньги от издания книг быстро заканчиваются. Нина Миронова не работает. Вся семья Грина живет  на маленькую пенсию Ольги Александровны Мироновой - тещи Грина. Беспрецедентный случай.

            Как живут? Две простенькие женщины - "прислуги" при именитом писателе, встают ни свет ни заря, чтобы заняться хозяйством. Грин делает шуточные заметки о том, как они ходят по всему Крыму- ищут хороший чай. В Крыму и не найти чай? Странно. А может, просто у неработающих женщин времени было слишком много? Купив чаю, ставили самовар. Никуда не спешили. Самовар медленно закипал. Грину наливали стакан чаю, несли ему прямо в постель. Грин обожал в постели пить чай из самовара. Вот такие "удобные" женщины -  взаимовыгодный симбиоз.

            А может, столь "потребительское" отношение Грина к женщинам проистекает лишь от того, что его собственная мать умерла в возрасте 37 лет от туберкулеза, когда самому Александру было лишь тринадцать и он не принял мачеху в доме? Быть может, он потом всю жизнь только что и мечтал о "маме", которая напоит его чаем.... Ведь в душе он так и остался ребенком.

            Максимилиан Волошин, женившись первый раз на художнице Маргарите Сабашниковой (вроде бы единомышленнице) потом женился вторично на той женщине, которая реально смогла его дом сделать центром культуры Крыма. Это была Мария Заболоцкая: медик, музейный работник и писатель. Она заведовала амбулаторией в Феодосией, и биографы отмечают ее "самостоятельны характер".

            Мария Степановна и Волошин сумели превратить свой коктебельский "Корабль" в музей. А в 1924 году открыть его как дом литературного творчества. К нему и ехали самые разные творческие люди - от писателя Алексея Толстого до музыканта Святослава Рихтера. Знали, что этот кудесник способен мечту сделать реальностью.

            Александру Грину хватало и той реальности, что он создавал в своем воображении. Особенно когда эта реальность не вынуждала его голодать.

            Последние дни своей жизни Грин провел в дешевом  саманном домике в Старом Крыму, куда он вынужден был с Ниной Николаевной и ее мамой переехать из Феодосии, когда деньги совсем закончились. Нина Николаевна продала золотые наручные часы - в обмен не этот домик.

            Этот домик находится совсем рядом с морем.

            А еще он был по соседству с домом- кораблем Макса Волошина.  Мага-волшебника, ушедшего из жизни 11 августа, - в день рождения Александра Грина по старому стилю...

            Они ушли из жизни в один год, в одно лето 1932 года. Александр Грин- - 8 июля, Максимилиан Волошин -  11 августа...

            В саманном домике Грин уже не творил. Он там медленно умирал.  В саманном домике не было электричества, горячей воды, пол был глинобитным, окно упиралось в колодезный  сруб.

.           Но, возможно выходя на морской берег, Александр  Грин слышал:

    "-  Добрый вечер, друзья! Не скучно ли вам на темной дороге? Я тороплюсь, я бегу..."

 

Крым - Москва, август 2015

****.

            Анна ГРАНАТОВА  (Гаганова )

 

 

***

Виктор Власов

 

Новосибирск – город «Сибирских огней»

 

 

Первая приходящая на ум творческая ассоциация, связанная с Новосибирском, у писателей и журналистов – это великолепный литературный журнал «Сибирские огни». Точнее приходит мысль о публикациях в известном и старейшем сибирском журнале. Трудолюбивый и даровитый автор-сибиряк надеется, что страницы издания примут подборку рассказов, повесть или даже роман о современной русской жизни, редколлегия рассмотрит публицистические материалы о немолодых писателях и художниках, оставивших в искусстве след. Не стоит перечислять, какие известные писатели украшали журнал «Сибирские огни» прозой или поэзией – имена и фамилии есть на сайте издания. Но отзывы лучше услышать сейчас – от людей и авторов, читающих журнал, выписывающих ещё по старинке.

О многих людях, творящих, вкладывающих в произведения добрую частицу себя, нельзя не сказать. Первое моё знакомство с журналом «Сибирские огни», с настоящим,  бумажным изданием, происходит у хорошего писателя сибирского писателя Николая Васильевича Березовского. До этого лишь читаю «Сибогни» на сайте «Журнального зала», куда за увлекательным чтением приходит грандиозное количество народа. Николай Березовский выписывает это замечательное издание – сколько себя знает. Приходит свежий номер журнала, он аккуратно распечатывает, достаёт, надевает очки и читает. Улыбается, когда видит знакомые имена и писателей, с которыми встречался на семинарах и переписывается по электронной почте. Жаль, что в социальной сети нет этого человека – Николай Васильевич говорит, что интернет отпугивает творчество. Верю ему, соглашаюсь. Сам нередко и невольно промениваю создание литературного произведения на глупое просиживание в Мировой сети.

– Ну, Володя Попов писал… – качает головой Николай Березовский, выступают слёзы на глаза. Он снимает очки и протирает линзы. Закуривает.

Березовский не может не читать и не комментировать старых друзей и прекрасных авторов. Ценит поэзию Станислава Михайлова, Вероники Шелленберг и публицистику Валентина Курбатова. Обсуждает прозу Андрея Углицких, статьи Игоря Фунта и Николая Переяслова. Кого-то может недолюбливать, но работы напечатанные уважает.

Не знаю, как в гостях, но мерилом литературного таланта и авторитета в Омске считается публикация в журнале «Сибирские огни». Издание близко географически и по определению ясно, что сибиряк должен печататься в «Сибогнях», а не в «Иерусалимском журнале» и не в «Членском журнале» США, например. Ничего против не имею этих изданий, но, согласитесь, дорогие читатели, сибиряк и «Сибирский огни» – звучит крепче…

– Читаю «Сибогни», хм-м… – рассказал Александр Никитич Плетнёв на литературном семинаре (не стало А. Н. Плетнёва несколько лет назад). – Отыскиваю новые имена. Глядишь, найду юных писателей Сибири. Хочется почитать свежие таланты. Недаром там появлялся Валентин Распутин и Виктор Астафьев. Вот на кого равняться надо, коллеги-писатели.

Писатель Александр Плетнёв – один из тех авторов журнала, который мог порекомендовать прозу и поэзию редколлегии для рассмотрения. К мнению Плетнёва прислушивались С. Михайлов и В. Попов. Да и «Сибирские огни» связь с ним постоянно поддерживали.

Читает старейший сибирский журнал Юрий Перминов и Николай Трегубов, Татьяна Четверикова и Валентина Ерофеева-Тверская. Выписывает член Союза российских писателей Вениамин Каплун и открывает в интернете Александр Лейфер. Второй (председатель правления СРП, омское отделение) не раз тепло отзывается о журнале на своём блоге портала РИА «Омск-Пресс».

– Читал статью Александра Эрахмиэловича «Свет Сибирских огней» на Омск-Прессе? – спрашивает Андрей Козырев – молодой редактор двух отличных омских альманахов.

– Конечно, читал, – подтверждаю. – Показывал статью старшим коллегам – Льву Трутневу и Петру Алёшкину.

Лев Емельянович Трутнев – старейший писатель в омском отделении СПР. Первое изданием, в котором стоит попытать счастье – это «Сибирские огни».

– Печатается близкая мне проза, – признаётся Лев Трутнев на презентации книг и омского журнала. – Сам пишу о сибирской глубинке и суровых с виду, но мягких внутри людях. Моя тема – деревенская. А журнал, как ни посмотри, хваткий до родного. Новосибирцы чтят родных писателей и традиции.

Пётр Алёшкин, редактор московского молодёжного глянцевого издания «Наша молодёжь», возглавляет «Группу 17» – путешествие писателей в Париж на крупнейшую книжную ярмарку. С ним отправляются и те, кто время от времени печатается в журнале «Сибирские огни»: Владимир Берязев, Валерий Казаков, Владимир Бояринов, Игорь Тюленев.

Выкладываю подборку своих рассказов на ресурсе в интернете, показываю коллегам, говорят, мол, слабо. Но когда эта же подборка («Третий в команде») выходит в «Сибирских огнях» – отзываются по-другому, мол, здорово. Талисман сибирской литературы – старейший журнал в Новосибирске… произнесём его название вместе?

Так складывается годами и традицией, что мощность и популярность автора измеряет число публикаций в российской и международной периодике. Местные издания – почти не в счёт. На линии с московскими, питерскими журналами: «Знамя», «Звезда», «Дружба народов», «Новый мир» и «Смена» – всегда упоминается новосибирское литературно-публицистическое светило под названием «Сибирские огни». В издании принимают участие необычные творческие люди: Щукин, Сероклинов, Михайлов, Яранцев, Акимова и другие. Проходят литературные семинары и фестивали, чтения стихов и отрывков прозы, происходят обыкновенные «слэмы», но не обходится без обсуждения хотя бы нескольких авторов из журнала «Сибогни».

Рядом с теми, кто горячо упоминает о родной литературе или зарубежной, хочется надеяться, что настоящее и чувственное творчество не погибнет, уйдя в интернет, а станет искренно радовать читателя и ценителя на бумажных страницах. Спасибо тем порталам и ресурсам, обозревающим мероприятия, которые посвящёны именно литературе и искусству в целом. Спасибо Петру Алёшкину, Дмитрию Плынову, Светлане Замлеловой, Игорю Фунту, Владимиру Плетинскому, Владимиру Бондаренко, Андрею Козыреву, Николаю Березовскому, Светлане Василенко и другим творческим людям, открывающим публике литературно-художественные темы и публицистические труды. Спасибо новостным порталам и вдумчивым организаторам и руководителям, поднимающим непростую проблему современного писателя и подлинного творчества.   

 

 

 

 

 

 

 

Виктор Власов родился в 1987 году. Работает в БОУ СОШ 83 учителем английского языка. Является руководителем коммерческого журнала «Бульвар Зелёный», г. Омск. Печатался в ряде литературных журналов и газет, лауреат многих литературно-публицистических конкурсов. Автор нескольких книг прозы. 

 

***

МОСКВА ПОЭТИЧЕСКАЯ

Вышел в свет альманах «Москва поэтическая», посвящённый 70-летию Великой Победы

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Дорогие друзья!

2015 год — год 15-летия нашего альманаха

«Москва Поэтическая»,

а значит, и нашей крепкой творческой дружбы и единения!

От всей души поздравляю Москвичей Поэтических

и наших добрых и верных друзей

с этой радостной и значимой для нас вехой!

 

В какой-то момент нам стало «тесно» в рамках одного альманаха. Так появился Союз Творческих Сил «Москва Поэтическая», который ныне объединяет более пятисот человек, — поэтов, прозаиков, драматургов, переводчиков, композиторов, художников, чтецов, актёров, музыкантов - удивительно красивых, талантливых и интеллигентных людей. Наш союз живёт и расширяется, перешагивая языковые барьеры и государственные границы. Уже давно нашим девизом стали известные строки: «Когда мы едины — мы непобедимы!» — и мы с особым удовольствием и гордостью повторяем их на каждых наших встречах, концертах и фестивалях...

Безусловно, 2015 год насыщен многими историческими и культурными событиями. Указом Президента Российской Федерации от 12.06.2014 № 426 «О проведении в Российской Федерации Года литературы» 2015 год был объявлен Годом Литературы. Особая, незабываемая дата — 70-летие ПОБЕДЫ нашего народа в Великой Отечественной войне, а также 100-летие со дня рождения Константина Симонова, русского советского писателя, поэта, военного корреспондента, общественного деятеля, — фигуры неоднозначной, внешне успешной, но в то же время многогранной и даже трагической. Нет ни одной семьи в нашей огромной стране, которой бы ни коснулась Великая Отечественная... Мой отец, Иван Васильевич Родионов, мой дядя, Иван Яковлевич Глазырин, ушли на фронт со школьной скамьи. Моя тётя, Нина Ивановна Скосырева, жила и трудилась в блокадном Ленинграде. Они достойно прошли тяготы и невзгоды страшной войны и всю свою жизнь верой и правдой служили Родине.

 

Всем солдатам воевавшим

Низкий наш поклон...

По солдатам, в битве павшим, —

Колокольный звон...

(Юлия Друнина)

 

Этим великим событиям и датам мы посвятили юбилейный выпуск альманаха и наш ежегодный 5-ый Музыкально-поэтический фестиваль «Дежурство по Апрелю» им. А.А. Карлова-Дурново. Андрей Карлов-Дурново, замечательный поэт, верный друг, так рано покинувший этот мир... Вчитайтесь в его проникновенные строки:

 

...В могилах войны — ненаписанной музыки звуки,

Стихи, что могли бы прозрение в мир принести,

И главные тайны ещё не известной науки,

И чудные краски не созданных вовсе картин...

В могилах войны — не рождённые дети и внуки,

И их города, что могли бы быть возведены       

В могилах войны — ненаписанной музыки звуки...

А над обелисками — марши грядущей войны...

 

И мы, Москвичи Поэтические, считаем, что главная задача на сегодня, как бы это громко ни звучало, - сохранить мир на нашей мятежной, но такой красивой планете по имени Земля.

5-ый Музыкально-поэтический фестиваль завершился награждением лауреатов и гала-концертом в Малом зале ЦДЛ 25 апреля 2015 года. С произведениями победителей этого конкурса вы можете ознакомиться в разделе нашего альманаха «Россия, перед именем твоим».

А сегодня, в год Литературы, я хочу напомнить всем нам слова Н. А. Некрасова, классика русской литературы, революционер-демократа, руководителя литературного и общественно-политического журнала «Современник», редактора журнала «Отечественные записки»: «Литература не должна наклоняться в уровень с обществом в его тёмных или сомнительных явлениях. Во что бы то ни стало, при каких бы обстоятельствах ни было, она не должна ни на шаг отступать от своей цели — возвысить общество до своего идеала — идеала добра, света и истины»...

Что тут ещё можно добавить? ... Друзья, пришло время, когда все творческие люди должны, и более того, обязаны сплотиться, чтобы не дать восторжествовать силам насилия, зла и духовного разврата человечества. «Кто, если не мы», люди культуры, науки, искусства, дадим отпор бездуховности и растлению общества. Всё в наших руках. Мир спасёт лишь наше совместное и целенаправленное ДЕЙСТВИЕ.

 

С надеждой, верой и любовью,

Ваша Наталия РОДИОНОВА,

руководитель проекта

«Москва Поэтическая»

МГО Союза писателей России

 

2015 год –

70 лет Славной ПОБЕДЫ над фашизмом

в Великой Отечественной войне!

2015 год - 100 лет (1915 - 2015)

со дня рождения Выдающегося Поэта-воина

Константина Михайловича СИМОНОВА.

2015 год — год Российской Литературы!

 

ПОБЕДНОЕ СЛОВО РОССИИ!

 

К этому Священному СЛОВУ — ПОБЕДА! – Россия шла с боями

и тягчайшими муками всего народа —

ради Жизни на Земле! —

1418 дней — 4 страшных года.

 

Больше, чем весь мир, вся наша Россия знает, как многострадально, с каким напряжением всех сил далась нашему народу эта Великая Победа над фашизмом.

И потому все мы знаем, что как бы наша победа ни была со слезами ка глазах, это всё равно

НАША СЛАВНАЯ ВЕЛИКАЯ ПОБЕДА!

Каждый день России в войне сопровождало Слово! СЛОВО, КОТОРОЕ ЖДАЛИ! Слово, без которого нельзя было представить ни одного военного дня.

«Говорит Москва! От Советского Информбюро!» —звучал тогда по радио сосредоточенный, уверенный, внушающий надежду, входивший в каждую душу советского человека - голос Левитана! Во всех уголках страны и фронта с замиранием сердца его ждали.

Этот голос, его Слово вселяли в сердца веру в Победу! Надежду на Победу! Даже тогда, когда наши войска отступали перед натиском и когда вынуждены были оставлять наши города и сёла...

И как же вдохновенно он звучал, когда наши воины одерживали и гнали врага с нашей земли!..

ЭТО БЫЛ ГОЛОС НАШЕЙ ИСТОРИИ!

Это был голос князей Олега, Святослава, Александра Невского, ия Донского, Минина и Пожарского, Петра I, Суворова, Кутузова. Ушакова, Нахимова.

И чрезвычайно символично, что 8 Мая 1941 года на ступенях ещё дымившегося Рейхстага в Берлине прозвучал ещё один Голос! Нашим усталым воинам, только что остановившим всемирную бойню, пела Великая Народная певица России, сама плоть от плоти народа — незабываемая Нина РУСЛАНОВА!..

ЭТО БЫЛА ПЕСНЬ ПОБЕДЫ!

СЛОВО ПОБЕДЫ!

Слово российских поэтов, в силу исторических традиций народа нашего, звучало все годы войны.

Точно так же и творчество Выдающегося Поэта и Писателя Константина Михайловича Симонова.

Его пьесы, романы, повести, рассказы, поэмы, очерки, сценарии фильмов, статьи!.. Его стихи военного и послевоенного времени!.. Это подлинная поэтическая Энциклопедия Великой Отечественной Войны!..

«Жди меня», великое Спасительное, истинно фронтовое стихотворение — это тоже НАША ВЕЛИКАЯ ПОБЕДА! Подлинная ткань её.

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души...

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: — Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

 

ВСЕМ СМЕРТЯМ НАЗЛО — эти крылатые, истинно библейские слова, стали победным девизом всего нашего Народа!

Эти слова вполне по праву мог сказать Константин СИМОНОВ, побывавший на всех наших фронтах. Видел весь ужас войны! И хорошо знал - как Слова Любви связывают человека с Родным Домом — с Родиной!

Он был Героем Социалистического труда, Лауреатом Ленинской яремии и шестикратным Лауреатом Государственной премии. Кавалер многих орденов СССР, Депутат Верховного Совета СССР.

Наша Великая Литература - как с ружьём - с пером наперевес - была в боевых порядках нашей Армии, наших войск. Она штыку приравняла перо», как говорил Маяковский.

Да и как могло быть иначе, когда стихи и песни всегда были душой русского народа! А потому — истинным носителем времени и истории...

ПОЭЗИЯ, ЛИТЕРАТУРА - МУЗА ПОБЕД!

 

ГОД ЛИТЕРАТУРЫ в 2015 году - по праву

разделяет празднование 70-летия Победы!

Ибо каждый российский солдат — был Поэтом!

Каждый поэт и писатель был Солдатом!

...Страшный бой идёт, кровавый!

Смертный бой. Не ради славы.

Ради жизни на земле!..

Так знати, так переживали... и так говорили —

и Поэт, и Солдат.

 

Казалось, что вот так и будет это укоренено в России — незыблемо, неостановимо!.. Ибо Россия всегда была Страной Высокого Слова! Глубинного, искреннего и музыкального. Ибо такова сама земля России, природа её, суть!

Но именно это стало главной целью в разрушении всего корневого содержания нашей страны. Казалось, что Великая Победа — защитит и укрепит это Главное Богатство России! Не даст растаскивать по камушку её Славу и Силу!

А иначе как понять, что на 70-ом году ПОБЕДЫ - в России найдутся особи, которые будут выселять российских писателей и поэтов из их зданий исконных, задолго до войны предоставленных для их Союзов! Подлость и предательство!.. Хамская оплеуха - служившим РоссииВерой и Правдой!..

В 70 год Победы — штык в спину Литературы! А значит — и в спину России!

Какое духовное убожество и низость разных властных недорослей — изымать из школьных программ уроки Литературы и Истории; снимать финансирования творческих Союзовуже несколько лет подряд, лишив писателей возможности печататься, приравняв их к чисто коммерческим заведениям...Такого-то и в войну тяжкую, Великую Отечественную не было!.. Как когда-то писал Шекспир: «Предательство — сыскать!»

И как горько сознавать, что Россия — страна не только «высокого Слова и Славы народной», но и неуёмного чиновничества и бюрократии — тормоза её!..

Может, кому привидится, что, мол, не празднично это как-то, не юбилейно.

Только весь Народ российский, как и Литераторы российские,

Победу Великую одержали в крови да слезах не для того, чтобы перед пакостью всякой — глаза опускать долу покорно, молчать перед ней, отступать...

СВЯТЫЕ МОГИЛЫ ВОИНОВ НАШИХ

СОЛДАТ - НЕ ВЕЛЯТ!

МАМАЕВ КУРГАН - НЕ ВЕЛИТ!

КУРСКАЯ ДУГА - НЕ ВЕЛИТ!

РОДИ НА-МАТЬ - КАК БОГОРОДИЦА –

НЕ ВЕЛИТ!

МОГИЛА НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА –

НЕ ВЕЛИТ!

 

ПОБЕДА и через 70 лет должна оставаться

СВЯТОЙ нашей ПОБЕДОЙ!

 

Благодаря этой Победе весь Народ наш по праву может гордо и смело смотреть в глаза всему миру!..

А вместе с ним — российские Литераторы, Поэты и Писатели, истово ковавшие эту Победу, эту героическую Историю России! Как это и было присно... Так и должно быть — во веки веков!..

 

Чтобы предкам нашим, лежащим в земле

нашей, да и планеты всей,

не было стыдно за нас, потомков их,

мы, Поэты Москвы и России избираем ДЕВИЗ

для нашего альманаха «Москва Поэтическая» № 15

ПОБЕДА - ПОЭЗИЯ МИРА ВСЕМ СМЕРТЯМ НАЗЛО!..

 

ЛИТЕРАТУРА –

это Слово Вселенской Энергии!

ЛИТЕРА, т.е. БУКВА — это Альфа и Омега —

НАЧАЛО ВСЕГО СУЩЕГО!..

 

Ибо «СЛОВО БЫЛО - БОГ!»

 

СЛОВО РОССИИ таким —

ДОЛЖНО быть ВСЕГДА!

 

ЛИТЕРАТУРА - ПОБЕДНА!

ПОБЕДА - ПОЭТИЧНА!

 

Алексей Студниц-Мельников,

актёр, режиссёр, член Редакционного совета

альманаха «Москва Поэтическая» МГО СПР

 

***

ДАЧНЫЕ ХЛОПОТЫ ПОЭТА

 

Итак, после всех путешествий и отлучек мы снова на даче в Кашире.

 

Мест красивых много в мире,

Но один милее край.

Называется Каширой

Это яблоневый рай.

Колокольнями обильный,

С чёрной братьей на крестах.

В гроздьях яблок молодильных

М в рябиновых кистях.

 

Уже три недели – отдыхаем – и всё, не разгибая спины. Без нас тут всё заросло. Пришлось косить каторжно, Причём, никакая механизация не спасла: ни электрический триммер, ни бензокоса – что с леской, что с диском. Австралийская газонокосилка, я думаю, тоже поперхнулась бы от нашего бурьяна. Выручила только коса-литовка, но к ней ещё силушки и времени сколько надо приложить. И то часть вьющейся травы я только положил, а не скосил клочками, как всё остальное. Разумеется, это приходилось делать по росе, т.е. до завтрака, и Ирина, ругаясь на меня, неоднократно подогревала свою вкусную готовку. По дому приборки тоже хватило. Да ещё – то труба лопнула, то забор покосился, старая яблоня упала, и слетели сразу два скворечника. А вскопать всё, а посадить! Поливать! Пропалывать! Благо - настоящие друзья, твёрдо веря в наш приезд, сберегли на нашу долю переросшую рассаду помидор, огурцов и кабачков. Заехав по дороге из Москвы за ними, я даже был помыт и пропарен в настоящей дачной бане с веником, чему соскучившееся тело, весьма порадовалось. Конечно же, тут было не до заметок – а скорей до постели и, постанывая от перенапряжённых мышц и разбулгаченных суставов, провалиться в спасительный сон. Да и задачи я себе такой, вроде бы, не ставил. Вдобавок , первую половину пребывания уже на даче, напряжённо, но с удовольствием создавал стихотворение о Лермонтове: по четверостишью, по строчке, по словечку – с множеством вариантов и сокращений.

      Но вот, по черновому разгребли, и я поехал по друзьям – порассказать и подарить что-то. Каменщики-армяне опять подбросили в подарок плит на дорожки – будет, чем заняться этим летом. Теплица вся развалилась – опять же друзья обещают с материалом и сваркой помочь. Кто-то подбросил ещё рассады, так что делаю дополнительные возвышающиеся искусственные грядки в старых бочках, тазиках и корытах. На базаре знакомые торговцы искренне похоже рады нашему возвращению. Мясница к купленному нами мясу приложила в подарок огромный шмот домашнего сала со словами, что когда есть минутка свободная читает мои « благоуханные стихи». Азербайджанец брюки мне отдал за пол цены, говорит, что подарил бы даже, если бы не кредит, который сейчас выплачивает. Приятно, конечно, такое внимание простых людей. Сразу была намечена традиционная уже для меня творческая встреча с читателями в Центральной библиотеке Каширы. Т.е. постепенно вхожу в старый привычный образ жизни, возвращаюсь к истинному себе. А из Австралии названивает внук: «Деда, ты нужен мне здесь: травы наросло. Мастерить тут не с кем. Колчан от стрел куда-то потерялся и кольчуга для богатырского костюма нужна. А без бабушки нам полдника не готовят и беляшей не пекут!»

               Я родился и вырос  в старом московском дворе, на высоком берегу Яузы, близ Андронникова монастыря, тоже красиво стоящем на том же крутом берегу. Вид на Москву открывался необыкновенный: нам видны были и высотки у трёх вокзалов на Комсомольской площади, и колокольни храмов района Лефортова, высотка МИДа на Смоленке, и, самое главное, верхушки башен Кремля.

 

                        Берег мой у Яузы – островок мальчиший,

                       От тебя когда-то Юность отплыла…

 

Каждое лето в детстве я проводил на Родине родителей, в холмистых степях - в деревне Чембилей  Горьковской области. А дом тётушки, где я проводил лето, находился в том конце деревни, который назывался  Тау – гора, значит, по-татарски. И здесь тоже открывались великолепные виды на холмы и долины с речушками и оврагами между ними. В овражках кое-где можно было обнаружить  родничок с плавающей  в нём деревянной плошкой. Каждый родник имел название по имени какого-нибудь давнего предка, обустроившего для людей источник.

 

Как увидеть хочу Чембилей!

Встречи тёплые стали так редки.

Где просторы холмистых полей?

Наша малая Родина предков.

Я тогда ещё не знал, что подобные природные ландшафты с большими и дальними горизонтами  обозрения способствуют расширению сознания личности. Что интересно, и сейчас я живу на 22 этаже. В 60-е годы началось массовое строительство дач. Они меня, честно говоря, не впечатлили, т.к. в нашем плоском подмосковье на участках кроме трёх смежных заборов, практически ничего не видишь. Поэтому, когда в 1972 году я впервые увидел Каширу, подъезжая к ней на электричке, я был и ошеломлён открывшимся видом её на восходящей горе, и одновременно почувствовал в ней что-то своё, знакомое, даже родное – из того дальнего уже, впечатлительного детства. А когда поближе познакомился с эти родниковым краем, то и вовсе влюбился – и навсегда, находя с каждым годом всё новые и новые прелести этого сказочного места. Разумеется, я постарался как можно больше узнать о ней настоящей и прошлой. И всё это переплавилось вдохновением в стихи и песни. В первый же год знакомства с Каширой я написал Песню о Кашире. Это были бардовские времена. В таком стиле и песня.

 

Небогатою палитрой

Разукрашен бугорок –

Это древняя Кашира,

Среднерусский городок

Круто на берег взобрался

Над петляющей Окой.

На холсте лесов вписался

Белокаменной строкой.

 

Потом родилось ещё много стихотворений о ней, её людях. Чуткий и добрый мой литературный наставник Алевтина Гришина после первой же нашей встречи в редакции опубликовала мои стихи в газете ОГНИ КОММУНИЗМА, поддержав меня, дав веру в свои творческие силы. Поэтому , несмотря на публикации в других СМИ, я считаю колыбелью становления меня, как поэта, именно Каширу. Появились в процессе знакомства с интересными каширянами стихи о них. Со временем вышел сборник СВЕТ КАШИРЫ, в который вошли стихи о ней, уже прошедшие опробацию публикацией в газете. После выхода сборника прошло пять лет. Казалось, что всё о Кашире я уже сказал, ан нет – за это время появился почти десяток новых стихов, чему и сам искренне удивляюсь и радуюсь. Разумеется, в этом благословенном месте рождались стихи не только о Кашире. Видимо, здешняя природа способствуют подъёму творческих сил. Только этим можно объяснить большое количество в Кашире художников и поэтов. Это, явно, неспроста.

 

Поэты кисти, живописцы слова,

Сердца, любовью к Родине согрев,

Вы в храм искусств несёте души снова,

Чтоб вновь излить родившийся напев.

Звучит с холстов восторженная лира.

Восторг, немея, не находит слов.

Глядит на нас ожившая Кашира,

Благодаря за труд и за любовь!

 

                И вот, день встречи с читателями настал. Как всегда, волнительно и радостно. Библиотечные работники выставили все мои книги. Ещё - на некоторых их литературных и краеведческих стендах я вижу отдельные мои четверостишья по темам. Народ собрался во весь зал библиотеки – в основном, старшее поколение, но есть и среднее, и молодое, и даже несколько школьников.

Пересказывать вечер невозможно – большую часть времени я, конечно же, и ведущая читали стихи, часто с комментариями по истории появления их. Начали по праву с военной тематики по случаю 70-летия Победы. Мне, как ровеснику Победы, было, в общем-то, что сказать о своём послевоенном детстве. Когда читал БЕССМЕРТНЫЙ ПОЛК, было так тихо, что услышалось, как пролетел то ли ангел, то ли души участников Б.П. Мой ровесник, талантливый художник – книжный график, оформивший более 600 книг, Метченко Геннадий, проживающий последние лет двадцать в Кашире, подарил мне шикарное издание  своих работ, чем очень порадовал меня. Однажды он дарил мне карандашный портрет нашей дачи, которую рисовал в саду у нас не один день, и небольшую миниатюру с Питерским видом. И теперь вот – такой богато иллюстрированный альбом издания этого года с дарственной. Показали небольшой видеоряд фотографий по Австралии, который я сопровождал пояснениями или даже стихами. Конечно же, эти рассказы вызвали глубокий и искренний интерес. После прочтения стихотворения про Кисловодск  народная художница России Рожкова Татьяна Николаевна, у которой в течение нескольких лет в летнее время занималась в студии моя внучка Вероника, подарила мне свою картину «Сосновая аллея Кисловодска». А в прошлом году на презентации книги ОСЕННИЕ СТРАНСТВИЯ она мне подарила портрет Кисловодска – вид с Сосновой горки. Поскольку нынешний год – год Литературы, я рассказал о значении её в жизни людей, начиная от первобытного строя до наших дней. Отметил роль её в формировании мировоззрения молодёжи, как это было в советское время, и как это делается сейчас, например, в Азербайджане, Дагестане  или, скажем, Татарстане. Прочитал ряд стихотворений о поэзии и о двух великих поэтах Пушкине и Лермонтове. Разумеется, о втором - самое своё свежевыстраданное. Великолепная художница с мировым именем Бакаева Майя Яковлевна, в мастерской которой мне посчастливилось побывать, подарила роскошную картину с песенным названием и красочным звучанием ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ с изображением разлива на Оке и первыми листьями и цветами весны.    А потом в качестве сюрприза и интриги я прочитал стихотворение ПОДРУГА.          

 

У меня подруга -

Серые глаза,

Ласковые руки,

Вьются волоса.

 

Вместе мы гуляем.

Интересней нет -

Я-то точно знаю -

Наших с ней бесед.

 

Чувства свои, мысли

Мастерским мазком

Закрепляет кистью,

Я - своим стихом.

 

Знаний ее кладезь -

Космос, целый мир.

С ней общенье – радость

И для сердца пир.

 

Фантазеры оба –

Любим помечтать.

На обоих скромная

Гения печать.

 

Родственные души

Поселились в нас.

Слушал бы и слушал

Я ее рассказ.

 

Многому научит,

Дельный даст совет.

Ведь подруга – внучка,

Ей уже пять лет.

 

Да, когда-то было ей столько. А теперь – двенадцать лет. И она вместо живописи увлекается теперь литературой и театром. Дважды  опубликовалась во всероссийских сборниках Союза Писателей «В гостях у сказки», пишет рассказы и сценарии. И на моём  Вечере прочла два своих коротеньких рассказа, написанных по мотивам путешествия по Литве. Очень восторженно её встретили. После мероприятия подошла молодая женщина Елена Чурмантеева и пригласила Вронику принять участие в работе их клуба «Заповедник Лучших Детей». А великая Бакаева пригласила её к себе в мастерскую для написания портрета.

Завершая вечер, не успев прочитать и половину заготовленного, я по своей традиции прочитал самые свежие стихи о Кашире.

 

Поэтов, живописцев лира

Звучит то тихо, то как гром.

Неповторимая Кашира

Воспета кистью и пером.

Несколько человек выступили с откликами, в том числе со стихотворением, посвящённом мне - поэтесса Каминная Татьяна. Подарила живописный букет непревзойдённый мастер изображения цветов художница Маковская Людмила Владимировна и сказала, что мои стихи очень живописны – по ним можно рисовать картины. У меня четыре  её картины-подарка украшают квартиру и дачу. На днях в Ступино открывается выставка картин художников, посвящённых только сирени. Так вот СИРЕНЬ, которую подготовила Маковская, явно заставила бы потрепетать самого Кончаловского. Известный в Кашире мастер на все руки, чей резной дом украшает одну из улиц, Кузнецов Александр Сергеевич  подарил мне вдобавок предыдущим свою новую тонкую работу – деревянную ложек с ручкой в виде фигуры Музы. Ведущая вечера Альбина Герольдовна – человек высочайшего интеллекта и всяческих талантов – охарактеризовала содержание моей книги ПОВТОРЕНИЕ АЗОВ, с которой я не знакомил каширских читателей. Даже рассказала, как по ней можно гадать. И прочла несколько миниатюр из неё. Именно эту книгу я раздавал и подписывал на память желающим, которых оказалось всё-таки больше, чем я приготовил (60 экз.). Пришлось восполнять некоторыми другими сборниками. Поблагодарила и вручила мне букет и ряд краеведческих изданий библиотеки директор Татаринова Вера Ивановна. Затем небольшим кругом мы сели пить чай с пирогом, приготовленным Ириной.

            Но на этом такой знаменательный день не закончился: вечером Каширский краеведческий музей проводил традиционный уже театрально-познавательный вечер СЕРЕБРИСТЫЕ ОБЛАКА, посвящённый этому необычному явлению природы – с научной конференцией, театрализованной постановкой по теме изучения серебристых облаков и концертом самодеятельности аж до полуночи, поскольку именно в это время и начинают наблюдать это уникальное явление природы. А телескопы были уже приготовлены для желающих. Там я читал стихотворение Серебристые облака и о Кашире тоже. Встретил старых знакомых, в том числе талантливого певца Евдокимова Сергея, который на нескольких моих вечерах пел задушевно старинные романсы и удалые русские народные песни, подарил два своих аудиодиска. Здесь он тоже , как всегда, задушевно спел несколько песен.

 

Дали окские окинет,

Запоёт, как соловей,

Богатырь, певец былинный

Малой Родины своей.

Он учился в Гнесинке, стажировался у самого Лисициана, но в Большом не поёт. А жаль – наша публика потеряла возможность слушать второго Шаляпина. Причём в мобильной обстановке он великолепно обходится без концертмейстера и задорно аккомпанирует себе на роскошном аккордеоне. Но есть у него одна губительная для вокального творчества страсть – нет, не то, о чём вы подумали – это тоже, чем увлёкся, отойдя от дел, римский император Домициан – огородничество.  Когда дела в империи стали неважнецкими, его попросили вернуться во власть, на что он ответил: «Если бы вы знали, какую капусту я вырастил, то не предлагали бросить это занятие ради империи!». Мы с ним обнялись, и он, как человек творческий, рассказал мне, какой урожай у него зреет и пригласил – не на очередной концерт, а на огород за угощением. В завершение этих творческих дней на следующий день у стен Белопесоцкого монастыря, что о Каширы на противоположном берегу Оки, в окружении живых декораций средневековой Руси должно было произойти редчайшее для этих мест действо, а именно: исполнение оперы БОРИС ГОДУНОВ труппой Новой оперы. Но, к великому сожалению, дождь смыл эти планы и наши радужные надежды. Зато наша внучка ежедневно читает нам по свежей главе из своего нового рассказа Ссылка на дачу, подмечая остро многие моменты нашей жизни и диалогов.

Такие вот у нас дачные будни. Дождь перестал – пора полоть грядки.

 

ХАЙДАР

 

 

***

Инна Ростовцева (Москва)

 «Новое философское удивление перед всем…»

 

Книга Сергея Гонцова ставит немало загадок перед читателем. Далеко не всяким. Перед умным, просвещенным – и не побоимся этого слова – профессиональным читателем. То есть умеющим читать отечественную словесность в её лучшем изводе – древнерусского искусства, русской классики Золотого и Серебряного века, а также значительных открытий еще недооцененного до конца века двадцатого…

Тем больший объем трудностей выпадает на долю критики, столкнувшейся с явлением поэзии, столь необычно яркой, цветущей сложности, что ей приходится серьезно озаботиться тем, чтобы не внести «грубое, изнурительное понимание» в «свободную игру красок и линий» (Блок), всегда наличествующую в случае с подлинным художественным миром.

Здесь явно не сгодятся многие из «глубокомысленных» игрушек критических дядей» (Блок), принятых сегодня в разговоре о поэзии в ситуации после-пост-модерна, явно перегруженном новейшими терминами эпохи Интернета и сквознячком пустых дефиниций.

Но вот тонкое замечание современного писателя о том, что значит писать, вполне может пригодиться: «Литература часто помнит то, о чем сами мы забываем: писать – значит читать в себе» (Ф. Бегбедер).

Зададимся вопросом: что же важного, существенного, значимого для нас «прочёл в себе» Сергей Гонцов, чтобы оно стало Книгой? Что хотел напомнить нам, чтобы читая строки его лирических стихотворений, мы ощутили вкус открытия хорошо забытого – и какого? – средь «одушевления жизни, идущей своим обычным ходом», как выразился Ф.Тютчев в одном из писем к дочери? Книга поэзии Гонцова, - а речь идет именно о книге как о «собрании существенного» (Хайдеггер), а не о ворохе отдельных лирических стихотворений, торопливо засунутых под книжную обложку, чтобы скорее показаться» читателю (что происходит сегодня сплошь и рядом), появляется в 2014 году – начале века XXI-го – в не самой благоприятной для себя культурологической ситуации.

Неомодернизм – поэзия и поэты, отнесенные критикой к этому направлению, и не вообще, а с поправкой на русский неомодернизм, на поэзию и новейших поэтов, работающих под этим знаком (а в этом ряду – от И. Бродского, И. Жданова до Д. Пригова, А. Драгомощенко, В. Кривулина и др., празднуют сегодня ощутимую победу в теоретико-эстетической мысли.

Речь идет о книге Александра Житенёва «Поэзия неомодернизма» (СПб, «ИНАПРЕСС», 2012) и ее обсуждении на страницах «Нового мира» (2013 , № 12 «Монологи о «Неомодернизме»), где дан точный выбор ракурса прочтения и рассмотрения этой поэзии, с отысканием «следов субъекта», то бишь новейшего поэта, строго фиксирующего распад «внятных» отношений с собой и миром, мираж настоящего, прошлого и будущего» (Вера Котелевская.«Нескончаемый модерн»).

Что если книга тоже современного автора С. Гонцова, тоже «новейшего» - 1954 года рождения, работавшего в те же годы (80-90-е), что и «неомодернисты», задумана, исполнена и начинает свое движение совершенно в ином направлении – утверждения внятных, без кавычек, отношений с собой и миром, противостоящих «травме», «распаду», «рефлексии», которым подвержено - и никуда не деться, «отслежено», - «несчастное сознание» современного «я»?

Здесь, похоже, есть два варианта, по которым гонцовская книга может рассчитывать быть замеченной в художественной практике сегодняшнего дня - или ее сразу же включат в «мейнстрим», или оставят непрочитанной.

Не исключаю, что судьба прочтения, осмысления книги пойдет по второму варианту: она будет уравнена/усреднена с другими в аннотациях, «пятикнижиях», на «книжных полках». Без уяснения и понимания значимости появления её сегодня как «новости русского поэтического пространства», вобравшего в себя иные, чем в неомодернизме, основополагающие принципы и ценности духовного русского бытия.

Что же это за принципы и ценности?

Это прежде всего ценность Замысла как такового (следовать за мыслью!), к которому Сергей Гонцов, автор книги лирики и ее строитель, вносит в своё художественное сознание. Замысел здесь действительно уместно писать с заглавной буквы. Это – ключевое слово в той духовной постройке, которую он возводит. Замысел Творца, Создателя Божьего мира – в нем жил и продолжает жить современный человек, - и одновременно замысел поэтического мира на уровне стихотворения и отдельной строки – как совместить их средствами и способом лирики, не утратив при этом всех примет и свойств «мятущегося» человеческого «я» (как у Иннокентия Анненского: «А где-то там мятутся средь огня // Такие ж я, без счёта и названья // И чье-то молодое за меня // Кончается в тоске существованье»).

И здесь на помощь приходит Жанр. В его бахтинском понимании: «каждый жанр – особый тип строить и завершать целое», притом, повторим, «существенно, тематически завершать, а не условно-композиционно кончить». Или еще короче: «Жанр есть типическое целое художественного мышления».

Имя Бахтина и отсылка к нему возникает здесь далеко не случайно, по прихоти автора статьи: у Гонцова есть стихотворение – посвящение «К портрету Михаила Бахтина», прямо указующее на то, что уроки жанра и философской концепции («Необходимо новое философское удивление перед всем», М. Бахтин (т. 2; 70) брались поэтом у великого мыслителя, который, «в разноголосице предполагая говор божественной стихии» «нечаянно увидевший другого // Или нашедший древние ключи // Темницу отомкнуть, раздвинуть слово, // Как можжевеловый роскошный куст // Всемирной ночи, чья проста основа, // Но говорящий мрак тысячеуст…», всё это доказал личным примером своей поэзии и судьбы. Именно об этом говорит Гонцов:

 

Мне кажется, я знаю, что надежда

Едва сквозит во взгляде молодом,

Проста полувоенная одежда,

Как времена, что взяты не трудом;

Но радость только в мире или в Боге, -

И, принимая дар полуземной,

Он смотрит в незаносчивой тревоге

В пространство слова, занятое мной…

 

Замечателен здесь эпитет «незаносчивый» в применении к бахтинской тревоге, но не менее существенен он и как автохарактеристика поэта: в «пространстве слова, занятого мной».

Автор ощущает, да, оно занято им, но – какое оно? Попробуем разобраться. Пространство, занятое гонцовским словом, имеет завидную художественную протяженность в исторической перспективе – от библейских времен и Средневековья, величественного XVIII, «золотого» XIX и поначалу «серебряного», а потом трагичного в своей основе века ХХ и смутного ХХI-го. И все это движется, проявляется, помеченное своего рода маркерами – жанрами, среди них ода, размышление, похвала, портрет, элегия, а за ними встают фигуры Ломоносова, Баратынского, Лермонтова, Тютчева… Можно сказать: Гонцов написал своеобразный автокомментарий к лирическим жанрам, вобравшим в себя эпическое начало (повесть, рассказ, роман). За этим просматриваются новые философские основания Замысла и концепции в целом: «Мне известно, что эпос земной // Нам до опыта чудно рассказан, // Но какой-то стихией родной // На душе безначальной завязан» (Столбцы о Замысле).

Обращает на себя внимание: весь корпус книги насквозь пронизывают «Столбцы» - стихотворения с таким названием - большей длины, чем обычные лирические стихи, и более философичные. Откуда здесь взялись «Столбцы»? И что они значат? Как известно, это название первой книги поэм Николая Заболоцкого 1929 года, вошедшей в историю русской литературы ХХ века как образец авангардного искусства и оставившей заметный след в умах и творчестве многих современных поэтов. Некоторые заболоцковеды, правда, в качестве гипотезы, выдвигают предположение, что «Столбцы» - это даже не название книги, это - новый жанр, который был открыт и художественно обоснован поэтом. Это его изобретение, своего рода ноу-хау. Сергей Гонцов блистательно подтверждает эту догадку. Он наследует «Столбцы» не в плане подражания поэтике приёма Заболоцкого, что сплошь и рядом встречается у современных авторов неомодерна, а именно как жанр. Особую словесную структуру, способную выдержать, не прогибаясь, загрузку метафизическими проблемами. Как собрания существенного, «пучка смыслов» (О. Мандельштам), что несет в себе Личность.

Можно предположить, что «Столбцы» как жанровое образование в художественной системе Гонцова – это маленькие лирические поэмы: здесь зримее проступает лирический сюжет отчётливее проявляется лирический герой, какие-то моменты его автобиографии («Я родился и жил на Востоке…»), мучительные поиски ответа на последние, «проклятые» вопросы человека – о своём происхождении и месте на земле, о Божьем замысле, и «варварских временах», о небесном и земном, о свободе и красоте. Это – сквозные лирические коридоры, по которым движется, пульсирует, бьется сомневаясь и утверждаясь, мысль автора.

Но это менее всего отвлеченное философствование. Именно картина – в ее изобразительности и протяженности вглубь и вдаль. (…Эпос земной нам для опыта чудно рассказан…) – роднит Гонцова с Заболоцким. Вернее, с тем взглядом на него, который запечатлел Пастернак, сказав о стихах автора «Столбцов»: «Приходил Заболоцкий и развесил множество картин. И вот он ушёл, а картины остались висеть». Примерно та же жанровая установка у Гонцова: чтобы наши личностные и философские проблемы не стали риторическим фигурами, не выродились в публицистическое говорение, они должны быть – в картинах, должны вернуть себе первозданную эпическую мощь.

Интересно, что среди многих портретов в книге нет стихотворения, специально посвященного Заболоцкому: «тайная сторона» родства с ним сохраняется на той линии и в том звене русской философской поэзии, которые Гонцов выбирает. По словам же самого Заболоцкого, «Баратынский и Тютчев восполнили в русской поэзии XIX века то, что так недоставало. (развязка – И.Р.) Пушкину в и что с такой чудесной силой проявилось в Гёте ( в письме к Е.В. Заболоцкой от 6 апреля 1941 г.)

Именно эту, гётевскую «ветвь» отечественной традиции, исторически связанную с именами Ломоносова, Баратынского, Тютчева («с цветущей ветвью говорил поэт, // Наверно так же…») наследует Сергей Гонцов, отдав ей преимущественное предпочтение перед другими.

За что? За то, что это живая, полнокровная, цветущая ветвь (« - и ветвь цветущая металась // В пространстве, занятом тобой, // И только чудное цветенье, во что поверить ты не мог, // И стало почвой, тяготеньем, // Перемоловшим древний рок» («Цветущая ветвь»). За то, что «узость цветущей ветви» не вырвана классиками случайно из хаоса современной жизни, она – фрагмент мира в его целостности и красоте.

Тютчевская «цветущая ветвь» приводит Гонцова к дорогам древнего Рима (…предстала зрима // Ночная пыль извилистого Рима»). К временам античности и истории; Пироскаф же Баратынского мистически уводит за горизонт, к чудесному пределу мысли с одной целью: «Все переложить, и свет и тьму, //Поставить мерные творенья // На службу сердцу и уму // и дальше – только повторенья // И кажется, что не ушел // Поэт за край невероятный // А вновь не легок не тяжел // Перенимает путь возвратный».

Фантастическое стихотворение «На приезд» о возможном прибытии уже не «Пироскафа» - позднего шедевра Баратынского, а самого его создателя Евгения Абрамовича «в черном дилижансе» собственной персоной «в жизнь будущего века» можно прочитать как веру Гонцова в необходимость присутствия традиции философской мысли в художественном сознании нового века, диктующей «в паузах и сопряженьях» - возможность мыслить современному поэту – без нынешних – точно перечислены опасные места - оголтелого лицедейства, утробного остервенения, демонического чернокнижья…

Не заглохнуть бы этой ветви, говорит нам Гонцов, с постоянной настойчивостью исследователя (показателен повтор одних и тех же определений – цветущая, царственная, чудная, многочисленные аллюзии, типично тютчесвкие зачины стихотворений: «Есть в радости несравненная мощь…», «Есть образы всемирного коварства…», «Есть беспредельность мысли в тишине…») и лирической дерзостью поэта, создающего заново: целый мир, «не взятый умом, // Но схваченный духом, как свет». Обручем оксюморона стянуты противоположности: «Всё крепче золотая нить, - // Всё тоньше зрение ночное. // Дуб, камень, вихрь соединить // В своё, небесное, земное») Глагол «соединить» здесь равнозначен смыслу «сохранить», сберечь человеку, какие бы разрушительные бездны перед ним ни открывались, красоту Божьего мира и красоту мысли.

Красота – в Замысле Творца, его величии: « как первый свет, что Провиденьем дан». Даже в древние времена, о чем поэту рассказывает искусство древнерусских миниатюр, «вечная битва с драконами на мосту», когда «дракон и герой по колено в крови», шла за «неслыханную красоту». Они бьются за нее, ещё неведомую, будущую; глагол взят в настоящем времени, ибо бьются люди и по сию пору – и не только в легендах «Но всего любопытнее проявление в поэзии идеи красоты (разрядка автора – И.А.), - прозорливо заметил в начале века ХХ-ого Иннокентий Анненский в статье «Символы красоты у русских писателей» («Вторая книга отражений»), посвященной разбору и объяснению этих «символов».

Идея красоты буквально пронизывает всю книгу Гонцова: она вынесена в название, запрятана в жанр «Столбцов», ей дано специальное приношение «Похвала красоте» с оговоркой: «в которой она не нуждается», что одновременно не исключает горестных ламентаций по поводу «исчезновения красоты»: «Красота потерялась, и нечего мыслить о ней»; с другой стороны, она есть, и никуда не деться, потому что «безысходность в красоте – и что-то дикое, как воля, // Мы перед ней всегда не те, // Ветвясь, смущаясь иль глаголя». Эта мысль отчетливо выражала в «Столбцах о красоте» уже не прямым высказыванием, а – через картину, увиденную в наши дни – с документальной точностью указано место – на станции под Псковом:

 

Есть безысходность в красоте,

Но сколько прелести высокой

В дубовом правильном листе.

В чертах крестьянки одинокой.

 

С ней сероглазое дитя,

Что мыслит только чудесами

А видит мир – под небесами,

Столпами дальнего дождя.

 

Они как дальний гром, прошли,

И зноем царственным дохнула

В нечеловеческой пыли

Земля Богов и развернула, -

 

Неверный свиток вековой,

Поля, дубравы и озёра,

И темный стриж над головой

Мелькнул, как знаменье простора.

 

Они ушли за поворот.

Я не один на них дивился, -

В священном ужасе народ

Вокруг таинственно толпился.

 

Концовка стихотворения, в которую внесена трагическая нота ужаса (в духе Юрия Кузнецова), может показаться читателю неожиданной: что хотел сказать поэт? Что красота страшна в своей редкости, что лирический герой не один, а вместе со всеми испытал священный ужас перед ней и грозой, что современный человек почувствовал облегчение перед тем, что они исчезли - крестьянка и ее дитя, - и гроза - «столпы дождя» (какой объемный образ – символ!), и опять развернулся «свиток вековой» покоя и царственной природы?  

В стихотворении завязано много таинственных пучков смысла, но, пожалуй, нет этого: красота, ты опоздала – она была и есть всегда в той философской концепции мира, которую создал Божий Замысел и которую «считывает» Гонцов. Для сравнения можно привести стихотворение известного польского поэта Станислава Гроховяка, где в совершенно иной культурной традиции, стилистической манере свободного самовыражения, ставится и решается та же вечная проблема:

 

Красота моя, ты опоздала

Не было тебя раньше –

Не было в середине –

Теперь приходишь от порта.

 

Оттуда, из этого края,

Во сне просветленного

Дух Отца нисходит

С перекрытой аортой.

 

Истина, ты опоздала,

Не было тебя к сроку –

Не было после –

А я всё на том же месте.

 

Спрашиваю, кто виновен,

Дух безмолвствует строго,

Только разводит руками

В прачеловеческом жесте.

                            Перевод А. Байздренко

 

В сравнении с Гроховяком, чья мысль о современном человеке, разминувшемся с «истиной» (и в этом тоже его вина?), а потому – и с красотой, экзистенциально – безысходна и горька, - отчетливее видно отличительное свойство и своеобразие русского поэта: красота не спешит никуда и никогда не опаздывает, потому что она дана нам Творцом и разлита в Божьем мире повсюду, еще до нашего опыта и наших рефлексий.

Готово ли искусство сегодня на отстаивание и обогащение таких, исторически сложившихся в духе православия, эстетических принципов «идеи красоты», запечатленных в легендах и житиях, в «Сказании о Деве Февронии», в трудах отечественной философской мысли - от отца Флоренского до Бахтина?

Иннокентий Анненский в уже упомянутой статье вспоминает слова Стендаля: красота – это обещание счастья. Готова ли поэзия сегодня так служить Красоте?

Гонцов, как никто из современных русских поэтов, поставив эту проблему, блестяще справляется с ней. За вычетом нашего разговора о концепции, жанрах, традиции, внушенного книгой, читатель получит в остатке красоту самой поэзии. А это значит, что в вечной битве умозаключений критиков вокруг словесного поля победа достается поэту. На эстетических основаниях искусства. Там, где «зримы» «узость цветущей ветви» и «ночная пыль извилистого Рима», дверь приоткрытая «теченьем света» и ласточка, которая «как белогрудая волна» сжимается «в замысел мгновенный» // И в этот полдень золотой, // С подбоем мрака, с высотой, // В которой низ благословенный, // Как это странное гнездо, // А в нем и музыка и слово, // И свет, и мрак, и дней основа, // И звук вселенной молодой».

«Дар тайнозренья» автором назван ужасным. Он может быть дан и Поэту (вспомним пушкинского «Пророка»). Но различие между «мерзостью запустенья», безобразным и прекрасным содержится в самом Божественном Замысле Творца, который их не уравнял (Есть цвет, что Бог не уравнял. // А наугад  с небес ронял…»), утверждая в божественном взгляде цветение мира – Красоту.

Автобиографическое, точно так же, как и чрезмерно индивидуальное сознание человека, нередко подверженное разрушительной эрозии эгоизма, уходит у Гонцова на второй план, или выносится за скобки, чтобы не мешать рассказу (любимое слово поэта) о собирании мира. Это можно рассматривать как реакцию на ситуацию в текущей современной лирике, где расплодилось и продолжает плодиться множество безликих самовыражений лириков «в дурацком колпаке» (выражение И. Северянина). Отчасти - как перестройку художественного зрения поэтов, выразившуюся в возвращении к традиции русской поэзии мысли с её рассказом о мире больше, чем о себе…

Еще в конце 80-90-х годов, когда стали появляться первые публикации стихов молодого Сергея Гонцова, критики обратили внимание на эту особенность, указав на родство с Юрием Кузнецовым. Он, Гонцов, - «младший брат Юрия Кузнецова (может быть, двоюродный), родившийся в иное время и получивший новый опыт, новые впечатления», - писал Владимир Славецкий в статье «По ту сторону» («Русская поэзия 80-90-х годов ХХ века. Тенденции развития, поэтика. М., Литературный институт им. А.М. Горького, 1998, с. 40). Родство устанавливалось критиком исключительно на основании общности масштаба лирического пространства, правда, с оговоркой, что Гонцов не столь «безнадежно бесприютен» и «надрывен».

Опыт Юрия Кузнецова был, безусловно, внимательно прочитан, изучен и осмыслен «младшим братом» как значительный современный опыт (кузнецовский «след» сохраняется в ряде стихотворений: «Пошел я по белому свету…», «Неизвестная битва (на Красной Поляне, «Зеленое вече» и др. Но, думается сегодня – и данная книга дает все основания для этого – нужно говорить о том, что Гонцов пошел по другому пути, отличному от пути автора «Атомной сказки».

Не черные дыры, зияния, провалы в мироздании, фантомность и абсурдность человеческого бытия, смещение традиции – поперек ее «золотого», классического сечения, - легко угадываемая злободневность публицистических сентенций, что характерно для Юрия Кузнецова, а – сложение мира, соединение фрагментов, восстановление большой классической традиции и ее отдельной «ветви» – звена русской философской лирики Ломоносова-Баратынского-Тютчева, взаимосвязь небесного и земного, природного и духовного – это вектор совершенно иного художественного мышления, которому следует Гонцов. Все подвержено памяти, - благодарной, восхищенной, светлой. Все подвержено Божьей красоте:

Дубовый листок, объятый тьмой,

Напоминает о Боге – алмазной каймой.

Он напоминает нам также о лермонтовском «бедном дубовом листочке», том самом, что когда-то оторвался от «ветки родимой», а здесь как бы вновь вернулся в райскую обитель: «почти невидимый, он всесилен, // Только проявившись, уже велик, // Птица Алконост и птица Сирин // В раю склонили чудесный лик». Перед этим божественным наклоном красоты поэт прозревает, как в отдельном дубовом листе живет , цветет и поет целое Древо мироздания.

«Генетическая память литературы» (определение и одноименное название книги Сергея Бочарова 2012 года) действует у Сергея Гонцова не только на «странных сближениях», но и, пользуясь бочаровским выражением, на «свободных параллелях», которые не объяснить многочисленными аллюзиями, обостренной реакцией на «чужое слово» (хотя здесь прямо-таки хлеб насущный для филолога-исследователя отечественной поэзии второй половины ХХ и начала ХХI-го века).

Это явление можно и нужно рассматривать как свидетельство присутствия особой культурной сверхпамяти – «памяти жанра» (по М. Бахтину), «резонантного пространства» (по В. Топорову), «национальной топики» (по А. Панченко), «чертежу вселенной» (по Владимиру Державину).

В случае Гонцова, пожалуй, скорее всего необходимо говорить и о новых формах наследования большого смыслового контекста, сопряженного с вхождением в единое смысловое пространство литературы», в котором, по точному замечанию рецензента бочаровской книги, «никакие вопросы и художественные задачи, даже уйдя на время в тень, не исчезают бесследно» (М.О. Переяслова). Вот стихотворение «Сад памяти матери». Оно не построено, но как бы случилось таким чудесным таинственным образом, что трудно понять, то ли в основе памяти (авторской) лежит рассказах матери о ее саде, когда-то поведанный сыну, то ли это авторское посвящение памяти матери в форме символа – образа сада: оба эти смысла мерцают, колеблются, сливаясь воедино, в особой, завораживающей интонации обращения – «ты»:

 

Пробегала впотьмах, босая,

Вдоль шиповника и жасмина

Не дежурила смерть косая,

И стопы не брала чужбина…

 

Жизнь матери вбирает в себя красоту не просто сада – целого мира. Автор говорит, что в земном своем бытии – «ты не думала о высоком», но мы видим; земное и небесное здесь были рядом: «Небеса развиднелись – рядом, // И Венера, и Марс, и Лира, //Белоснежным чудесным садом // и внезапным сложеньем мира». Пробежка по саду – это странствие Души по миру, божественная мистерия с Раем и адом, где «ад» отодвинут. А главное – неуловимая, органичная абсолютно художническая подвижность перехода конкретного, частного, земного – к целому. («Этот мир – на твоих ресницах», «Это все твои звери и птицы», и колосья, и пчёлы, и воды…»), к божественному Замыслу Творца – Создателя, могущему подарить каждому человеку – близкому или далекому – Сад памяти.

Образы «Дуб, Камень, Единорог» - это образы-символы, проходящие через всю книгу насквозь. Повтор их постоянен и устойчив, он органичен, перезванивает, мерцает во всех звеньях художественного мышления: Гонцов чувствует себя естественно и в регулярном и в свободном стихе, не думая о том, причислят его к архаистам или новаторам.

Даже говоря о своих старших учителях в поэзии века, в котором он родился, выстраивая их парами: «Бунин строгий и Гумилев точный», «Заболоцкий с Платоновым вместе», он делает характерное признание: «Я не знал, что вашими временами // Жизнь оденется, словно дуб широкий». Подсказка приходит как всегда из классики: «Надо мной чтоб вечно зеленея, темный дуб склонялся и шумел» (Лермонтов). У Гонцова - этот темный дуб – «трехвековой», «широкий», «уссурийский» и «золотится в пыли».

Не исключено, что повтор одних и тех же образов и мотивов может вызвать у дотошного критика и нетерпеливого читателя чувство раздражения: зачем так много и настойчиво?

Но Гонцов отвечает им и вдумчивому серьезному читателю: «Этот мир – фигура повтора // Но от этого он прекрасней // Даже мыслимой жизни райской, // Тут повторенной». Мировое Древо – это целый зеленый материк, обнимающий Древность, Запад и Восток, Океан и Пустыню, Лес и Степь, Горы и Равнины; это – огромное пространство, «пространство – не относится ли оно к тем первофеноменам, при встрече с которыми, по словам Гёте, человека охватывает род испуга, чуть ли не ужаса» - вопрошал Хайдеггер (в статье «Искусство и пространство»).

Книга Гонцова ответила и на этот вопрос. Она – не просто новость в художественной практике современности, что приходит и уходит, а обещание долгосрочного присутствия замысла в отечественной культуре.

Книга Гонцова – это факт высокой культуры в том ее понимании, которое дал Кшиштоф Занусси в интервью «Литературной газете» (2013, 3 44): «Если объем широкий, значит, высокая культура, а если узкий, элементарный метод – значит он для толпы».

Поэт прочитал себя, а оказывается, прочитал нас, русских, в истории мировой культуры (библейской, европейской, восточной – Евразийской).

Это книга – событие, но не в поэзии неомодернизма. Она идет с другим эстетическим знаком.

От литературоведения и критики она потребует обширного разветвленного и нового знания, ибо сама вобрала в себя его лучшую часть. От критики – четкого разделительного критерия, пролегающего сегодня между «высокой» и «низкой» культурой («Толпа имеет настолько серьезную покупательную силу, что у нее складывается впечатление, будто ее голос культуре равен», но это не так, «она сильно требует, как всегда, своей дешевой культуры. Мы из вежливости называем ее популярной, но на самом деле это слово в данном контексте означает «низкая», К. Занусси).

Есть еще один смысл, который несет в себе эстетика Гонцова по собиранию мира, - это освобождение человека от раздробленного сектантского, узко-фасеточного зрения. «Область наибольшей красоты», в которую мы попадаем в этой книге, могла бы стать зоной примирения двух враждующих «станов» - почвенно-русофильского и либерально-западного. В признании того, что ценности художественного сознания существуют неопровержимо в своей тайной свободе и независимо от ложных, предвзятых или однобоких мнений…

Об одном из них прекрасно сказал Борхес: «Я думаю, что люди всегда ошибаются, когда считают, что лишь повседневное представляет реальность, а все остальное ирреально. В широком смысле страсти, идеи, предположения столь же реальны, как факты повседневности. Я уверен, что все философы мира влияют на повседневную жизнь…»

Достойно удивления, продолжает далее он, что «с годами человек заселяет пространство образами провинций, царств, гор, заливов, кораблей, островов, рыб, жилищ, орудий труда, звезд, лошадей и людей…. ему открывается, что терпеливый лабиринт линий тщательно слагает черты его собственного лица».

Так сложил свое «собственное лицо» и поэт Сергей Гонцов.

 

 

 

Инна Ростовцева

 

 

 

***

Строки мужества и боли

 

Книга  моих земляков, поэтов  и прозаиков  Донбасса, -  это жестокая  правда о гражданской войне на Украине, о болезненном расколе «единой  соборной» страны, о рождённой в битвах, страданиях, потерях и надеждах  Новороссии. Это обнажённый нерв,  это стон  души, которую ранила, но не сломила война. Московскими писателями  Международного сообщества писательских союзов и составителями В. Спектором и Г. Бобровым и В. Казминым этот сборник назван очень ёмко и точно: «Строки мужества и боли Произведения писателей Донбасса  2014-2015». Бесспорно, что без наших российских друзей такая актуальная и сильная книга не вышла бы в  свет. Я от лица писательских организаций Донбасса и читателей, которые  прочтут  эту книгу-набат, книгу-стон, хочу низко поклониться всем, кто работал над изданием сборника, и всем, кто в огне и дыму создавал очень честные и мужественные строки.

Произведения  41 автора из разных городов Луганской и Донецкой областей, охваченных пожарищами и страшными разрушениями, поражают  реализмом горькой  действительности. Каждая строка книги написана сердцем, которое болит от всего пережитого и тревожится за судьбу своего нового государства. Я  читал  этот сборник с комом в горле и заново переживал  бомбёжки, страх за родных и близких, обиду на государство, развязавшего  братоубийственную войну  против собственного народа. Вот откуда нужно черпать факты для правдивой истории гражданской войны на Украине!

Почему война пришла на нашу землю? Откуда столько злобы и ненависти, превратившихся в непреодолимую пропасть между востоком и западом Украины? Поэт, публицист и учёный из Луганска Виталий Даренский, на мой взгляд, даёт очень правильный ответ на эти вопросы: «Двадцать лет Украина оплёвывала и топтала всё русское, ложью и забвением пыталась убить наши души. Эта единственная в мире страна, в которой язык большинства населения не является государственным. Это единственная в мире страна, которая полностью уничтожила свою историю, поставив на её место подлейшие мифы, сочинённые в ведомстве Геббельса, а ныне из бандеровских листовок со свастикой, без всяких изменений перекочевавшие в школьные учебники… Кипел наш народ обидой и гневом на творящееся в Киеве беззаконие. Двадцать лет сжималась пружина боли и дошла до предела, и осталось ей теперь только одно – выпрямиться во всю силу».

И вот «здесь, на земле Донбасса, - пишет в своих заметках о войне  председатель Союза писателей ЛНР Глеб Бобров, -  схлестнулись, сойдясь грудь на грудь  две исполинские силы. Дух русского народа, вобравший в себя все национальности бывшего Советского Союза. Великодушный, свободолюбивый, алчущий справедливости. Страшный в гневе своём – не терпящий порабощения, произвола и  иноземного гнёта. И противостоящие нам бесы Запада – духи растления, алчности, хаоса».

Поэт и прозаик из Донецка Иван Донецкий  эпиграфом к  очерку о погибшем двадцатишестилетнем защитнике Донбасса взял слова «гаранта»  Украинской Конституции  П. Порошенко: «Надо уничтожать нелюдей на востоке Украины. Это преступники, это диверсанты, это убийцы, это террористы». Вот  так мыслит Президент, превзошедший даже Гитлера (ибо фюрер не воевал против своего народа).  А автор очерка, вспоминая лица убитых горем матерей, ополченцев, терявших  в боях друзей, людей, живущих под постоянными обстрелами, размышляет: «Какая  «единая Украина, если смерть человека и трагедия его близких на интеллектуальном и эмоциональном уровнях воспринимаются диаметрально? Одна часть Украины захватила государственную машину и с её помощью объявила другую часть преступной. Кровью и свинцом терзает её и подчиняет Европе и США. Одна часть объявляет Россию агрессором, а вторая молит её о спасении».

Поэтесса  из Луганска Виктория Мирошниченко в своих строчках говорит голосом миллионов моих земляков, которые не хотят жить в фашистском государстве:

 

Вот сумеет ли вернуть нас чья-то сила

В Украину двадцать первого столетья?

Ведь для тех, кто, превратив нас в отщепенцев,

Утверждает на планете дух фашизма,

У рождённых на моей земле младенцев –

Генетический набор  сепаратизма!

Виктория Полякова из Горловки  тоже утверждает:

Нет, никогда страна не будет прежней! –

Ей жители Донбасса не нужны:

Мы террористы для своей страны!..

 

И пусть «свидомые» сторонники киевской хунты называют нас «террористами, сепаратистами, ватниками, колорадами», мы очень любим свою землю; русские по духу, мы любим Святую Русь и гордимся нашей славной общей историей;  мы с гордостью носим георгиевские ленточки и  память о Великой Отечественной войне для нас навеки свята. Фашистские прихвостни  Бандера, Шухевич и им подобные всегда будут для нас нацистскими преступниками. А своих героев-защитников  мы гордо  называем ополченцами! Эти и другие темы  трогательно и очень искренно развиваются в рассказе «Надежда» (Дым и пламень Донбасса)  прозаика из Донецка Варвары Мелеховой .

Сколько имён талантливых авторов  раскрыл  сборник «Строки мужества и боли»! На его страницах я нашёл стихи своих добрых друзей, восхищаясь тем, что война заставила звучать и х лиру новым голосом, раскрыла их поэтическое дарование совершенно с другой стороны. Проникновенные строчки В. Спектора, Н. Морозовой-Мавроди, И. Нечипорука, А. Морозова, В. Предатько, Е. Хаплановой, А. Солодкой  многогранно и правдиво раскрывают жестокое лицо войны.

Наталия Морозова-Мавроди ни на день не выезжала из охваченного военными действиями Луганска. Как и сердца тысяч луганчан, её сердце болит и стонет:

 

Мы – заключённые войны,

Дома, квартиры – казематы.

Не знаем за собой вины –

Лишь тем, что живы, виноваты.

 

Владимир Спектор, всю жизнь воспевавший родной,  мирный, трудолюбивый Луганск, с безысходной горечью замечает:

 

Только мины влетают в дом,

Где испуг – у друзей в голосах.

Просто город пошёл на слом

Вместе с эхом в немых небесах.

 

В охваченной огнём Горловке, когда неистово «артиллерия бьёт по кварталам», И. Нечипорук пишет, как «на город направив стволы, Украина опять разогнала детей по подвалам». Вот уж и сбываются пророческие слова «шоколадного» президента: «Наши дети будут учиться в школах, а их дети будут сидеть в подвалах»! Но скажите, как смириться, как понять, за что страдают наши дети, за что их убивают? Можно ли когда-нибудь забыть и простить картину:

 

Нынче смерти в городе привольно,

Нарастает канонады грохот,

И летят сквозь тьму то смерч, то град.

Спрашивает маленькая кроха:

«Мамочка, а умирать не больно?

Это словно кровь из пальца брать?»

 

А. Морозов из  Дебальцево, разрушенного украинской армией практически до основания, рассказывает о ежедневных бомбёжках в своём городе, превратившимся в сплошной огненный  ад. Прочтёшь его стихи и никогда  уже не забудешь  «эти ужасные « бахи», приносящие страшное горе. И кишки половины собаки на соседнем красивом заборе». Сердце бьётся в унисон со строчками Александра:

 

Убийцы на моей земле

Когда-нибудь за всё ответят.

И перед Господом в суде

Я буду вызван как свидетель.

 

Многие из жителей Донбасса проклятую войну на Донбассе сравнивают с Великой Отечественной. 70 лет назад наши отцы и деды поднялись защищать Отечество от коричневой чумы. Сегодня мы тоже спасаем свою землю от поднявшего голову фашизма. В одном  своём стихотворении я обращаюсь к отцу-фронтовику:

 

Теперь ты общаешься с Богом,

Но было, что в юность твою

Ворвалась  фашистская погань -

Её победил ты в бою.

И мы победим – будь уверен –

Шахтёрскую землю спасём!

Пришёл к монументу я в сквере,

Склонился над вечным огнём.

 

Впереди презентация книги «Строки мужества и боли» и в Москве, и в Новороссии. Я знаю, что это будут встречи  «со слезами на глазах» и уверенностью в  том, что безумная война на Донбассе закончится, и для моих земляков наступит долгожданный  мир в счастливом независимом государстве.

 

                                                      Виктор Мостовой,

член МСПС и член правления    

                                                     Межрегионального Союза писателей.  

 

 

 

***

ОТ ОБОРОНЫ К НАСТУПЛЕНИЮ

Предисловие

 

Даже у пятилетнего ребенка уже есть его прошлое. В нем и открытие мира, и радости, и обиды, и понимание, что ты не один на земле.

Есть прошлое и у любой семьи. В нем память о живших прежде предках, оставивших после себя накопленное: дом, вещи, книги, земельный участок, а главное — память о том, какими они были. И кому дети, вырастая, будут подражать. Как яблочки яблоне.

И есть история приходской жизни. Какие батюшки слу­жили в нашем храме, как закрывали и разрушали храм, как его потом восстанавливали.

И уж тем более есть великая история своего народа, Отечества. Она не что-то отвлеченное, это конкретная ис­тория происшедших в стране событий. И составляется она из историй жизни и отдельных людей, и их семей. И жизни села, поселка, городка, города.

Ощущение, что ты принадлежишь к истории Отечества, — одно из главных в понимании того, что ты его гра­жданин. И что другого у тебя не будет. У нас нет запасной родины.

Прошлое уже прошло, будущее еще не наступило. Мы живем в летящей из прошлого в будущее точке времени, мы как бы на вершине, с которой видно уже пройденное и с ко­торой мы вглядываемся в будущее.

О, нам есть чем гордиться! Великой Россией, много раз спасавшей мир и Христа в этом мире. Какие тяжелейшие и блистательные века прожила Россия, какие образцы челове­ческих подвигов, какие свершения творческого ума и научной мысли дала она миру! Какие несгибаемые чудо-богатыри за­щищали ее. Нам есть у кого учиться, нам есть ради чего жить.

Вспоминаем дни древние, говорит Священное Писание, и подражаем им. Уроки жизненного поведения, когда мы по­нимаем, что надо поступать так, а так не надо, дает каждая эпоха. И надо выучить эти уроки, надо знать все эпохи. Ина­че жизнь обречена на бесполезное, фактически животное, состояние. Есть, пить, спать могут все млекопитающие, но только человеку дана бессмертная душа, разум, рассудок. Не ради же еды и удовольствий мы существуем. Мы же один-единственный раз живем, и живем неповторимо. Ни один прошедший час, минуту, день заново не переживешь.

И это чудо, что ты пришел в этот мир. И ты — самый любимый у Господа. И Господь любит тебя. И как же не от­благодарить Его за радость видеть этот прекрасный подсол­нечный мир. Чем отблагодарить? Своими добрыми делами и поступками.

И как душеполезно и отрадно знать историю Родины, Державы, Отечества, любимой России. Людей, события, обычаи, костюмы, кухню. Знать русскую литературу, живо­пись, музыку. Ведь все они лучшие в мире. Почему? Потому что взращены Православием. Другого ответа нет.

Когда оглядываешься на прошедшее двадцатилетие, убе­ждаешься в верности предсказаний старцев о России — она бессмертна. Любое другое государство не вынесло бы и де­сятой доли испытаний, выдержанных нашим Отечеством. В чем секрет? Он в отношении к земле. Самое мерзкое, что принесла демократия в Россию, — это навязывание нового отношения к земле.

Земля как территория, с которой собирают урожаи, зем­ля как предмет купли и продажи, и только. Нет, господа хо­рошие, земля в России зовется Родиной. Из земли мы при­шли на белый свет, в землю же и уйдем, в жизнь вечную.

Как былинные богатыри, слабея в битве, припадали к груди Матери сырой земли, так и в наше время она даст силы. Но только тем, кто любит ее. И это главное условие победы — любовь к земле. Земля — Божие достояние. Со­всем неслучайно, что самые большие просторы планеты, самые богатые недра, самые чистые воды были подарены именно России. И нынешние испытания вновь посылаются нам, чтобы мы оправдали надежды, на нас возложенные.

У нас нет запасной родины. Нам здесь жить, здесь уми­рать. У нас нет двойного гражданства. Ни за какие заслуги, просто так, мы получили в наследство величайшую родину, необычайной силы язык, на котором говорят с Богом, у нас ведущая в мире литература, философия, искусство. Надо до­казать, что мы имеем право на такое наследство. Что именно мы, а не варяги нового времени, хозяева этого наследства.

Что бы там ни болтали о своей значительности боль­шие и маленькие вожди, колесо истории вращают не язы­ком, а трудовыми руками. Человек на земле — главное лицо каждой эпохи. Он кормитель и поитель всех живущих, и от­ношение к нему должно быть соответственным. Он не про­летарий, которому теперь уже окончательно нечего терять. Пролетарии в свое время добились революций и переворо­тов, а в наше время на них за это наплевали с высокого дере­ва, называемого новым мировым порядком. Теперь пробу­ют плевать и на крестьянство. Но здесь у них ничего не выйдет. Вы, господа, на завтрак не компьютерную мышь кушали, а витамины «цэ»: сальце, мясце да яйце. Так что пора вас во власти потеснить основательно. А то вы все продолжае­те врать, как вы все прямо извелись, крестьян жалеючи. Мы видим, что библейская истина о лжецах — слугах сатаны — подтверждается. Нам врут и врут, обличая прежде всего са­мих себя. Ну кто поверит медведю в демократическом зоопарке, что он свергнул прежнюю партию коммунистов ради счастья народного? Но его партия еще изощреннее издева­ется над народом. Цены на хлеб растут, а его добытчики жи­вут все хуже и хуже. Условия жизни все ухудшаются, а бара­банный бой, славящий реформы, усиливается. Смертность превышает рождаемость, пенсионеры — люди, угробившие ради государства свое здоровье, становятся для него бал­ластом, наркомания, преступность, проституция внедряют­ся в сознание как норма, при создании видимости борьбы с ними. И все это покрывается жеребячьим ржанием жваноидов сильно голубого экрана. Образование готовит анг­лоязычных биороботов, легко превращаемых в голосующую биомассу, в зомбированный либералами электорат. И на все это смотреть? И с этим смиряться? Нет!

У них деньги, у нас любовь к родной земле, и нас не ку­пишь. Другой жизни у нас не будет. А отчет за свою единст­венную жизнь придется держать каждому.

Пять матерей у нас: та, которая родила, крестная мать, мать сыра земля, Божия Матерь и Россия.

Это главное понимание стояния человека на земле. На том стоим и с поля боя за Россию не уйдем. С поля боя пер­выми бегут наемники, которые сейчас зашевелились, чуя на­живу. Они мгновенно струсят, как только почувствуют нашу силу. А она от нас никуда не уходила, даже копилась.

 

Крупин В.Н.

Последний бастион Святости. Господи, спаси Россию! / Владимир Крупин. – М.: Алгоритм, 2013. – 272 с. – (За Русь Православную).

***

Историческая миссия

и консолидирующая роль русского языка

в современном мире

 

 

Что происходит с русским языком?

Что происходит с русским языком сегодня? С ним происходит страшная беда, которая порой кажется уже неотвратимой и неостановимой. Гаснет русский язык, меркнет и тихо умирает… И умирает он без крика и стонов, без громких слов о его убиении, его страшном и катастрофическом для всего человечества уходе с исторической сцены.

Но кричать об этом должны все мы – все, разговаривающие, пишущие, думающие на русском языке люди… или просто беззаветно любящие русский язык нерусские люди, а ведь таких – тоже миллионы, если не миллиарды! Русский язык объединяет всех. Объединяет и защищает. Он – оберег, он – великий хранитель первобытийных человеческих ценностей.

И нам давно уже всем миром, соборно надо кричать о великом преступлении против человечества – об убиении русского языка, именно о его убиении – нарочитом, планомерном, целенаправленном. И делают это вовсе не случайные люди и далеко не в силу своей малограмотности или недомыслия. Как раз наоборот.

Оглянитесь окрест! Вслушайтесь в русскую речь сегодня – в глазах пестрит: дресс-код, франчайзинг, тест-драйв, менеджер, маркетинг, риэлтер, ваучер, андеррайтинг, корпорация, реструктуризация, коррупция, дилер, дивиденды, рефлексия, сервис, бизнес. Где мы? В России или еще где? И кто мы – умные или, по словам Ф.М. Достоевского, еще какие?

Когда, в какие веки такое громадное количество нерусских слов, неудобочитаемых, неудобопроизносимых и непонятных для русского слуха, врывалось в нашу жизнь?

Исторически это восходит к временам очень и очень отдаленным, и вместе с новыми реалиями в язык ворвались и их обозначения, как правило, нерусского толка. Можно вспомнить и более поздние времена, когда не без помощи российской верхушки быт и нравы в стране сначала «онемечились», а потом «офранцузились». Кто только ни вертелся при дворе за все эти столетия! Назовем лишь по памяти имена некоторых российских царедворцев – Антон Девьер, Яков Брюс, Франц Лефорт, Патрик Гордон, та же Анна Монс и т. д.

Уже в те времена в «высшем свете» не было принято говорить на русском языке, и потому говорили на каком угодно, лишь бы не по-русски. Доходило до нелепости – дворянство почти перестало говорить на родном языке.

Но зададимся вопросом: а был ли этому дворянству русский язык – родным? Хлынувшие в Россию при Петре I его приспешники в основном были далеко не русских кровей – откуда тут русскому духу взяться? Вот они и несли с собою иностранную тарабарщину, жаргон и прочую «мерзость» в нашу певучую речь. Известно, что петровский Кокуй был местом, откуда лавиной неслась разного рода брань, а проживали в этой слободе как раз те иностранные «специалисты», которые потом занимали высокое положение в обществе и становились… русской знатью, а позднее – той самой либерально мыслящей интеллигенцией, немало сделавшей для раскола русского общества.

После государственного переворота 1917 года в русском языке уже массово появились и утвердились новые слова-оккупанты – революция, электрификация, пролетариат, пауперизм, экспроприация, эксплуатация и т. д. и т. п.

Самое ужасное, что мы давно смирились с этим варварским нашествием иностранщины и уже почти не воспринимаем эти слова как нечто инородное. Они уже обжились в нашем языке, обрусели и, увы, стали привычными. Но это только потому, что они уподобляются русским словам, правильнее сказать, подделываются под наши. Но либерально настроенные и «прогрессивные» языковеды говорят о процессеассимиляции (уподоблении).

Как этот процесс выглядит? Очень просто: иностранные слова именно уподобляются русским, и оттого становятся менее заметными – своей нерусскостью и менее ужасающими – своей неудобочитаемостью.

Сначала иностранные слова робко «примеряют» графический костюм нашего языка, потом обрастают родственными связями, постепенно окружают себя русскими приставками, русскими суффиксами, и так, мало-помалу входят в нашу речь. Даже выражение окей, имеющее значение одобрения, у нас уже давно некоторые пытаются произносить как океюшки, что замечательно обыграно писателем-сатириком М. Н. Задорновым.

«Хуже всего то, что эти безобразные иностранные слова приобретают понемногу в нашем представлении какое-то преимущество перед чисто русскими словами…», – считает доктор филологических наук, профессор Лев Иванович Скворцов [9, с. 106]. Но эти заимствования иногда оказываются настолько нежизнеспособными, что русский язык постепенно их сам начинает вытеснять. И скорее всего, в результате этого естественного процесса они бы ушли из нашего языка, если бы их усиленно не тянули назад и искусственно не внедряли в сознание людей.

С этой целью ведется большая работа, а для того, чтобы нужные или ненужные заимствования имели якобы законное право на существование в русском языке – их фиксируют лингвисты, а потом издают словари иностранных слов. А что написано пером, то, как говорится, не вырубишь топором. Слова зафиксированы, толкование приведено, формы указаны, стало быть, им уже определено их место в языке. И к великому сожалению, эти словари порой несут искаженную информацию о происхождении того или иного слова. Например, известные слова коллектив в значении собрание товарищей, товарищеский круг и коллега в значении человека из коллектива, круга товарищейимеют прямое отношение к русскому корню коло со значение круг. Но словари указывают на их латинское происхождение. Мы можем согласиться с тем, что коллектив и коллега – это собственно латинские формы, но только образованы они с помощью исконного русского корня коло, и в латинский язык они попали гораздо позднее.

Подобная история со словом хор. Словари указывают на греческое происхождение слова, однако это далеко не так, слово это русское,  и корень его имеет прямое отношение к слову – коло в значении круг. Ведь что такое хор? Это певческий коллектив, изначально – пение в кругу друзей. Безусловно, в греческом языке было слово choros, но оно пришло к грекам от славян, а не наоборот. В этой связи нам хорошо знакомо такое слово, как хоромы – в значении круговая застройка двора. Кроме того, мы знаем, что одно из имен бога Солнца у древних славян было Хорс, то есть здесь та же звуковая основа. И даже такое слово, как хороший – из этого ряда, поскольку имеет значениеотносящийся к Хорсу и образовано оно от имени бога Солнца Хорса.

Несмотря на очевидные истины, слова коллектив, коллега, хор по-прежнему помещены в словарях иностранных слов, да если бы только они. Мы привели лишь небольшой пример подобного отношения к русскому языку.

Но то, что происходит сегодня – дальше допускать никак нельзя. Нужны государственные меры по ограничению использования иностранных слов, необходимо вмешательство властей в этот уже почти неуправляемый процесс. К сожалению, пример властей в этом направлении не всегда бывает положительным. Все мы помним, как М. С. Горбачев силой своего президентского авторитета буквально ввел в обиходную речь слова консенсус (согласие), плюрализм (многообразие) и, кстати, президент (глава республики). И вся страна подхватила эти мало эстетичные нововведения. И пошла писать губерния…

До сих пор чуть ли не ежедневно мы слышим эти слова, и теперь они словно бы утвердились в нашем языке, укрепились и уже эдак свысока поглядывают на русских собратьев.

На наш взгляд, правительство должно подавать примеры – бережного отношения к родным традициям, проявления уважения к отечественной культуре и, может быть, даже пиетета перед русским языком как высшей ценностью. Результаты не замедлили бы сказаться. И уважение бы к такому правительству возросло бы сразу же и без всяких популистских ухищрений.

Народ у нас добрым словом помнит не того, кто разрушает, а того, кто строит. Чем запомнился людям М. С. Горбачев? Тем, что была разрушена великая держава – Советский Союз. Но у того, кто не пожалел страну, разве могло быть другое отношение к русскому языку?

Кстати сказать, мы имеем хорошие примеры в этом направлении, – Франция очень активно борется с засорением родного языка. В самом деле, в этой стране действует закон, запрещающий употреблять иностранную лексику, если в родном языке есть соответствующие им слова. Почему мы не перенимаем этот опыт? Думается, подобный западный опыт нам не повредит.

 

Под гипнозом коварной лжи…

Но мы упомянули статью Вячеслава Иванова «Нашъ языкъ». Писатель искренне восхищался родным русским языком, с подлинным наслаждением произнося в его адрес вдохновенные слова о его богатстве, гибкости, величавости и благозвучии. Это все замечательно, и мы восторженно соглашаемся с каждым словом писателя. Но можно сколько угодно упиваться подобных им слов в адрес русского языка, а между тем… положение дел устрашающе ухудшается. И процесс разрушения языка неумолимо и буквально уже на наших газах продолжается и набирает обороты. Не видеть этого может только слепец, хотя… Даже просвещенные люди старой России часто бывали в шорах, ведь то, что сегодня называют рекламой, пиаром, лоббированием интересов, существовало всегда, во все времена, только принимало какие-то свои, свойственные своему времени формы. Но если в прежние времена это было в зачатке, то теперь это приняло грандиозный размах.

Грустно осознавать, что даже просвещенные, талантливые люди своего времени находились под гипнозом этой вековой и коварной лжи об отсталости России, о ее несвободе, неумении жить, непонимании своего пути. Даже образованные и умнейшие люди были так легковерны и доверительны, что поддались на губительные западно-масонские уловки о какой-то необыкновенной роли обыкновенных монахов, засланных на Русь с определенной целью и в конечном итоге, содействовать падению Руси. Не видел этой лжи и Вячеслав Иванов, потому и наивно называл русский язык «новым по глубине впечатления», радуя врагов, что «уже не варвары мы, поскольку владеем собственным словом». Таким образом, он словно признавал варварство славян, соглашался с вековой ложью об отсталости от мировой культуры.

Но как же, будучи просвещенным человеком, не знать труда М. В. Ломоносова о древнейшей русской истории, который чуть ли не со слезами на глазах уверял своих современников в том, что русы имеют историю гораздо древнее многих народов и что русский язык древнее всех прочих. Вот что он писал: «Множество разных земель славенского племени есть неложное доказательство величества и древности. Одна Россия, главнейшее оного поколение, довольна, к сравнению с каждым иным европейским народом. Но представив с нею Польшу, Богемию, вендов, Моравию, сверх сих Болгарию, Сербию, Далмацию, Македонию и другие, около Дуная славянами обитаемые земли, потом к южным берегам Варяжского моря склоняющиеся области, то есть курландцев, жмудь, литву, остатки старых пруссов и мекленбургских вендов, которые все славенского племени, хотя много отмен в языках имеют, наконец, распростершиеся далече на восток, славено-российским народом покоренные царства и владетельства рассуждая, не токмо по большей половине Европы, но и по знатной части Азии распространенных славян видим» [6].

Но М. В. Ломоносова не хотели и не хотят слушать так называемые «прогрессивные», то бишь прозападно настроенные и западом вскормленные господа.

Невыгодно было масонским приспешникам популяризировать мнение великого человека, русского гения. Но поскольку заставить его замолчать они не могли, вроде бы стали ему поддакивать, мол, мели, Емеля… Однако мысли его широко в народ не пускали. Даже история, написанная М. В. Ломоносовым, не пользовалась известностью – ни тогда, ни сейчас. Современные либералы нашли объяснение – дескать, М. В. Ломоносов не был историком, поэтому и работа его не может быть доказательным источником.

Но как же, будучи мыслящим человеком, не читать и знаменитого труда Егора Ивановича Классена «Новые материалы для древнейшей истории славян...»? Этот труд еще более убеждает в том, что и письменность у славян была испокон веков и что история славян – это история высочайшей культуры человечества. Надо сказать, что Егор Иванович Классен был образованнейшим человеком своего времени. Российский дворянин, по происхождению немец, потом – российский подданный, он не только автор уникального очерка о древнейшей российской истории, но и переводчик знаменитого труда польского слависта Т. Воланского, а также исследователь славянских рун.

Он доказывал: «Славяне имели грамоту не только прежде всех западных народов Европы, но и прежде Римлян и даже самих Греков и что исход просвещения был от Руссов на запад, а не оттуда к ним» [5].

Стало быть, Вячеслав Иванов, как и многие другие его современники, находился под гипнозом коварной лжи, и это несет большую опасность. Получается парадоксальная ситуация: защищая в своей статье русский язык, Вячеслав Иванов наносил ему же вред. И не только языку – но и всей культуре, всей русской истории.

Вот и Вячеслав Иванов был одурачен ласковыми разговорами о красоте эллинской речи и не видел всех хитросплетений. И только немногие дальновидные люди понимали, что происходит на самом деле. И видели исток этой лжи, саму подоплеку происходящего в России бедствия, и догадывались об организаторах, которых в разное время называли по-разному: масоны, карбонарии, революционеры, декабристы, демократы, правозащитники, либералы, «яблочники» и так далее, но все они, вольные или невольные – служители мировой закулисы. Имя им – легион.

Сейчас происходит то же самое… Та же ложь наполняет книги, те же хитроумные нити плетут враги, дабы запутать сознание людей.

 

Простор – естественное условие

существования русского языка

Но несмотря на эти заблуждения и соглашательство с врагами русского языка, русский писатель Вячеслав Иванов чувствовал природную мощь родного языка, его неохватность, его всемирность, его невиданно-неслыханный простор. Он писал: «Такому языку естественно было как бы выступать из своих <…> берегов, в смутном искании всемирного простора» [3]. Здесь ключевое для нас слово – простор! Простор – естественное условие существования русского языка. И может быть, это главное его качество, ибо он сам – этот дивный простор и сама Природа-мать. Дальше он говорил, что в русском языке заложена собирательная воля; и сверхнациональное, всеобъединяющее начало.

Но дальше отмечал, что с ним самопроизвольно росла русская держава...».

В этих речах видится некая шероховатость, поскольку думается, что держава наша росла вовсе не самопроизвольно, а волей и талантами народа и по указанию царственного перста – это, во-первых. А во-вторых, этот рост порой сопровождался весьма странным и прямо противоположным процессом – потерей территорий. Разве можно было так прекраснодушно говорить о росте нашего отечества, когда на протяжении столетий от него то и дело отпадали огромные куски – приграничные территории.

Вспомним их:

1) потеря Аляски в 1867 году, которая рассматривается некоторыми историками как предательская и незаконная сделка, продиктованная не государственными, а личными интересами членов правительственного лобби;

2) потеря Финляндии, которая с 1809 года была в составе Российской империи, но в результате государственного переворота 1917 года была отдана по прямому указу В. И. Ленина. 18(31) декабря 1918 года был издан декрет, в котором, в частности, говорилось: «признать государственную независимость Финляндской республики». Подписан он был В. И. Лениным, народными комиссарами И. Штейнбергом, Карелиным, Сталиным, а также управляющим делами Совнаркома Бонч-Бруевичем и секретарем Н. Горбуновым;

3) потеря Крыма, который с 1954 года по указанию Н.С. Хрущева вошел в состав Украины (возвращён в состав России в 2014 г.);

4) потеря огромных территорий после распада Советского Союза, когда от русской державы отошли и стали вдруг чужими владениями ее исконные земли. Мы потеряли Прибалтику (исконные русские земли): нынешний город Тарту – старинный русский был основан русским князем Ярославом Мудрым в 1030 году в честь победы над чудью и назван Юрьевым в честь небесного покровителя;

5) потеря северного Казахстана, который есть не что иное, как русская южная Сибирь;

6) потеря Туркмении, называвшейся Закаспийской областью, где русские цари строили железные дороги, города и т. д. Испокон веков это были земли зороастрийцев, где находился один из древнейших арийских городов – Асгард (нынешний Ашхабад);

7) а Кавказ? А Азербайджан (древний край зороастризма)? А исконно арийский земля Таджикистан – древний край ведической культуры?

Так что в истории нашего отечества было не только «прирастание» территорий, но и их потеря. А потеря территории всегда начинается с потери языка – это правило, которое не следует забывать. Особенно сейчас, когда размывается национальное чувство, когда русскому человеку навязывают чуждые ему западные стандарты, и когда русскому духу угрожает уже опасность небытия.

Но в крови нашей растворена надежда… и инстинкт самосохранения… и жажда жизни… Я говорю – в крови – и это далеко не художественный образ, это прямое указание на то, что генетически здоровое нравственное чувство, присущее каждому человеку, подскажет, чтонеобходимость сбережения родного языка – есть условие сохранение народа.

При этом в русском языке есть и сверхнациональное и объединяющее начало, и святое зерно, связующее нас с древними пращурами. И в благодарность за их заботу испокон веков возносились на святой Руси «храмовые созвездия»…

 

О «буйственной неслепоте» сообщников и «перекличке сообщников»

В. Иванов отмечал, что язык наш «оскверняют богомерзким бесивом – неимоверными, безсмысленными, безликими словообразованиями, почти лишь звучаниями, стоящими на границе членораздельной речи, понятными только как перекличка сообщников…» [3].

И в самом деле – чужебесие, которое мы видим и слышим на каждом шагу, выраженное в этих словах: бой-френд, супермаркет, дистрибьютер, превентивный, бэк-офис, сабвуфер, чип-тюнинг, супервайзер, бизнес, сервис, паллиатив, паритет, кастинг, пиар, гламур и так далее.

Размышляя о том, с каким постоянством и упорством эти слова внедряются в массовое сознание, напрашивается мысль: а так ли уж слепа эта «буйственная слепота» этих людей? И для чего они так старательно прививают нам мысль, что использовать в речи иностранные слова – это модно, прогрессивно, престижно, достойно. Если речь идет о молодежи – то это круто, клёво, прикольно. Тот, кто их употребляет – вообщекрутой чувак, хедлайнер, мажор. А тот, кто ими не пользуется – тот отсталый человек, консерватор по своим убеждениям, ничего не мыслящий в современной жизни, словом, – лох, лузер, чайник, профан

К великому сожалению, все эти слова – из нашей современной действительности, мы их слышим уже буквально на каждом шагу. Недавно в передаче «Две звезды» известный диктор телевидения советских времен, которую пригласили в жюри, оценивая пение, несколько раз повторила ходовое нынче выражение супер-пупер (видимо, в значении очень хорошо). Было стыдно за эту даму, опустившуюся до уровня подворотни, где в прежнюю пору собиралась далеко не лучшая публика. Видимо, так она продемонстрировала свой «прогрессивный», этакий либерально-раскованный взгляд и свою лояльность к нынешним временам и нравам. Лучше бы о душе подумала, все-таки возраст. Но это уже частность.

Главное – так средства массовой информации готовят нас к переходу на этот странный язык. Видимо, для этого им и нужны какие-то известные люди, ведь глядя на них, кто-то скажет: если ему можно, то почему мне нельзя? А то, что этим известным людям хорошо платят за разрушение сознания – это давно ни для кого не секрет. 

К великому сожалению, мы уже привыкли, а вернее, нас приучили к иностранным словам: адекватный (соответствующий), аналогичный(подобный), креативный (творческий), сензитивность (повышенная восприимчивость), фикция (обман, выдумка), доминировать (преобладать), реабилитация (восстановление), оригинальный (подлинный), презентация (представление), альтернатива (выбор), нюанс (оттенок), стабильный(устойчивый), абсурд (нелепость), инвестиции (вложения), эксклюзивный (единичный), функционировать (действовать) и так далее.

Нам предлагают целый набор профессий, названия которых звучат чуть ли не устрашающе, так они непонятны русскому уху: дилер(представитель), маркетолог (исследователь спроса), логист (завскладом), пресловутый менеджер (управленец, руководитель), ресепшн(регистратор), риэлтер (продавец недвижимости), дистрибьютер (распространитель), секьюрити (охранник), супервайзер (смотритель торгового зала), промоутер (распространитель, толкач), и даже некий пиццемейкер (повар пиццы).

Нас приучают к этому для того, чтобы мы разучились говорить на родном языке и навсегда забыли свои корни.

Может быть, это делается для того, чтобы мы думали, что эти формы – единственно возможные, и что в русском языке им нет соответствий?

Зададимся простым вопросом: для чего вводятся эти невразумительные слова в наш язык? С какой целью появляются  эти довольно невнятные по смыслы понятия: приватизация, ваучер, коррупция, коррупционер? Думается, цель ясна и подтекст очевиден: скрыть суть, увести от правды, затуманить сознание людей, усыпить их бдительность.

В самом деле, выступит какой-нибудь важный чиновник по телевидению и скажет, необходимо бороться с коррупцией. Что ж, надо – так надо. А что такое коррупция? Взяточничество? Значит, власть намерена с взяточничеством бороться? Так это хорошо, правильно.

В другой раз услышит: в таком-то городе мэр оказался коррупционером. Скажи ясно: вором оказался этот мэр (то есть градоначальник), это возымеет более сильное воздействие на сознание людей. И потому власть предпочитает смягчать такие острые углы, усыплять сознание своего… электората (избирателей). Видимо, боится, что может проснуться национальный дух, и что электорат вдруг снова станет народом. 

Что дает нам родной русский язык? Самое главное – родная речь дает нам способность сохранять преемственность, ведь утрата этой способности означает смерть народа. Видимо, прав был Вячеслав Иванов, говоря о сообщниках, может, и в самом деле, какие-то невидимые сообщники действуют на благодатной ниве русского языка.

 

О языке дореволюционной науки

Нас приучают к тому, что научная терминология чуть ли не обязательно должна звучать на иностранных языках, якобы от этого она приобретает… более научное звучание. Но зачем, скажите на милость, говорить префикс, когда можно сказать приставка, флексия – если по-русски окончание, этимология – если понятнее происхождение? Молодежь с особенной тщательностью приучают к мысли, что это якобы международный, всенародный язык, и что в этом нет ничего дурного, нормальное, дескать, явление.

Увы вам, ревнители чужого! Все далеко не так хотя бы потому, что английский язык по сравнению с русским языком чрезвычайно беден.

Что касается количества слов в русском языке, то здесь сложилась удивительная ситуация: все они до сих пор не посчитаны. И это при том, что мы имеем огромное количество словарей: орфографические, толковые, частотные, этимологические, фразеологические, терминологические, орфоэпические, топонимические антропонимические, диалектологические, словари синонимов, антонимов, окказионализмов, архаизмов, историзмов, неологизмов, просторечной лексики, служебных слов, рифм, сокращений, арго и так далее. В прямом смысле, – несть им числа. В советские времена мы пользовались словарем современного русского литературного языка в 17 томах, он так и назывался ССРЛЯ-17. В 90-е годы начал выходить новый словарь в 20 томах, включающий свыше 120 тысячи слов, но вышло всего 4 тома. Издание почему-то было приостановлено, перестройка, к сожалению, оказалась процессом разрушительным, а не созидающим.

Даже если учесть словарный состав этого словаря, как быть с разговорной лексикой или просторечной, как быть с диалектизмами и историзмами, как быть с архаизмами и неологизмами? А кто, наконец, учтет многочисленную профессиональную лексику и прочую специфическую, ведь все они входят в словарный состав. Одни исследователи называют 300 тысяч слов, другие – 450, третьи – 600, миллион и более, но даже это – далеко не предел, потому что многие лексические пласты оказываются неучтенными.

Нам говорят, что в английском языке слов больше миллиона. Но эти цифры явно от лукавого. Во-первых, смело можно сказать, что у них гораздо лучше обстоит дело с учетом. Во-вторых, известно, что по официальным данным 70 процентов слов английского языка – заимствованные. В-третьих, не будем забывать, что английский язык относится к германским языкам индоевропейской группы и собственно родоначальниками англичан его являются германские племена англов, саксов и ютов. Стало быть, куда уходят корни, ясно – в индоевропейскую, арийскую старину, во времена языковой общности.

Кроме того, в английском языке, как известно, преобладают короткие слова, длинные здесь довольно редки. И уже совершенно смешно – английскому языку свойственно такое явление, как отпадение – отпадение окончаний, некоторых слогов в начале слова и даже в середине. То есть, мы можем говорить о процессах упрощения в языке, то есть его деградации.

Далее – для сравнения. В английском языке, например, всего 26 букв, а в современном русском, даже претерпевшем на своем веку большие изменения по его усечению, 33 буквы. А когда-то было 43, еще раньше 47, а в глубокую старину, как свидетельствуют некоторые источники, их было 147. Такая бросающаяся в глаза разница говорит в пользу богатства русского языка и, соответствен, бедности английского, это факт очевидный.

Так неужели для обозначения терминов нужны именно иностранные слова? Думать так могут только недруги русского языка, а стало быть, и России.

Но мы начали говорить о языке дореволюционной науки. Скажем несколько слов о дореволюционной науке, которую в советские времена не уставали всячески поносить, дескать, она была такая и сякая, и сложная-то и вычурная, и язык-то у нее был громоздкий, и правила запутанные. Мы все это читали и многому, не верили, потому что представители дореволюционной науки – это К. С. Аксаков, В. М. Бехтерев, Ф. И. Буслаев, В. И. Вернадский, А. Х. Востоков, Г. С. Лебедев, Д. И. Менделеев, И. П. Павлов, А. А. Потебня, И. И. Срезневский, К. Э. Циолковский, А. Л. Чижевский.

Справедливости ради надо заметить, что не все эти имена были широко известны, например, о В. И. Вернадском, А. Л. Чижевском мы вообще знали крайне мало, и только не так давно о них стали появляться материалы. Информация же о тех великих людях, которые были известны, – тоже преподносились преднамеренно однобоко. Кто такой, например, в сознании молодежи, Д. И. Менделеев? Это «открыватель химической таблицы Менделеева», которую он увидел во сне. Но о том, что Дмитрий Иванович был великий мыслитель, философ, общественный деятель, лидер национального, патриотического движения черносотенцев, об этом у нас не говорят. Как не говорят и о том, что Д. И. Менделеев оставил блестящие труды об истории России и путях ее развития.

И. П. Павлова знают только по словосочетанию «собаки Павлова», о К. Э. Циолковском говорят, что он «проложил дорогу в космос». Но К. Э. Циолковский оставил нам поразительные (даже в чем-то шокирующие) работы по философии, социологии, вот, к примеру, их названия – «Что делать на Земле?», «Жизнь человечества», «Идеальный строй жизни», «Руководители человечества», «Общественный строй».

Труды Ф. И. Буслаева и И. И. Срезневского знают в основном только специалисты-языковеды, хотя они могут быть интересны многим.

Таким образом, представители дореволюционной науки были энциклопедично образованными людьми, мыслящими масштабно и, наряду, с практической пользой, извлекаемой из своих исследований, оставались романтиками и мечтателями. И не надо говорить, что время мечтателей прошло. Оно прошло для тех, для кого его просто никогда и не существовало.

Дореволюционная наука – это стройность мысли и ясность языка, широта разума и целомудрие чувства, глубина постижения и горнее парение. Это, наконец, государственное мышление и личное безкорыстие. Отсюда и какое-то массовое рождение русских гениев в самых разных областях человеческой деятельности – П. Н. Яблочков (изобретатель), Н. И. Пирогов (хирург), А. В. Суворов (полководец), Ф. И. Шаляпин (певец), И. А. Сикорский (авиаконструктор), В. И. Даль (составитель словаря), А. С. Пушкин (поэт), В. Н. Татищев (историк), В. В. Докучаев (геолог, почвовед), К. А. Тимирязев (естествоиспытатель), П. А. Столыпин (государственный деятель), А. А. Марков (математик), Л. Н. Толстой (писатель), М. И. Глинка (композитор), всех не перечислишь.

Наша русская наука оплодотворила всю мировую науку, дала ей подпитку, силы, энергию, указала ей направление, она ее благословила на дальнейшие поиски.

Скажем несколько слов и о языке дореволюционной науки в России, в массе своей это были работы, удивляющие как точностью изложения, так и красотой стиля. И был этот стиль ясным, понятным, последовательным и вовсе не лишенным образности. Не будем сейчас говорить о том, что-де, эти работы устарели, что они отражали дух своего времени и что они были определенным этапом научной мысли. Все это так, но не будем забывать, что работы старых мастеров – это не списанные методички районных библиотек, а основополагающие труды, на которые мы опираемся до сих пор. А их авторы – наши учителя, среди которых Илья Федорович Тимковский, Роман Федорович Тимковский, Федор Иванович Буслаев, Измаил Иванович Срезневский, Константин Дмитриевич Ушинский, Константин Сергеевич Аксаков, Николай Петрович Некрасов, Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский, Дмитрий Николаевич Ушаков, Герасим Степанович Лебедев, Лев Владимирович Щерба. И подобная ситуация – во всех областях наук, не только в языковедении.

Труды Ф. И. Буслаева, И. И. Срезневского, Д. Н. Ушакова, К. Д. Ушинского и Л. В. Щербы еще понемногу читают (в основном, по необходимости) филологи, педагоги и методисты. Но имена некоторых авторов вообще предпочитают не упоминать, например, Константина Сергеевича Аксакова, поскольку он – ярко выраженный славянофил. Почти не знают Герасима Степановича Лебедева, выдающегося лингвиста, одного из основателей индологии. Но совсем недавно его вспомнили на его родине, в Ярославле, и теперь его труды становятся, наконец, востребованными. Почти неизвестны работы Николая Петровича Некрасова, а также Ильи Федоровича и Романа Федоровича Тимковского. Такая же ситуация и с трудами Дмитрий Николаевича Овсянико-Куликовского, выдающегося исследователя ведийской литературы и санскрита.

Что касается научной терминологии дореволюционной России, то она была не такая заумная и вымученная, как сейчас. Наверное, когда человеку есть что сказать, он не прячет это за ширмой пустопорожнего многословия, не прибегает к помощи понятных иностранных слов, называя их терминами, а называет вещи прямо, своими русскими именами. В дореволюционной России, между прочим, науку о происхождении слов называли не этимологией, как сейчас, а словопроизвождением, а вместо синтаксис говорили словосочинениеправописаниеназывали именно правописанием, а не орфографией, а науку о произношении называли правоизглашением, а не орфоэпией.

Более того, учебники в дореволюционной России были написаны ясным для понимания языком. Например, гласные буквы назывались точно так же гласными или самогласными. Почему? Прочитаем определение согласных из Грамматики Антона Барсова 1773 года: «Согласная есть такая буква, которой без помощи гласной не можно выговорить явственно, например: б, д, напротив чего с гласною, прежде или после ее поставленною, слышен выговор оной явственно, например, ад, да, об, бо» [8, с. 50]. И современное толкование из словаря Д.Э. Розенталя: «Звуки речи, состоящие или из одного шума, или из голоса и шума, который образуется в полости рта, где выдыхаемая из легких струя воздуха встречает различные преграды» [7, с. 436]. Как говорится, без комментариев.

Так что современному ученому есть, у кого поучиться и есть, на что опереться, научные сочинения Ф. И. Буслаева, И. И. Срезневского, А. А. Реформатского, Б. А. Ларина не менее захватывающие, чем иные художественные произведения, а может быть, и более.

 

Что предшествовало подворотне 1917 года…

Мало того, что современная речь изобилует заимствованной лексикой, так она еще полна изобретениями нового времени, которые даже жаргонизмами назвать можно с большой натяжкой. Такую речь даже птичьим языком нельзя назвать. В конце концов, чем собственно плох птичий язык? Птицы – создание природы, значит, и язык им дан от природы. Другого языка у этих божьих тварей и быть не может.

Конечно, если человек заговорит вдруг с такими прищёлками и присвистами, это будет дико, но для птиц это их естественный язык, и потому он красив. Наверное, нам надо перестать называть чью-то безобразную речь птичьим языком, зачем обижать природу? Мы же наслаждаемся пением соловья, трелями жаворонка, щебетом щегла, вскриками чаек над водой, и даже в чириканье воробья мы находим неповторимую прелесть. Это естественный их язык, данный им от природы, и птицы, в отличие от людей, не коверкают его. Кому положено петь – поют, кому положено каркать – каркают.

Но современный человек поступает иначе. Он начинает вдруг выделывать со своим языком нечто невероятное. К чему, к какому лексическому пласту, какому разделу отнести все эти словесные новообразования: чмок (целую); спок (спокойной ночи); туса, она же тусовка, она же пати (сбор); пасибки (спасибо); чики-пуки (все хорошо); супер-пупер (все очень хорошо); телка, цыпачикса (девушка); аська(аббревиатура ICQ от английского I seek you (ай сик ю), что переводится как я ищу тебя – программа для моментального обмена сообщениями); чат (компьютерный способ общения в режиме реального времени); чатиться (общаться, сидеть в чате); мобила (мобильный телефон); самусяка (SMS-сообщение по мобильному телефону); бомбить (работать таксистом); бомбила (таксист); бабки, они же бабло(деньги); палево (опасность); прикольно (смешно)И, наконец, совершенно дикое словечко вау (нечто вроде выражения чувства одобрения, удивления или восторга), а между тем оно очень близко стоит к русскому междометию ой, имеющему выражение одобрения, удивления, испуга и так далее. Но сказать ой – значит якобы расписаться в собственной отсталости (создано общественное мнение), вот молодежь и старается на иной манер, чтобы не прослыть несовременной. Из какой же подворотни это все пошло?

Думаю, что это пошло из подворотни 1917 года, когда пришла швондеро-шариковская шпана со своими местечковыми и уголовными законами.. С поразительной точностью с абсолютным чутьем художника М. А. Булгаков увидел эти два типажа новой, послереволюционной действительности: наглый, одетый в кожанку управдом Швондер и Шариков – совершенно оскотинившееся, а вернее, бывшее таким от рождения некое человекоподобное существо, по сути, зверь. Эти двое (по сюжету произведения «Собачье сердце») распоряжаются в доме русского профессора Преображенского, смотри шире: в самой России.

Однако, подворотня 1917 года – этой уже апофеоз мерзости, разгар шабаша, пик сатанинского торжества. Давайте не будем забывать, что всему этому предшествовала длительная борьба этих сатанинских сил против святой Руси; убиение русской нравственности, начатое с незаконного воцарения в 1613 году прозападной династии Романовых; ожесточенная война за обладание русским престолом; опустошительные петровские реформы, подорвавшие русский дух на корню; эпоха дворцовых переворотов – с теми же циничными целями; отход интеллигенции от традиций своего народа, а вернее, разложение этой праздной интеллигенции. Ведь представители ее, перенимая модные в Европе привычки и манеры, заглядываясь на парижские туалеты с рюшами и фестончиками, напрочь лишились национального чувства, цинично попрали свои родные обычаи, отказались от своих корней. И чересчур увлекшись этими розовыми фестончиками, даже забыли русский язык.

С какой болью писали об этом наши русские писатели-чудотворцы: Л. Н. Толстой не случайно изобразил свою героиню Наташу Ростову близкой народному духу; пушкинская Татьяна, как говорил поэт, «русская душою»; некрасовские героини целиком принадлежат стихии русской жизни; М. Е. Салтыков-Щедрин неустанно изображал на своих страницах прекрасную старину; образы Н. С. Лескова дышат народностью; И. С. Тургенев горевал о разрушении «дворянских гнезд»; А. П. Чехов печалился о гибели «вишневого сада» как символа старой Руси. Всё они предвидели, наши русские гении, оттого и звучали их слова, как предостережение потомкам: будьте бдительны! Хам грядёт!

И хам грянул, и в 1917 году началась бесовская вакханалия… не зря эти пришлецы сразу набросились на русский язык, проводя свои непотребные реформы, отменили некоторые буквы, изменили правила и так далее. Они знали, что в языке – сила.

И тогда в полную силу загремели на улицах и площадях русских городов мат и жаргон – швондеры и шариковы насаждали их повсюду, поскольку вырождение было их целью. Для них любая сточная канава или выгребная яма – родная среда, в которую эти оборванцы и проходимцы разных мастей в течение многих веков пытаются загнать Святую Русь, о которой так печаловались настоящие русские люди. И не только ученые и писатели, а все нормальные люди, видящие, что на их глазах идет умерщвление языка и убиение всех основ русских устоев, исконной народной нравственности, которая всегда покоилась на совестливости, чести и достоинстве и выражалась, прежде всего, в языке.

И коли мы не будем ничего предпринимать, то пройдет еще немного времени, и увидим мы уже не то что живую дубраву русской речи, а ее жалкие остатки.

 

 «Комиссары в пыльных шлемах»

и народное образование

Разрушение, однажды начавшись в глубокую пору X века и средневековья, успешно продолженное «онемечившейся» и «офранцузившейся» интеллигенцией, было подхвачено «комиссарами в пыльных шлемах». И ныне продолжается теми, кого они целенаправленно готовило. Дело образования (в нужном им русле) было поставлено на широкую ногу. Русский язык все больше утрачивал свою природную красоту и обретал безобразные космополитические черты. Он все более отходил от законов естества, и все чаще в нем звучали то гортанные, то хриплые звуки чужой речи.

От былой красоты почти ничего не осталось. Такое ощущение, что даже писатели разучились писать на чистом русском языке, искони славившемся своей кристальной незамутненностью.

Сейчас с русским языком происходит то, что называют деградацией, упадком, а вернее, выхолащиванием глубинного смысла. И процесс этот все продолжается. Уровень использования иноязычной лексики так высок, а уровень нравственно-защитного порога так низок, что мы даже не замечаем порой, что говорим чужими словами и с чужого голоса. Зато телевидение и печатные средства массовой информации усердствуют в этом направлении вполне осознанно: там-то прошел саммит (встреча), там-то проведен  референдум (всенародный опрос), где-то был ратифицирован (утверждён) договор, стороны достигли консенсуса (согласия), в производстве использованы инновационные (новые)технологии и т. д. А еще у нас тут и там разрабатывают бизнес-план, предлагают ноу-хау, ищут спонсоров, делают инвестиции, проходяткастинги, достигают паритета, принимают превентивные меры. А уж учатся нынче все в колледжах (бывших училищах и техникумах) и получают образование бакалавра или магистра.

Особенно пестрит заимствованиями профессиональная лексика. Вполне понятно, что профессиональная лексика имеет свои особенности, обусловленные малой сферой употребления и распространения, применением её узким кругом лиц, занимающихся той или иной деятельностью. Всем и не надо, может быть, знать многих медицинских, технических, гуманитарных терминов – у них свой круг применения, и к тому же, они, как правило, не несут ни дополнительных оттенков речи, ни красоты, ни образности.

Но иногда эти профессиональные термины начинают проникать в общеупотребительную лексику, да еще и усердно насаждаются под видом новых и модных.

Автомобилисты из кожи вон лезут, дабы прослыть продвинутыми в этом вопросе, они говорят: краш-тест (испытание автомобилей на безопасность, представляющее собой умышленное воспроизведение дорожно-транспортного происшествия), тест-драйв (пробная поездка в автомобиле), сабвуфер (акустическая система для воспроизведения самых низких частот), фаркоп (сцепное устройство для буксировки),тахограф (прибор для записи скорости), чейнджер (накопитель музыкальных дисков) и даже CD-чейнджертюнинг (улучшение), а теперь появился еще и чип-тюнинг (перепрограммирование компьютерных настроек автомобиля).

Любят новомодную лексику финансовые работники, здесь сплошь дебет (счет поступлений и долгов учреждению), кредит (счет кредитующего лица или учреждения), лизинг (продажа вещей в рассрочку), авизо (уведомление об исполнении расчетной операции), маржа (доход), и, разумеется, обязательные дивиденды.  И даже старая добрая бухгалтерия, хотя это тоже заимствованное, но вполне обжитое в русском языке слово превратилась в бэк-офис. Так-то вот… Знай, мол, наших, а вернее, не-наших.

Совсем недавно появилось ещё одно модное слово – ребрэндинг. Это уже, что называется, последний «писк». Как он появилось? Нам хорошо известно слово брэнд – это нечто вроде широко известной торговой марки, приставка ре имеет значение назад, обратно, вновь. Стало быть,ребрэндинг – обретение нового образа или, как сейчас говорят, имиджа.

И, конечно, не могут без этой лексики обойтись современные программисты: драйвер (вспомогательная программа), файл (папка), сайт(страница), и конечно, web-сайт (страница в сети интернет), появились у нас и web-специалисты и даже вебдизайнеры.

А все учебники, когда-то написанные и составленные по программам все тех же комиссаров, теперь призывают к толерантности (терпимости) ко всему чужому – мнению, верованию, поведению и так далее, и ко всем чужим. И это при том, что государствообразующая, титульная нация – русский народ, а стало быть, и русское отечество – в опасности. Правда, в последнее время у нас стали говорить о демографическом кризисе, хотя тут уже не кризисом пахнет, а тотальным физическим вымиранием народа.

Дело же образования тоже запущено до предела, здесь уже никакие инновации не помогут. Здесь нужны кардинальные, решительные меры.

Знакомясь с учебными программами разных этапов социалистического строительства в советской России, удивляешься планомерности, с какой в сознание детей внедрялись западные стандарты и как хитро выхолащивались глубинные качества русской души. Это как ржа, разъедающая металл. В разные периоды работа по такому разъеданию велась самыми разными способами – то введением новой бесовской орфографии, то отказом от урока как основного вида школьной работы, то внедрением западных программ-комплектов, напоминающих современное тестирование и систему единого государственного экзамена (ЕГЭ).

Почти всегда, на протяжении всего периода вплоть до нынешнего дня негласно поощрялось следование западным образцам, по крайней мере, работа в этом направлении черными технологами велась и, наконец, ныне заявила о себе во весь голос. Бакалавров-недоучек под крышей вузов у нас уже начинают готовить, что будет дальше – посмотрим. И кто такие эти бакалавры – Бог их знает. По-нашему, эти бакалавриаты надо бы отделять от институтов и университетов и называть их по старинке училищами и техникумами, только и всего. Просто и понятно. Но, как говорится, поживем – увидим.

 

Мы защитим русский язык – и он защитит нас…

Что же нам делать, чтобы на оголяющейся почве русской словесности вновь зашумела «живая дубрава народной речи»? И где нам искать этот всемирный простор?

Грустные вопросы наводят на грустные размышления, но мы не будем далее углубляться в подобную риторику, мы постараемся мыслить конкретно.

Мне кажется, нам вовсе не стоит и безсильно воздевать руки. Дело в том, что мы не безсильны, и просторы эти (во всех смыслах) и далеко не воображаемые, а вполне ощутимые, у нас есть. И у нас их пока еще никто не отнимал! И не отнимет! Только бы наши правители это тоже понимали. И понимая, предпринимали конкретные меры по защите русского языка, а стало быть, и этих просторов уже в географическом смысле.

Русский язык – наше духовное и материальное богатство, которым мы владеем по сей день. Именно он пробуждает в нас генетически присутствующее в каждом из нас национальное чувство, то самое чувство конкретной национальной самоидентификации, а правильнее сказать, ощущение в себе Русского Духа.

Русский язык – наша природная сила, которую у нас хотят и пытаются отнять. Но все эти шибко прогрессивные деятели, навязывающие нам иностранщину и порчу языка, явно просчитаются в своих расчетах, потому что они не учитывают одного: против Природы не устоит никто.

Русский язык – это и есть Природа, вернее, ее сакральная часть, ее тайный код, в котором зашифрована божественная мудрость. Конечно, это образ, но тогда почему идет такая борьба против русского языка, негласная, тихая, злобная, безпощадная? Да потому что черный пиарщик знает, что в языке – сила, сплачивающая народ. Отними эту силу – и не будет народа. Тут и осуществится его мечта о «золотом миллиарде» населения Земного Шара, который никак не допускает проживания русского народа на родной земле. И который вообще не нуждается в народе – ни в русском, ни в каком другом. Ему, этому черному пиарщику, нужны рабы для обслуживания его животных нужд. Вот потому-то и ведется эта тайная война с русским языком. И он, наш мужественный русский язык, несмотря ни на какие подлые «демократические», а вернее, демонические реформы, все еще держит нас на плаву.

Пока мы говорим на чистом родном русском языке – нам ничто не угрожает. Он нас бережет и защищает.

И еще. Мы сказали, что в русском языке зашифрована божественная мудрость, это так. Добавим, что в нем каким-то неведомым образом сосредоточены и отражены вселенские законы (вот они – всемирные просторы). Возможно, что русский язык – не изобретение человеческого ума. Было бы крайне самонадеянно думать, что из безформенного, безконечного хаоса человек, весьма ограниченный рамками земного существования, мог создать стройную и гармоничную систему в виде языка, которая упорядочивала не только его личное пространство, но всю общественную жизнь, причем, на долгие и долгие годы.

Русский язык пришел к нам из просторов Космоса. Нам было дано его услышать и им овладеть. Стало быть, посягая на русский язык, человек посягает на некие сверхданные законы Вселенной.

Сейчас даже ученые говорят, что все знания мы берем из ноосферы, вспомните учение В. И. Вернадского: «Под влиянием научной мысли и человеческого труда биосфера переходит в новое состояние – в ноосферу», – писал ученый [2]. Современные языковеды вторят ему. Например, Л. И. Скворцов пишет: «Зародившись на планете, ноосфера имеет тенденции к постоянному расширению, превращаясь, таким образом, в особый структурный элемент космоса, выделяемый по социальному охвату природы. Мы живем в мире сложных космических и планетарных взаимодействий. Ведь человечество – это часть тех взаимопроникающих сил, которые влияют на окружающий мир своей «мыследеятельностью» [9, с. 12].

Значит, мы осторожно можем сделать шокирующий вывод о том, что наш родной русский язык самостоятельно существовал и существует в этом бездонном эфире в виде таинственных знаков и волшебных числ, правильнее сказать, в виде стройной физико-математической системы. Воистину, Господь Бог – великий геометр. И нам, повторяю, было дано великое счастье обладания им, овладения этим уникальным знанием.

И не случайно он дан именно нашему народу – значит, у него есть великая цель, которая, возможно, состоит в сплочении людей, в их согласии и единении.

Кем это было дано? Это сложный вопрос, восходящий к тайне происхождения не только человека, но и всего Мироздания.

Но именно в силу того, что язык – творение Природы и Бога, он неустраним! И непобедим! Устранимы и победимы те, кто его не бережет и не защищает.

Значит, борьба с русским языком – это проявление борьбы с Богом, это богоборчество в чистом виде.

Значит, мы, его патриоты, обязаны не сидеть, сложа руки и молчать, видя его кощунственное убиение, а с высокой трибуны защищать родное слово, чтобы стать достойным примером для тех, кто придет вслед за нами. Ради этих благодарных и благородных потомков мы и будем стремиться к тому, чтобы на «всемирных просторах» в русском языке слышались только родные русскому сердцу, близки и понятные славянской душе глаголы. 

Главное – понять самому и разъяснить каждому причину, почему мы должны защищать русский язык. Защищая его – мы защищаем Бога и его детище – великую русскую речь, а заодно и самих себя.

Защищая русский язык в его кристальной чистоте, мы сохраняем заключенные в нем вселенские законы, формулы его эфирных просторов, и он, сохраненный нами, той надмирной силою, данною ему Творцом, сделает все, чтобы сохранить и нас.

 

Вспомним судьбу мёртвых языков …

Повода для расслабления пока у нас нет, и думаю, появится он ещё не скоро, – действительность настолько ужасающа, что печальные выводы напрашиваются сами собой. Особенно пугает массовое появление в нашей речи последнего времени так называемых двухсоставных американизмов, которые пишутся через дефис: интернет-банкинг, блиц-перевод, макретинг-план, бренд-менеджер, офис-менеджер, поп-арт, поп-корн, хот-дог, бой-френд, уже упоминаемые дресс-код, тест-драйв, чип-тюнинг, краш-тест, бэк-офис, веб-сайт. Словно грибы после дождя появляются в огромном количестве словечки, типа: блок-бастер, боди-массаж, ноу-хау, мини-резюме. И скажите на милость, с каких пор привычную автобиографию, которую мы заполняли при приеме на работу, теперь обозвали резюме, хотя точное значение этого французского слова – краткое изложение сути речи, статьи.

Такие формы слов образованы самым примитивным способом (по принципу: что вижу – то пою), простейшим присоединением двух смысловых основ, но именно они становятся сегодня наиболее модными. Меду тем это есть не что иное, как упрощение языка, а значит, его деградация, а стало быть, постепенное приближение его гибели.

Гибель языка означает гибель народа. Это аксиома, подтверждение которой мы находим в истории. В лингвистике есть такое понятие, какмёртвые языки. Это страшное словосочетание означает, что когда-то на земле, в той или иной местности жил некий народ, может быть, он влачил жалкое существование, а может быть, и процветал. Как бы то ни было, у него существовали выработанные на протяжении определенного времени морально-этические представления, своя сложившаяся культура, язык. Но что-то произошло с этим народом – случился мор, началась война, пришли враги… Они отняли у него всё – его земли, богатства, сделали своими рабами его людей. В результате условия жизни для людей стали столь невыносимы, что они стали потихоньку вымирать. Началось повальное табакокурение, пьянство, смешение крови… Народ забыл о своих традициях и былом величии… Он погибал… Лишь отдельные, самые лучшие его представители еще как-то держались и пытались напомнить об этом собратьям, но над ними смялись и считали полоумными. Прошло ещё какое-то время, и этот народ исчез с лица земли. Осталось лишь название его языка, на котором он когда-то разговаривал. Но теперь этот язык стал мёртвым…

Ни одна живая душа не могла уже произнести ни единого слова на этом языке… Ни единого звука былой родной речи не могла услышать земля, на которой когда-то жили те ушедшие в небытие люди…

То, что мы рассказали – выдумка, но история знает подобные примеры.

Вот они, эти мёртвые языки: коптский – заменён арабским; хаттский – существовал на Северном Кавказе у жителей хеттов; шумерский язык – существовал в Месопотамии;  латинский – один из наиболее древних письменных языков ариев. Кроме того, известны три мёртвых языка из семьи майяских языков: майя, чольти и чикомусельтекский язык.

Можно ещё назвать санскрит, прародитель индоевропейских языков, хотя одни исследователи не признают его мёртвым, а другие и вовсе называют его древнейшей формой русского языка. Граница между языком мёртвым и живым существует, но она может быть поколеблена и нарушена. Например, латинский язык, являясь мёртвым, одновременно является официальным языком Ватикана. Известно также, что коптский язык используется и сейчас как культовый в некоторых народных обрядах.

Можно вспомнить ещё и язык друидов у кельтских народов, кельты исконно проживали на Британских островах, землях нынешней Великобритании.

Что означает само слово друид? – Жрец древних кельтов, а друидизм – религия древних кельтов, состоящая в почитании природы.

Друиды, являясь жрецами и поэтами, проживали очень обособленно от остальной части населения. По преданию, они владели некими сакральными знаниями, которые передавали лишь изустно. Но друиды у кельтских народов появились не на пустом месте, они появились у них после того, как освоили некие древние знания, заимствовав их у другого неизвестного народа, которые почитали природу и, в частности, имели культ дубаПервоначально их называли друвиды, это сложное слово состоит из двух корней – дру со значением дерево, и вид со значением ведать, знать, то есть дерево ведающие, иными словами, природу знающие. И этим народом были славяне-арии, которые, как известно, имели культ деревьев и, в частности, культ дуба. А дуб испокон веков у славян – деревом Перуна.

Обратим внимание, что дуб – по-гречески drus, и нимфы деревьев у греков назывались… дриадами. Какая поразительная языковая связь, и она тем более поразительна, что своими корнями уходит в славянскую древность. 

Известно также, что первыми друидами были… женщины, их называли друидессы.

А вот на каком языке говорили друиды – остаётся загадкой, хотя некоторые выводы мы можем сделать: они говорили на языке, очень близком к русскому языку, конечно, в его древнем виде.

И всё же язык друидов в изначальном виде – язык мёртвый, и теперь уже невосстановимый. Умирание языка происходит постепенно, сначала он стареет, то есть носителями его становятся представители старшей возрастной группы, и они, умирая, уносят с собой язык. Не хотелось бы, чтобы такая участь постигла нас, ведь демографическая ситуация в стране приобрела масштабы катастрофы.

 

О задаче всего мыслящего человечества…

Почему мы упорно говорю о чутье языка, генетической подоплеке языковых знаний? Да потому, что основанием наших знаний является все та же ноосфера. Кроме того, языковеды уже давно пишут о том, что в основе всех языков является некий единый праязык человечества. В разные годы о нем писали по-разному, и где только ни искали его корни. Потом ученые сошлись во мнении, что корни его связаны с санскритом, но ведь санскрит, как это уже доказано есть не что иное, как язык, близко родственный нашему русскому языку.

Более того, такие ученые, как Ф. И. Буслаев, Г. С. Лебедев, Д. Н. Овсянико-Куликовский, Б. А. Ларин, наши современники О. Н. Трубачев, Н. Р. Гусева научно доказали, что в русском языке есть словоформы, которые древнее санскритских. Среди них такие слова, как грех, книга, читать и другие. На это, кстати, указывал еще в 1993 году и академик Б. А. Рыбаков. Вот что он писал, например, о работе О. Н. Трубачева, который трудился в ту пору над уникальным словарем: «Вопрос языка важен чрезвычайно. Даже в первом приближении открываются дух захватывающие перспективы. В этом отношении принципиально важной является работа О. Н. Трубачева. Он сейчас составляет словарь славянского языка. Это будет уникальный как собственно по теме, так и по важности труд, в своем роде – первый в мировой науке. Думаю, всем интересно узнать, например, что еще задолго до принятия христианства нашим предкам были известны такие слова, как «бог», «святой», «вера», «рай», «дух», «душа», «грех». «закон». И все это не заимствования извне, как и слова «читать» и – что представляется особенно важным – «писать» [1, с. 181].

Постепенно языковеды стали высказывать мысль, что этим праязыком человечества был язык русский. Конечно, не в современной его форме, но основа, фундамент всех позднейших языков – славянская. Таким образом, русский язык – эта некая природная основа, сконцентрированная субстанция, божественная первоматерия, из которой впоследствии вышли все прочие языки. Ученый-арабист Н. Н. Вашкевич называет это языковой плазмой. Ничего антинаучного и ужасного в этом нет. Это просто надо понять и принять.

Но удивительно, что следуя этой логике, можно сделать неожиданный вывод: в  случае, если первооснова всех языков – русская, вопрос о заимствованиях просто отпадает. Но это не так.

С течением времени единый праязык развивался и видоизменялся, из него образовывались другие языки, постепенно и они меняли свой облик, одни устаревали и даже исчезали, другие появлялись. Появлялись и новые, присущие только этим языкам формы, которые и могли путешествовать из одного языка в другой. Поэтому, говорить о том, что заимствований нет и быть не может – неверно. Но надо говорить о том, что языковая первооснова – наша, славяно-арийская. Заимствования все же есть, и правильнее было бы назвать этот процессперетеканием.

Логичный вывод, который мы делаем из нашего доклада, прост и ясен: защищать русский язык – значит беречь фундамент мировой культуры. Получается, что это задача всего мыслящего человечества.

 

Литература

1. Альманах исторических сенсаций / Составители: В. Гаркин и Дм. Осипов при участии Ю. Лубченкова. – М.: Раритет, 1993. – 240 с.

2. Вернадский В.И. Несколько слов о ноосфере.

3. Иванов В. Нашъ языкъ. Из глубины. Сборникъ статей о русской революцiи. 1918. © «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание, 2008. http://imwerden.de.

4. Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев, Золотой теленок. Романы. – Ашхабад: Магарыф, 1982. – 512 с.

5. Классен Е.И. Новые материалы для древнейшей истории славян вообще и Славяно-Руссов до рюриковского времени в особенности с легким очерком истории руссов до Рождества Христова / Е. И. Классен. – М.: Белые альвы, 2011.

6. Ломоносов М.В. Древняя Российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Мудрого Первого или до 1054 года, сочиненная Михайлом Ломоносовым, статским советником, профессором химии и членом Санкт-Петербургской императорской и Королевской Шведской Академии наук. Полное Собрание Сочинений, т.6, – М. : Издательство Академии Наук СССР, Москва, Ленинград, 1952.

7. Розенталь Д.Э. и Теленкова М.А. Словарь-справочник лингвистических терминов. Пособие для учителей. Изд. 2-е, испр. и доп. – М. : Просвещение, 1976. – 543 с.

8. «Российская грамматика» А. А. Барсова. Подг. текста М. П. Тоболовой. Под ред. Б. А. Успенского. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1981. – 776 с. 2.

9. Скворцов Л.И. Экология слова, или Поговорим о русской речи : кн. для учащихся / Л. И. Скворцов. – 2-е изд., испр. и доп. – М. : Просвещение, 2007. – 208 с.

 

 

 

Словарик иностранных слов

с указанием русских соответствий

 

Абсурд – нелепость.

Авизо – уведомление об исполнении расчетной операции.

Авто-леди – девушка за рулём.

Адекватный – подобный, соответствующий.

Альтернатива – выбор.

Аналогичный – подобный.

Андеррайтинг – проверка банком платежеспособности клиента, желающего взять кредит

Ассимиляция – уподобление.

Аська – аббревиатура ICQ от английского I seek you (ай сик ю), что переводится как я ищу тебя – программа для моментального обмена сообщениями).

Бизнес – дело.

Бизнес-вумен – деловая женщина.

Бизнес-леди – деловая девушка.

Бизнесмен – деловой человек.

Бизнес-план – деловой план.

Блиц-перевод – срочный денежный перевод.

Блок-бастер – дорогостоящий художественный кинофильм, отличающийся пышностью постановки. От англ. block-buster, буквально мощная бомба.

Боди – туловище.

Боди-массаж – массаж тела.

Бой-френд – парень.

Браузер (веб-обозреватель) – программное обеспечение для просмотра веб-сайтов, для запроса веб-страницы из сети интернет, от англ.Web browser

Бренд – торговая марка.

Бренд-менеджер – управляющий основным активом компании, брендом или рядом брендов.

Ребрендинг – изменение образа, имиджа.

Бэк-офис – бухгалтерия.

Ваучер – ценная бумага.

Веб-дизайнер, вебдизайнер – дизайнер, специалист по созданию страницы в сети интернет.

Веб-обозреватель (браузер) – программное обеспечение для просмотра веб-сайтов, для запроса веб-страницы из сети интернет, от англ.Web browser.

Веб-сайт, вебсайт (web-сайт) – страница в сети интернет.

Веб-специалист, вебспециалист (web-специалист) – специалист по созданию страницы в сети интернет.

Гламур – английское слово glamour возникло в средние века как вариант к grammar – грамматика, книга; развитие значений слова следующее: грамматика – сложная книга – книга заклинаний – колдовство, заклинания – чары – очарование. Ср. русское слово гримуар со значением книга заклинаний и фр. grimoire. В Оксфордском университете до сих пор есть должность профессора of glamour (грамматики).

Дебет – счет поступлений и долгов учреждению.

Дивиденды – доходы.

Дилер – представитель.

Дистрибьютер – распространитель продукции.

Доминировать – преобладать.

Драйвер – вспомогательная программа.

Дресс-код – форма одежды, требуемая при посещении определённых мероприятий, от  англ. dress-code – кодекс одежды.

Имидж – образ.

Инвестиции – вложения.

Инновационные – новые.

Интернет-банкинг – банковская технология, при которой доступ к счетам и операциям по ним предоставляется в любое время и с любого компьютера, имеющего доступ в интернет.

Кастинг – отбор.

Консенсус – согласие.

Корпорация – объединённая группа, круг лиц одной профессии, одного сословия.

Коррупционер – взяточник, вор.

Коррупция – взяточничество.

Краш-тест – испытание автомобилей на безопасность, представляющее собой умышленное воспроизведение дорожно-транспортного происшествия с целью выяснения уровня повреждений.

Креативный – творческий.

Кредит – счет кредитующего лица или учреждения.

Лизинг – продажа вещей в рассрочку.

Лобби – высокооплачиваемые закулисные дельцы, агенты крупных банков и монополий, оказывающие влияние при проведении законов, размещении правительственных заказов, нахначении «своих» людей на выгодные посты.

Логист – заведующий складом.

Лузер – неудачник.

Маржа – доход.

Маркетинг – комплексный подход к управлению производством и организации хозяйственной деятельности, основанный на учете требований рынка.

Маркетинг-план – план, по которому определяются маркетинговые цели и задачи и методы их выполнения. В маркетинг-план обычно входит аналитический обзор о состоянии рынка.

Маркетолог – исследователь спроса.

Менеджер – руководитель, управленец.

Мэр – глава города.

Ноу-хау – нововведение.

Нюанс – оттенок. 

Оригинальный – подлинный.

Офис-менеджер – секретарь.

Паллиатив – полумера.

Паритет – равенство, равноправие сторон.

Пиар – технологии создания и внедрения образа объекта (товара, услуги, фирмы, бренда, личности) в ценностный ряд социальной группы, с целью закрепления этого образа как идеального и необходимого в жизни. Связь с общественностью или PR от англ Public Relations – связи с общественностью; сокращённо-жаргонное пиар.

Пиццемейкер – повар пиццы.

Поп-арт – популярное, общедоступное искусство, от англ. pop art, сокращение от popular art .

Поп-корн – воздушная кукуруза от англ. popcorn.

Плюрализм – многообразие.

Превентивный – предупреждающий, предохранительный.

Презентация – представление.

Президент – глава республики.

Промоутер – торговый агент; тот, кто продвигает какой-нибудь товар.Промо́утер – лицо или группа лиц, занимающаяся целенаправленной рекламой товара, услуги или известного человека с целью продвижения их на рынок. К ним также относятся наёмные рекламные агенты, принимающие участие в акциях. В числе задач, которые выполняют промоутеры: раздача листовок, рекламных материалов, дегустация продукции, выдача подарков за покупку, консультирование о конкретном продукте. Промоутер – распространитель, толкач.

Промоушн – продвижение.

Ратификация – утверждение.

Ратифицировать – утвердить.

Реабилитация – восстановление.

Ребрэндинг – обретение нового образа (имиджа), ре – приставка со значением назад, обратно, вновь.

Резюме – краткое изложение сути речи, статьи.

Реструктуризация – перестроение.

Референдум – всенародный опрос.

Рефлексия – размышления о своем психическом состоянии, склонность анализировать свои переживания.

Рецепшн – регистрация.

Риэлтер – продавец недвижимости.

Сабвуфер – акустическая система для воспроизведения самых низких частот.

Сайт – страница.

Саммит – встреча.

Секьюрити – охранник, сторож.

Сензитивность – повышенная восприимчивость.

Сервис – обслуживание.

Сиди-чейнджер (cd-чейнджер) – устройство для проигрывания компакт-дисков без их непосредственной смены вручную, от англ. CD-changer в значении менять диски.

Спонсор – меценат.

Супер – первая часть сложных слов, имеющая значение высшего качества или усиленного действия. 

Супервайзер – работник торгового зала. Супервайзер в переводе с английского означает наблюдатель (supervise – наблюдать, контролировать). У иностранцев супервайзером называют линейного руководителя самого низшего звена – диспетчеров, начальников смены, который упрощает работу вышестоящего начальства. В России профессия супервайзера включает более узкое поле деятельности. Основная функция – контролировать работу торговых агентов или промоутеров. Супервайзер следит, чтобы промоутеры стояли в удачных местах, и чтобы у них всегда было достаточное количество рекламных материалов. Если что-то случается, супервайзер может оперативно переставить или заменить промоутера другим, подвезти внезапно закончившиеся материалы или помочь промоутеру, если нужно. Супервайзер решает все административные вопросы на своих точках и следит, чтобы промоутерам ничто не мешало работать.

Супермаркет – большой магазин.

Тахограф – прибор для записи скорости.

Тест-драйв – пробная поездка на автомобиле.

Толерантность – терпимость.

Тюнинг – улучшение.

Файл – папка, компьютерный документ.

Фаркоп – сцепное устройство для буксировки. 

Фикция – обман, подделка.

Франчайзинг – договор, который заключают владелец прав на товар или услугу и лицо, которое готово распространять данный товар или услугу с использованием: образа, успеха, направления производственной и маркетинговой политики данного вида товара или услуги.

Функционировать – действовать.

Хэдлайнер –  в шоу-бизнесе –  «гвоздь программы», самый ожидаемый участник представления, концерта, фестиваля, как правило, выступающий в конце. От англ. headliner в значении автор заголовков, герой заголовков.

Хот-дог – сэндвич с сосиской или колбаской. Обычно содержит соус, чаще всего кетчуп или горчицу. От англ. hot dog в значении горячая собака.

Чейнджер – накопитель музыкальных дисков.

Чат – компьютерный способ общения в режиме реального времени; чатиться – общаться, «сидеть» в чате.

Чип – электронная схема на полупроводниковом кристалле. От англ. microcircuit, microchip, chip.

Чип-тюнинг – перепрограммирование компьютерных настроек автомобиля.

Эксклюзивный – единичный.

Электорат – избиратели.

 

Любовь Рыжкова-Гришина

 

(Фото из интернета)

 

 

***

Посвящается моей матери, Высокинской Нине Филипповне,

 бывшему главному инженеру Ярославского кожзавода им. Розы Люксембург.

 

 

КАК  МУСИН-ПУШКИН

ИСКЛЮЧИЛ ИМЯ АВТОРА ИЗ НАЗВАНИЯ

«СЛОВА О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ».

(Алгоритм 200-летней ошибки).

 

     Самое известное в России, да  и в мире, на протяжении уже более 200 лет древнейшее литературное произведение на русском языке – это «Слово о полку Игореве». Одно плохо – не известно, кто его автор. Как же это произошло? Давайте разберемся. Обещаю ответить на вопрос, кто действительный автор «Слова», этой 6-страничной статьей, и даже в конце ее первой страницы.

     Найденная А. И. Мусиным-Пушкиным в Ярославле в 1788 году рукопись «Слова о полку Игореве», описывающая события 1185 года и являвшаяся переписанным в 16 веке несохранившимся подлинником 12 века, пропала при пожаре в Москве в 1812 году.

     К настоящему времени сохранилась только сделанная специально для Екатерины II в 1792-3 годах рукописная копия с  экземпляра 16 века Мусина-Пушкина  так сейчас и называемая – Екатерининская копия.

     Первое печатное издание «Слова», изданное  Мусиным-Пушкиным в 1800 году,  представляло собой книгу, где на каждой странице было 2 столбца: левый – переписанный в 16-м древнерусский текст 12 века , а правый – параллельный, не всегда дословный перевод на современный автору издания язык 1800 года.

     Обратим внимание на то, как же были озаглавлены эти рукописи и книги. Экземпляр 16 века  назывался так:  «СЛОВО О ПЪЛКУ ИГОРЕВЕ ИГОРЯ СЫНА СВЯТЪСЛАВЛЯ ВНУКА ОЛЬГОВА». Екатерининская копия уже имела название с заглавными буквами и с интервалами между словами в 3 строки, без знаков препинания: « Слово о полку Игореве / Игоря сына Святъславля / внука Ольгова».

     Свое печатное издание «Слова» Мусин-Пушкин  озаглавил по-своему, не как в древнерусской рукописи 16 века:  «Ироическая песнь о походе на половцовъ удельного князя Новагорода-Северскаго Игоря Святославича, писанная стариннымъ русскимъ языком на исходе ХII столетия с переложением на употребляемое ныне наречие». И в предисловии в своей книге  категорично, демонстративно, как отрезал, заявил: «Жаль только, что имя Сочинителя неизвестным осталось».

     Далее в книге Мусина-Пушкина идет древнерусский текст, озаглавленный: «СЛОВО О ПЪЛКУ ИГОРЕВЕ, ИГОРЯ СЫНА СВЯТЪСЛАВЛЯ, ВНУКА ОЛЬГОВА», а параллельный, на этой же странице, перевод почему-то озаглавлен иначе: «ПЕСНЬ О ПОХОДЕ ИГОРЯ, СЫНА СВЯТОСЛАВОВА, ВНУКА ОЛЬГОВА»!

      Ай, да Мусин-Пушкин, ай, да сукин сын.  Он исключил имя автора из названия «Слова о полку Игореве». А ведь в названии ясно сказано: «Слово о полку Игореве Игоря ». То есть, Игорем же и написанное. Автором является сам князь Игорь! Видимо, решив, что повторное употребление имени Игоря в названии – это излишне, тавтология или старинный стиль языка, он тем самым убрал имя автора из названия. Вот, в общем-то и все. Кому некогда или просто лень, дальше статью можно не читать. Но продолжаю. Такова была первая и главная ошибка Мусина-Пушкина.

     (Помню тот день, когда эта догадка пришла мне в голову впервые.  Это было 6 июня 1998 года,  я в очередной раз приехал из Москвы навестить мать в Ярославль и не мог не зайти в ярославский кремль, где расположен краеведческий музей. Очень красивое место. Купил тут же, в киоске  малотиражную книгу  Н.П. Анцукевича «Слово о полку Игореве. Перевод. Комментарий. Исследование. Концепция палеографического, филологического и исторического толкования памятника. Ответственный редактор и автор послесловия Н. К. Митропольская. Издатель Русский культурный центр. -Издательство В. Пакарскаса. Вильнюс, 1992, - 284 стр.» и сел на стул в летнем кафе выпить кофе. Будучи историком, кандидатом наук МГУ, долгое время занимавшимся первыми русскими монетами 988-1078 годов, я стал выборочно читать книгу, обращая внимания на ключевые слова, имена, названия, фразы. И на странице 8, прочитав на древнерусском, как в оригинале (чего обычно не делают ни читатели, ни даже историки в школе и в вузе), название «СЛОВО о плъку Игореве, Игоря, сына Святъславля, внука Ольгова», я сразу обратил внимание на повтор имени Игоря, тут же догадался, что это имя автора, после слова «Игоря» прямо в книге подписал «же» и рядом печатными буквами шариковой ручкой приписал: «Моя отгадка авторства».  А на обложке после «СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ» приписал «ИГОРЯ ЖЕ», чтобы не забыть. Эту книгу храню до сих пор.  Так это было впервые, а потом – многие годы  проверки этой гипотезы).  

     Вторая ошибка. Затем Мусин-Пушкин дает собственное, им самим изобретенное название рукописи – «Ироическая песнь о походе…» и в предисловии сразу же ошибочно заявляет, что и ввело всех читателей  России с первого же публичного  издания «Слова» 1800 года в заблуждение: «Жаль только, что имя Сочинителя неизвестным осталось».  

    Третья ошибка. И только после этого идет сам древний текст с параллельным переводом на язык 1800 года, где Мусин-Пушкин в  названии оригинала  решил поставить знак препинания, запятую, но не после слова «Игоря», а перед ним. Казалось бы, пустяк. Но изменился смысл: Игорь перестал быть автором, как бы просто стилистический повтор имени.

     Четвертая ошибка. После такого ошибочного исключения имени автора из названия все читатели первого же печатного издания «Слова»  1800 года оказались в заблуждении по поводу авторства, вся российская общественность, включая А.С.Пушкина. Именно эта ошибка и спровоцировала появление версии о том, что «Слово» - это «фальшивка» конца 18 века, дискуссия по поводу чего нудно и бессмысленно продолжалась весь 19 и 20 век, а также породила десятки подробно обоснованных версий и сотни публикаций по поводу авторства "Слова о полку Игореве».

     Пятая ошибка. Тем не менее, первенство в объявлении «Слова»  произведением без автора принадлежит не Мусину-Пушкину, а известному историку Н. М. Карамзину, который еще до выхода книги Мусина-Пушкина 1800 года в ноябрьском номере гамбургского журнала “Spectateur de Nord”  1797 года сообщил о находке «Песни воинам Игоря»  12 века неизвестного автора и тем самым дал свой вариант перевода названия опять же без указания автора.

      Шестая ошибка. Кроме того, уже в 1805 году текст издания 1800 года Мусина-Пушкина был воспроизведен в книге А. С. Шилова «Примечание на древнее сочинение, называемое Ироическая песнь о походе на половцев или Слово о полку Игоревом». Таким образом, к 1805 году среди читателей и исследователей сформировалось устойчивое мнение, что не Игорь является автором «Слова о полку Игореве», хотя его имя указано в названии, что повесть анонимная, что она рассказывает «о полку», то есть  о «походе» Игоря на половцев, и что это повесть героическая, рассказывает о каком-то геройском поступке, воинском подвиге. Так, с легкой руки Шилова, все россияне с 1805 года до настоящего времени используют это уже всем привычное, но произвольно сокращенное, в противоположность подлиннику, название – «Слово о полку Игореве». 

     Седьмая ошибка. Слово «полк» в 12 веке означало не только «войско» или  «поход».  Достаточно вспомнить дошедшее до нашего времени выражение «в нашем полку прибыло».  Слово «полк» в 12 веке также означало: семья, род, племя, а по-современному, клан. То есть близкие и дальние родственники, друзья и соседи, товарищи и соратники, объединенные территорией, имуществом, связями, культурой, религией, общими интересами и целями, а также совместной охраной и военной защитой территории и имущества членов клана.

     Поэтому, хотя в основе сюжета «Слова» и лежит рассказ о военном походе, что и позволило Мусину-Пушкину перевести слово «полк» как «поход», на самом деле – это, скорее, «Слово о семье Игореве», где в тексте упоминаются около 50 имен родственников Игоря, что явно указывает на «семейный» характер всего повествования .

     Восьмая ошибка. И это вовсе не «героическая песнь», как указал в своем названии «Слова» Мусин-Пушкин. Что героического в том, что Игорь, несмотря на предупреждения, с малым войском пошел на половцев, потерпел полное поражение, попал в плен, бежал из плена, а его сын Владимр, все еще остававшийся в плену, влюбился «в дочь князя Кричака, а когда половцы освободили его, то он привезши ее в Россию, крестил и с дитятию, и назвав Свободою, обвенчался с нею. Татищ. Книга  III, стр. 283” (Цитата по изданию Мусина-Пушкина 1800 года, с 44). Да и в первых же строках “Слово” сразу  названо “трудною повестью”, “скорбной повестью”. Автор, Игорь, этого и не скрывал. При всем желании героической ее назвать нельзя: это яркий, драматичный, колоритный, динамический, но грустный рассказ о военном поражении в расчете на  сочувствие родственников и соседей на него. Кстати, город Тмуторокань, которую шел отвоевывать Игорь, сейчас - это Тамань Краснодарского края Российской Федерации.

     В то же время как рассказ Игоря на семейном совете, сходе о том, что происходило с ним в походе, о поражении, плене и бегстве из плена, о плаче Ярославны и сне Святослава, о его постоянных мыслях о жене, сыне, брате, о сложных отношениях между родственниками и соседями, где красной нитью через весь рассказ проходит историческая вражда двух княжеских кланов – Ольговичей и Мономаховичей, – он пронзительно искренний, откровенный, показывающий любовь автора к семье, раскаивающийся, предельно эмоциональный, самобичующий, часто иронично-издевательский, полный мелких, но ярких, на наш взгляд, несущественных, но очень сочных и колоритных деталей и подробностей, понятных  и близких только самому Игорю как главе клана и его семье, что только и делает его вершиной древнерусской и мировой литературы и поэзии.

     И скорее всего, эта грустная повесть, песнь была рассказана, спета Игорем на большом семейном совете, собрании клана, за  накрытым столом по поводу возвращения  его сына Владимира с женой и ребенком из плена в 1187 году, через 2 года после пленения, когда горесть поражения смешалась с радостью освобождения из плена и Владимира, и Игоря. Именно это позволяет датировать «Слово» 1187 годом.

     В этом смысле современным отдаленным аналогом этой семейной истории, истории клана в литературе  можно было бы назвать “Крестного отца” Марио Пьюзо.

     “Слово” и по форме и по содержанию – это не скучная официальная летопись событий, и не героический эпос, обращенный к массовому читателю, а печальная искренняя лирическая песнь, спетая в кругу семьи  для близких родственников и друзей в расчете на сочувствие, понимание и прощение, и не рассчитанная на широкую публику ввиду ее очень личного характера, оно было написано для узкого круга доверенных лиц, для родственников клана Ольговичей.

     Девятая ошибка. Ну и, конечно, никакого призыва князей к объединению как раз накануне монголо-татарского нашествия на Русь, как писал К. Маркс, в “Слове о полку Игореве” нет. Если оно к чему-то членов клана и призывает, так к отмщению за “обиду Олегову”, деда Игоря,  который в результате происков Мономаховичей еще в 11 веке потерял власть в своем законном, наследственном Черниговском княжестве, и к возвращению Ольговичам крупного и богатого тогда торгового морского города Тмуторокань, освобождать который от власти половцев Игорь и пошел в 1185 году.

     Десятая ошибка. Подлинник рукописи “Слова” дошел до нас в переписанном варианте 16 века, когда существовали уже совсем другие, по сравнению с 12 веком, требования к оформлению рукописей, написанию названия и изложению содержания. И наиболее отчетливо это проявляется в том, что в названии указано не только имя и отчество  князя Игоря как автора (Игоря, сына Святослава), но и имя его деда Олега. В 16 веке так делалось, когда уже в названии хотели показать, что автор текста жил давно, на момент переписывания книги уже скончался. Значит, это не авторское название, данное самим Игорем, а название, данное переписчиком, который ясно указывает, что это “Слово о полку Игореве” самим же, к настоящему времени скончавшимся, “Игорем, сыном Святослава, внуком Олега” и написанное. Изначально в 1187 году произведение могло называться «Песнь о полку Игореве Игоря, сына Святославля».

     Итак, ошибочное изъятие Мусиным-Пушкиным имени автора из названия “Слова о полку Игореве”, ошибочное же указание им  в предисловии к первой публикации текста в 1800 году, что “имя Сочинителя неизвестным осталось”, наряду с указанием Карамзина в 1797 году о том, что автор “Слова” неизвестен, и сформировало алгоритм 200-летней ошибки, введшей сотни исследователей и миллионы читателей в заблуждение так надолго по поводу авторства (сам князь Игорь), датировки (1187 год),  смысла названия (не о походе, а о семье, клане), основного настроения (грустная повесть, а не героическая песнь) и цели содержания (личный рассказ в кругу клана Ольговичей, а не публичное обращение с призывом к объединению).

     Нужно отметить, что еще в 19 веке “биолог Н .В. Шарлемань объяснил фенологические приметы “Слова”, доказал осведомленность автора о повадках животных и птиц, даже высказал гипотезу об авторе памятника, приписывая его самому князю Игорю Святославичу (что позднее поддержал писатель А. В. Чивилихин)”. (Цитата из книги “200 лет первому изданию “Слова о полку Игореве”. – Издательство «Александр Рутман».  Ярославль,  2001, с. 16). В настоящее время аналогичной излагаемой точки зрения придерживается доктор геолого-минералогических наук А. М. Портнов. В тексте «Слова» есть и другие, кроме повтора имени Игоря в названии, прямые указания на его авторство, но в рамках данной статьи они не рассматриваются, чтобы не перегружать содержание излишними  подробностями.

     Важно  также отметить, что каждое литературно- историческое произведение  после публикации  начинает жить своей своеобразной жизнью, превращаясь в индивидуальный образ и смысл в голове каждого читателя, вызывая бесконечные споры, публикации статей исследователей, переводы, превращаясь в произведения других видов искусств (изобразительное искусство, опера, поэзия, кинематограф), по-разному воспринимаясь в различные исторические периоды, в разных политических ситуациях, при разных идеологических предпочтениях, на разных этапах развития науки. В этом смысле многочисленные, выходящие уже более 200 лет исследования о “Слове о полку Игореве”, как в России, так и в мире, в том числе посвященные различным гипотезам о его авторстве, все без исключения -  не только являются продолжением жизни “Слова”, не только навсегда стали частью массива его исследования, но можно сказать, являются  на настоящий момент неотъемлемой частью современного восприятия самого этого всемирно известного и бессмертного литературного произведения.

     В этом 200-летнем литературоведческом детективе изучения «Слова», доказательства его подлинности и определения его авторства явно прослеживается и ярославский след. В Ярославле, в Спасо-Преображенском монастыре была найдена Мусиным-Пушкиным сама рукопись “Слова о полку Игореве”, в Ярославском музее-заповеднике есть постоянная экспозиция, посвященная “Слову”, в Ярославле же теперь, хочется надеяться окончательно, был расшифрован алгоритм 200-летней ошибки Карамзина, первым назвавшего автора неизвестным, и Мусина-Пушкина, неосмотрительно изъявшего имя автора из названия «Слова» при первом же его печатном издании для публики.

     А основатель Ярославля Ярослав Мудрый неоднократно упоминается в “Слове”. Самое знаменитое в этом смысле место – “были века Трояни, были годы Ярославля, были полки Олеговы” – где периодизация истории Руси в произведении включает в себя и годы Ярослава Мудрого.

     Пусть расшифровка алгоритма ошибки и разгадка, на ее основе, авторства, датировки, смысла названия, основного настроения и смысла содержания “Слова о полку Игореве” будет еще одним подарком ярославцам на 1000-летие их родного города, отмечаемого в 2010 году.

     Кроме того, отгадка авторства «Слова» не только ставит окончательную точку в 200-летних спорах о подлинности произведения, но и окончательно отвечает на тысячи вопросов по поводу различных аспектов и деталей его содержания, также обладает большим социально-психологическим, педагогическим,  экономическим и даже политическим значением, превращая изучение и, главное, чтение «Слова» в праздник, праздник филологии,  религиоведения,  истории – да и всей культуры России.

     Достаточно сказать, что наконец-то школьники, учителя, студенты и преподаватели филологии, исследователи «Слова», вся многомиллионная аудитория читателей смогут вздохнуть спокойно: автор «Слова» известен – это сам князь Игорь. Да и Карамзин, и Мусин-Пушкин, и Дмитрий Лихачев, бывший ведущим исследователем и популяризатором этого произведения долгие годы, были бы нам, современникам, за это благодарны. Так и хочется процитировать «Слово»: «Страны рады, грады веселы».

 

 

Историк, кандидат политических наук  Высокинский Г. В., 2010 

 

***

СКАЗОЧНЫЙ ОСТРОВ ВАРГАЛИК

 

Когда-то читал я книгу иркутского писателя Альберта Гурулева «Осенний светлый день», и был в ней рассказ, который  заворожил, околдовал меня своей поэтичностью: «Ходили среди местных рыбаков туманные и прекрасные слухи о далеком острове Варгалике, этаком рыбном Эльдорадо, до которого плыть за три голубых многокилометровых плеса, за два скалистых сужения. Там не щуки, а голодные крокодилы, там вода кипит от рыбьих стай, там… Там так хорошо, что лучше и не бывает. Но - далеко. Так далеко, что на слабом моторе нечего и помышлять об этом сказочном острове».

Шли годы, иногда я вспоминал о Варгалике, как о чём-то сказочном, но вот на днях побывал в Братской школе № 39 и познакомился с человеком, который жил на этом острове.

 

БИБЛИОТЕКАРЬ

В школе угодил я на урок, посвященный творчеству Геннадия Павловича Михасенко, который вела библиотекарь Мария Николаевна Жоголь. Рассказывала она увлеченно, с любовью, но потом выяснилось, что никто из ребят не знает ни Михасенко, ни Распутина.  «Боже мой, не читают», - только и молвила Мария Николаевна.  

Закончился урок. Сидим с Марией Николаевной и рассуждаем: нужно немедленно взять на вооружение наработки советской школы, где проводились внеклассные чтения книг местных писателей. Преступно открещиваться от хорошего, что было в наших школах…

И долго мы, наверное, еще хватались бы за головы, но тут выяснилось, что у Марии Николаевны день рождения, и речь пошла несколько в ином русле. Мария Николаевна достала какую-то коробочку с подарками и вытащила оттуда миниатюрные книжки: «Вот это азбука Фёдорова - факсимильное издание, точная копия, а это его же  книга «Апостол».  А потом я увидел маленькую, размером со спичечный коробок книгу «Бухтины Вологодские» любимого мною Василия Белова, и речь пошла о писателях-деревенщиках.

- А вы знаете, - сказала доверительно Мария Николаевна, - я ведь Шукшина в детстве видела – вот прям как вас сейчас…

И рассказала историю, среди действующих лиц которой, был не только Шукшин, но и другие писатели, она сама, её папа-фронтовик и сказочный остров Варгалик, на котором они жили долго и счастливо, а потом люди ушли, и остров осиротел.  

 

ПАПА

Родилась Мария Николаевна в Куватке Братского района. Деревню свою не помнит, потому как только появилась на свет, семья перебралась в Варгалик в том же районе.

- Жили мы на берегу, второй дом, - рассказывала Мария Николаевна, - и все, кому надо купаться и полоскать бельё, шли мимо нашего дома. Ночью молодёжь гуляла - и снова шли мимо. С песнями под гармонь…

Поселению на Варгалике было 300 лет. И по соседству стояли такие же старые и небольшие деревушки. Одна из них - Паберега, куда после учебы приехала работать экономистом моя мама Александра Васильевна Сергиенко. Когда вышла в свет книга писателя-фронтовика Иннокентия Черемных «Моя деревня Паберега», она читала и узнавала деревенских…

В роду у нас было много интересных людей. Мой дед, плотник из Твери, видел Ленина и даже строил трибуну к его приезду. Когда Ленин уехал, дед сказал: «Если бы знал, что он такой болтун, не стал бы строить». Приезжала, помню, из Твери в гости к нам бабушка Марфа Яковлевна. Была она человеком набожным, служила старостой при храме, и когда храм разоряли, успела спасти много икон, сложив их в огромный чемодан.

- Как же ты этот чемодан подняла? – спрашивали её.

- Бог помог…

Мой папа,  Николай Павлович Сергиенко, воевал с 1943 года, имел медали за взятие Кенигсберга, Варшаву, Будапешт, штурм Берлина, взятие Вены. При переправе через Днестр в подразделении осталось в живых всего четыре человека. «Никогда не слышал, чтобы кто-то кричал: «За Родину», «За Сталина», как в кино, - говорил отец. - Мужики, что постарше при атаке матерились отчаянно, а мы, молодняк, то и дело вспоминали маму и Господа. Не верю тем, кто говорит, что не страшно было. Не встречал таких».

Николай Павлович был хорошим гармонистом, и в конце войны командир полка подарил ему аккордеон. Выдали документы к нему, но по дороге домой пограничники изъяли инструмент – не положено, мол. Солдат на фронте не плакал, а тут при всех полились  слёзы. Пройдет много лет, и эти слезы осушат. В девяностых на мемориале воинской славы в Братске, три раза будет объявлено: «Присутствует ли здесь Сергиенко Николай Павлович». Старый солдат не сразу поймет, что это его зовут, а когда откликнется и выйдет вперед, ему вручат орден Отечественной войны.

Мария Николаевна волнуется: «Был  тятя  мой здоровяк, но к старости случился у него  сахарный диабет. Люди пьют таблетки и живут. А он фронтовик, отчаянный был, таблеток не признавал. Приближалось 55-летие Великой победы, но тятя  не дожил, уйдя под покровительство пресвятой Богородицы.

 

ШУКШИН

После Варгалика семья Сергиенко перебралась в Харанжино. Шли годы. Мария Николаевна вышла замуж, появился сынишка Алёша. Как-то в село приехал писатель Виктор Голявкин и на встрече спросил: «Помнит ли кто-нибудь, как в Варгалик  приезжал Василий Макарович Шукшин?» Все ответили, что не было такого, а Мария Николаевна с сестрой Татьяной  заволновались: обе, хоть и малы были, но хорошо помнили этого странного человека, которого приняли за волшебника.

- И было это так, - вспоминает Мария Николаевна. – В 1964 году на Варгалик приехала группа артистов кино. Каким ветром занесло их в наше захолустье, можно только догадываться. Варгалик с воды смотрелся очень красиво - это, наверное, и привлекло внимание Шукшина. Мама рассказывала, что другие артисты уговаривали Василия Макаровича плыть дальше, в большой посёлок, но он ответил: в большие и без нас приедут. Среди артистов были Станислав Любшин, Нина Дорошина, которая позже сыграет Надю в фильме «Любовь и голуби», - всего человек семь. Но я запомнила только Василия Макаровича. Помню, как сидел на берегу Братского водохранилища -  задумчивый, босой – точно в такой же позе, как памятник на горе Пикет.

Едва появившись в поселке, Шукшин занялся нами, детьми, стал показывать фокусы. Делал он это так: брал свою кепку, кидал через зал, и она, словно бумеранг, возвращалась к нему. Затем ставил обувь на лестницу, и она сама шла. Нашему восторгу не было предела: к нам приехал волшебник! А вот взрослые не разделяли наших восторгов. Поселковые женщины и мужики, глядя на Станислава Любшина говорили: «Вот это настоящий артист», а глянув на Василия Макаровича, который был одет в кирзовые сапоги и поношенное пальтишко, усмехались: «Ну, какой это артист». Он ничем не отличался от наших леспромхозовских мужиков. В точно таком же пальто ходил мой папа. Но спустя годы, когда в посёлок пришла весть о смерти  Шукшина, плакали все...   

 

ПОСЕЛОК-ПРИЗРАК

В 1974 году жителей Варгалика в виду его неперспективности и подтопления решили переселить в другие села. Вот тогда-то остров и стал мечтой рыбаков. «По курсу лодки во всем великолепии вырастала мечта последних лет - остров Варгалик, - писал Гурулёв. - Мы дали вокруг острова круг почета, осмотрели его со всех сторон, и лишь потом с душевным замиранием приблизились к берегу. А остров был действительно прекрасным. Когда-то вокруг него росли березовые рощи, и теперь, оказавшись в воде, березы во многих местах образовали труднопроходимые завалы - утайные и кормные места для окуней и щук. Около острова - теплое мелководье с травяными зарослями, крошечными островками, а где-то в сотне метров от берега начинались темные глубины. Разве можно что-нибудь придумать лучшее?»

Люди покидали поселок, оставляя свои дома, прибранными и ухоженными, точь-в-точь как у Распутина в Матёрой. Спустя много лет Мария Николаевна приедет посмотреть на родные места, без труда найдет свой дом, будто неподвластный времени, войдет внутрь и увидит фотографию с какой-то девушкой. «Так это же я», - удивится Мария Николаевна и со страхом подумает, что все эти годы она смотрела с фотографии на пустой дом, в пустом поселке, где хоть закричись, никто не услышит.

Ходили слухи, что какие-то люди, не то бродяги, не то наркоманы, устроили здесь однажды пожар. Но уцелела даже баня, и глядя на нее Мария Николаевна улыбнулась, вспомнив, как мама ворчала на отца, что он плохо строит. Под водой оказались клубничные поля и заросли лесной черёмухи, но местность была узнаваема. Вон там, на берегу, вспомнила Мария Николаевна, сидел Шукшин с босыми ногами, а там, в клубе, он кидал кепку, и она возвращалась к нему. Вот если бы время вот так же, как кепка, вернулось назад. Но, увы, так не бывает, и только книги и память возвращают нас к прошлому.

 

Анатолий КАЗАКОВ 

 

***

Рецензия на книгу: Ужанков А.Н. «"Слово о Законе и Благодати" и другие творения митрополита Илариона Киевского». М.: "Академика", 2014. 350 с.

 

СПАСЕНИЕ ИЛИ ОПРАВДАНИЕ?

Митрополит Иларион еще в XI веке объявил совесть и нравственность выше  формального закона.

         "Слово о Законе и Благодати" митрополита Илариона Киевского проректор Литературного института им. М.Горького, доктор филологических наук профессор А.Н.Ужанков называет "краеугольным камнем всей древнерусской словесности". Несмотря на глубокий историософский подтекст, "Слово" на филологических факультетах в советские годы упоминалось вскользь, а ведь именно в этом памятнике заложена глубокая национальная идея: хранить православие как свод моральных правил до Страшного Суда.

         Отличительной особенностью исследований проф. А.Н. Ужанкова, является наглядное практическое применение авторской теории "стадиального развития древнерусской литературы", в котором представлено развитие мировоззрения и литературных формаций от XI до первой трети XVIII века. По мнению проф. А.Н.Ужанкова, на этом историческом отрезке, существует пять этапов эволюции мировоззрения древнерусских книжников. Напомним, что практически все древнерусские литературные труды, (летописи, агиография, житийная литература и др.) создавались в монастырях, монахами, поэтому важно проникнуть в мышление древнерусского автора, его понимание мироустройства. Для советской школы литературоведения подобный подход не был характерен: все памятники древнерусской словесности, интерпретировали в духе современности, смешивая фольклорные, атеистические и сакральные символы в один ряд. Между тем, по мнению проф. А.Н.Ужанкова, именно меняющееся из века в век мировоззрение монаха, и  определило смену жанров и художественные образы, движение от летописей к русской бытовой повести, от агиографии к публицистике, от "Слова" к беллетристике и приключенческой повести. Качественный переход в сознании древнерусских книжников от созерцания мира к его пониманию и осмыслению, отразился в трансформации объема и структуры произведений, поэтических метафор и сакральных символов.

         Таким образом, анализировать "Слово о Законе и Благодати" следует с мировоззренческой позиции монаха XI века, когда жил Киевский  митрополит Иларион, а не с точки зрения и мышления мирского человека XX-XXI веков, что, к сожалению, доминировало в исследовательской традиции наших медиевистов.

         К изучению этого памятника древнерусской словесности А.Н.Ужанкова подтолкнул замечательный русский философ, профессор МГУ, доктор философских наук Арсений Владимирович Гулыга. В 1980-е годы, побывав в Германии у академика Л. Мюллера, он с удивлением обнаружил, что в Европе гораздо активнее интересуются древнерусской словесностью, чем в СССР, а его немецкий коллега издал с комментариями «Слово о Законе и Благодати»". Даже в первом томе «Памятников литературы Древней Руси», вышедшем в 1978 году под редакцией Д.Лихачева, и собравшем многие замечательные древнерусские тексты, "Слова о Законе и Благодати" не оказалось.

         Философ А.В.Гулыга в 1986 году обратился к А.Н. Ужанкову перевести "Слово" митрополита Илариона для готовящейся в издательстве "Московский рабочий" серии "Философское наследие". Работа над переводом "Слова" началась с установления датировки произведения, созданного тогда еще иеромонахом Иларионом, современником знаменитого Киевского князя Ярослава Мудрого. Датировка написания "Слова" была установлена, обнаружились и другие любопытные факты. 

         Однако, "Московский рабочий", несмотря на приближающуюся круглую дату – 1000-летие Крещения Руси, так и не рискнул опубликовать "Слово". Позже предпринимался еще ряд безрезультатных попыток издать "Слово".

Чем объясняется такая боязнь издателей перед публикацией "Слова" Илариона, даже в годы "перестройки" и "гласности"? Александр Ужанков подчеркивает остроту проблематики "Слова": конфликт религиозно-национальных интересов, противопоставление "Ветхозаветной" и "Новозаветной" эпох, обладающих разными системами ценностей.

         Уже в первых строчках "Слова" митрополит Иларион заявляет, что ветхозаветный Закон отошел, а "Благодать же и Истина все Землю наполнили", и вера христианская "во все народы простерлась, и к нашему народу русскому дошла". А потому на мировой арене выступил уже новый народ – православный: "Христа прославляем, а иудеи проклинают, все народы приведены к Господу, а иудеи им отринуты". А далее, рассуждая о грехопадении Иудеи, митрополит Иларион произносит немало резких слов в адрес ее народа:  "Как сказал Господь устами пророка Малахии: "нет у меня потребности в сынах Израилевых, и жертвы из их рук не приму". Одновременно, Иларион возвеличивает русский народ: "Не в худой ведь, и неведомой земле владычествовали (русские князья), но в Русской, которая известна и слышима во всех четырех концах света!"

         Лишь в 1999 году на деньги самого исследователя небольшим тиражом была издана небольшая книга, попавшая, тем не менее, в крупнейшие библиотеки мира. Работа же над загадками "Слова" продолжалась,  а перевод совершенствовался. И вот, на днях вышло из типографии долгожданное издание, в котором объединены "Слово", "Молитва" и "Исповедание Веры" митрополита Илариона Киевского (в оригинале и переводах). Кроме того, в книгу включены научные статьи, исследующие проблематику, жанровую специфику и датировку "Слова", и развернутый комментарий к текстам. Таким образом, выход в свет этого издания становится целым событием в среде медиевистов, историков, филологов. 

         Именно "Слово" Илариона позволяет, по мнению А.Н.Ужанкова представить себе место славянской культуры в глобальном историческом процессе. Когда Иларион работал над "Словом", он не был еще  митрополитом, но, даже будучи пресвитером, обладал глобальным мышлением и пониманием мировых процессов, отразив его в "Слове". Мышление монаха XI века эсхатологично, поскольку ведущей религиозной темой было ожидание Страшного Суда на кириопасху, т.е. день, когда Пасха приходится на Благовещение – 25 апреля. Опираясь на возраст Христа и библейскую легенду о сатане, пребывающем 1000 лет в аду и освободившемся на 3.5 года, христиане предполагали, что Страшный Суд может случится в 1038 году. Все простые люди с трепетом ждали конца света, Киевская Русь жила в тревоге. Именно Иларион сумел показать, что ожидаемого конца Света в ближайшее время не предвидится, и, напротив, Русскую землю ждет развитие и процветание, поскольку в первый 50-летний юбилей крещения Руси Благовещение было кануном Пасхи, и это добрый знак для Руси и процветания православной веры.

         Будущий Киевский митрополит, а пока еще иеромонах Иларион в своей проповеди, произнесенной вечером 25 апреля 1038 г. в церкви Благовещения на Золотых воротах в Киеве, пытается осмыслить место Руси в мировой истории, в контексте развертывания божественного промысла в пространстве и времени. Возникает необходимость осмысления путей двух избранных народов - израильского и русского. Израильский народ стал "избранным" для особой миссии - передать человечеству 10 ветхозаветных заповедей (Закон), полученных от Бога. Но важно понимать, что эти заповеди (не убий, не укради, возлюби ближнего своего как самого себя и т.д.) не ведут ко спасению души, а лишь уберегают от греха.  Только лишь приход Христа с Благодатью Нового Завета сделал возможным спасение души.

         Отметим, что иудеи нарушили закон Моисея, сотворили Золотого Тельца, и стали поклоняться ему, нарушив сразу ряд заповедей, начиная с "не сотвори себе кумира". И тогда Бог, увидев и ужаснувшись, как "избранный народ" все больше увязает в грехах, послал сына своего Иисуса Христа, чтобы тот своей мученической смертью искупил грехи и этого, и других народов, и, одновременно, установил новые жизненные каноны, - не Закона, а Благодати, каноны новой морали, основывающейся на духовной системе ценностей, личном самоконтроле и совести. Словами Илариона: "Ибо иудейство иссякло, и закон отошел". Христианство - наднациональная религия, в отличие от национальной религии иудаизма, ведь "Ветхий Завет" был сконцентрирован в одном народе, и на этом факте митрополит Иларион особо акцентирует внимание. Будучи православным по духу, Иларион пишет, что иудеи были рассеяны по всей земле, "ибо иудейство с тех пор погибло, и Закон за ним,  как вечерняя заря, погас. И рассеяны были иудеи по странам - дабы не в купе зло не пребывало!".

         Фактически перед нами конфликт изворотливой и формальной общественной "морали" и индивидуально-личностной нравственности. Процитируем весьма красноречивый эпизод "Слова", в котором говорится, чем именно формальный "Закон" отличается от свода внутренних нравственных правил, которые определяют человеческую личность, и ее развитие, и ее судьбу, а также путь нации.

Иудеи  при свече Закона делали свое утверждение.

Христиане же при солнце Благодати свое спасение созидают.

Так иудейство тенью и Законом (само)утверждалось, а не спасалось,

Христиане же истиной и Благодатью не утверждаются, но спасаются.

У иудеев (само)утверждение, а у христиан - спасение,

Поскольку самоутверждение в этом мире есть, а спасение - в будущем веке,

То иудеи о земном радеют, а христиане же - о сущем на небесах.

И потому самоутверждение иудейское ограничено было по ревности их,

И не распространилось на другие народы, а лишь в одной Иудеи пребывало.

Христианское же спасение - благо и щедро простирается во все края земные!"

 

         Век Благодати - это век Христа, эпоха распространения Нового Завета и новых личностных ценностей, в котором Золотому Тельцу нет места, и для развития которых нужен новый и молодой народ. "Ибо подобало Благодати и Истине в новых людях воссиять!" На смену одному избранному народу, иудейскому, приходит другой избранный народ - русский. "Ибо не вливают новое вино в старые меха, старые меха прорвутся и вино прольется", - Иларион цитирует Новый Завет.

         Почему же роль нового избранного народа предназначена русским, а не эллинам, создавшим на древнегреческом языке основу Нового Завета? Греки, - язычники, а значит, это "старые меха". Почему не Византия с Константинополем станет центром христианства, а Русь? Иларион пишет так: "придут новые римляне, разрушат Новый Рим", ("Вторым Римом" назван в 381 году на втором Вселенском соборе Константинополь), и это падение Нового Рима действительно произойдет в 1453 году.

         Иларион, вспоминая о первом Риме и Римской империи, в которой родился Христос, и о втором Риме - Константинополе, фактически предначертывает концепцию "Москва - третий Рим" за много лет до того, как эта концепция станет реальностью. Иларион предвидит гибель Византии от Османской империи в 1453 году, и видит будущее Православия именно на Руси! Таким образом, Иларион предсказывает развитие важнейших исторических вех и событий!

         Не римляне и не эллины становятся хранителями Благодати, то есть, морали Нового Завета, а русские. Появившееся на Руси летописание развивают эту идею митрополита Илариона. Русские летописцы стремятся к монументальному осмыслению истории. Если "Слово о Законе и Благодати" историософски осмыслило предназначение русского народа, то "Повесть временных лет", которую создает в начале XII века в Киево-Печерском монастыре монах Нестор, уже масштабно описывает древнерусскую историю, как истории особого народа. Княжеская всласть – от Бога, - как подчеркивает Нестор, - а потому, княжеское служение – это мирское служению Богу, и должно выражаться в защите Русской земли, православной веры и русского народа, миссия которого как раз и состоит в сохранении православной веры до Страшного Суда. Однако, как подчеркивается в летописи, княжеское служение Богу нередко и нарушается. И за это князья несут определенные наказания, что отмечается часто в "Повести временных лет".

"Слово",  - самое раннее древнерусское произведение, известное нам, поражающее  глубиной философской мысли.   Иларион впервые пытается сформулировать национальную идею земной миссии русского народа.

         Главное отличие образов "Закона" от "Благодати" у Илариона  в том, что Закон служит для оправдания, а Благодать  - для спасения. Эту идею Иларион продолжит и в других своих работах, например, в "Молитве" он скажет: "хотя и достойных дел не имеем, но по великой милости Твоей спаси нас, ибо мы народ Твой".  При этом, Иларион подчеркивает, что "Бог есть любовь", и что многие дары Бог посылает не по делам нашим, а по милости Своей, вопреки делам нашим. Более сильного образа любви, которую Бог посылает людям, даже невзирая на их прегрешения, трудно найти во всей древнерусской словесности.

 

Анна ГРАНАТОВА

 

 

***

НА СВЯЗИ – ТАЛАНТ ЧЕТЫРЁХ ПОКОЛЕНИЙ

 

Перед началом войны Анатолий Коваль успел окончить фабрично-заводское училище и поработать слесарем по ремонту станков на заводе. Вскоре после этого он был призван в армию и попал в школу младших авиаспециалистов. Уже в январе 1942 года он получил назначение в истребительный авиаполк мотористом.

 

                                            Его называли «Кулибин»

Он был из тех, кого принято называть «золотые руки», потому что умел – всё, понимая технику на уровне интуиции. Но его назвали в полку «Кулибин», словно предрекая, что ещё одна часть жизни будет связана с железной дорогой. Это случится позже. А тогда всю войну он прошёл вместе с истребительным «Брестским краснознаменным» авиаполком, став старшим авиамехаником в звании гвардии старшины. Волховский фронт, Сталинград, Кубань, 1-й и 2-й Белорусские фронты, Украинский фронт – таков боевой путь ударной авиагруппы, куда входил полк «красноносых» истребителей, где служил авиамеханик Коваль. У всех самолётов их авиакорпуса под командованием генерала Осипенко носовые части были выкрашены в красный цвет. Это добавляло уверенности в своих силах советским пилотам и отпугивало фашистских лётчиков, которые предпочитали не связываться с отчаянными «красноносыми». Вот уж, действительно, вся Европа стала для них победной взлётной полосой. Главной военной наградой Коваль считал то, что ни на одном обслуживаемом им истребителе за всю войну не погиб ни один лётчик. О надёжности, умении, скромности и доброте Анатолия Дмитриевича уже тогда ходили легенды. В какой-то мере он был похож на героев любимых фильмов – механиков Кузьмичёва («Хроника пикирующего бомбардировщика») и Макарыча («В бой идут одни «старики»). Отличался только возрастом и комплекцией. А фильмы эти любил, особенно песню со словами:   

«Туман-туман, седая пелена. Далеко-далеко за туманами война. Там идут бои без нас, но за нами нет вины. Мы к земле прикованы туманом - Воздушные рабочие войны».

Воздушный рабочий войны Анатолий Коваль не был обделён и реальными орденами и медалями, среди которых не только советские награды, но и польская медаль «Мужество и свобода».

 

                                       Отвёртка для связиста

Добрая слава и память – эти награды дороже всех остальных, ибо теряются и обесцениваются медали и грамоты, растрачиваются премии… И остаётся (или не остаётся) память о человеке, о его мужестве и героизме, таланте и доброте, умении и отзывчивости. Это – об Анатолии Дмитриевиче Ковале, который после войны всю жизнь работал механиком, старшим механиком в дистанции связи Луганской дирекции железнодорожных перевозок. Кто-то привёз из Германии чемоданы с вещами, с одеждой… Он привёз хороший набор инструментов и радиодетали. Кстати, об инструментах. Будучи изобретателем по натуре, он придумал особую отвертку для мелких крепёжных деталей, очень удобную в работе связистов. Вот только изобретение не оформил…

Его очень любили и уважали, а помнят – и сейчас. Наверное, технику он понимал лучше, чем некоторые людские поступки, не мог сказать «нет», был слишком честным и безотказным, и потому, когда его избрали председателем профсоюзного комитета, просто заболел. Впервые ощутил, что есть сердце, давление, нервы… Хотел и не мог всем помочь. Не умел отказывать. Уже будучи на пенсии, следил за работой родной дистанции, отмечал появление электрической централизации, волоконно-оптической связи. Вместе с супругой Александрой Иларионовной, тоже всю жизнь проработавшей на дистанции связи телефонисткой, радовался компьютерным технологиям, улучшающим условия труда… Его уже нет среди нас, а на собрании ветеранов о нём вспоминают, рассказывают молодым, просят продолжать его традиции. И это на самом деле дороже всех наград.

 

                                     А сын стал артистом…                                               

.Анатолий Коваль был артистом своего дела по степени виртуозности владения ремеслом, а вот сын его Евгений стал артистом в прямом смысле, переняв у отца лучшие душевные качества и, главное, талант. Окончив Самарский институт культуры, он вернулся в Луганск вместе с бывшей однокурсницей, а теперь женой Татьяной. Она стала артисткой филармонии, а Евгений возглавил театральную студию при областном дворце культуры железнодорожников.

Однако вскоре получил приглашение в Луганский русский драматический театр, который в начале 90-х по своему творческому уровню заслуженно считался одним из лучших в стране. Режиссёр Юрий Чернышов, артисты Павел Клёнов, Валерий Музыка, Александр и Зоя Бондаренко, Дмитрий Витченко, Светлана Сиротюк, Полина Шкуратова, Николай Заика, Евгений Кравцов, Сергей Солодов, Евгений Коваль и их коллеги смогли придать провинциальному театру столичный блеск и оригинальность. «Солдат Иван Чонкин», «Царь Фёдор Иоаннович», «Тартюф», «Ревизор» - это только малая часть из ярких репертуарных спектаклей тех лет. Трудно поверить, но почти на каждое представление люди перед началом искали «лишний билетик». Особенным успехом пользовались традиционные театральные капустники, сценарии которых писали два друга – Сергей Солодов и Евгений Коваль. Поверьте, это было смешнее и остроумнее большинства КВНовских баталий. Луганск такого не знал ни до того, ни после… Но ушёл из театра Юрий Чернышов, изменилось время, и Евгений Коваль, бывший тогда уже автором и постановщиком нескольких весьма удачных детских спектаклей, почувствовал, что пришёл момент уходить из театра. Тем более что на очередном всеукраинском фестивале юмора и сатиры они с Татьяной заняли третье место и стали лауреатами, представив уморительный дуэт, где Евгений исполнил роль этакой бывалой, острой на язык «народной целительницы» тёти Маруси, чьи едкие комментарии событий на неподражаемом русско-украинском суржике мгновенно становились популярными анекдотами. Кстати, вместе с ними в тот год лауреатом стал и совсем юный Андрей Данилко, впервые познакомивший страну с полоумной, но очень смешной проводницей «Сердючкой». Потом были удачные выступления на юморинах в Одессе, Киеве, Запорожье и… приглашение на работу в Сочи, где домашний театр Ковалей «Люди и куклы» проработал около 20 лет, выступая как для детей, так и для взрослых зрителей. Автором всех спектаклей (а их около 20-ти) стал Евгений, режиссура была совместной с Татьяной, а куклы для представлений и декорации делали тоже сообща. От отца Евгений сумел перенять не только характер, но и «золотые руки». Он тоже умеет всё, и это очень пригодилось в театральной жизни. Ещё один штрих из творческой биографии: в середине 90-х в Луганске открылось первое ФМ-радио, собравшее неравнодушных и влюблённых в своё дело людей. Евгений Коваль с энтузиазмом принимал участие в создании многих рекламных радиороликов, остроумных, весёлых, неожиданных. Сейчас таких просто нет.

 

                      Каролина и Маричка – золотые руки и душа

Точно так же, как отец не смог (не захотел) руководить профсоюзным комитетом, так и Евгений, возглавив областное отделение Ассоциации деятелей эстрадного искусства, почувствовал, что это занятие – не для него. Писать пьесы, делать куклы и декорации, играть роли (а в каждом спектакле им с Татьяной приходится выходить на сцену в нескольких образах), создавать что-то новое или ремонтировать старое – это по душе. А всё остальное – нет. Так же, как для их дочери Каролины, которая тоже переняла от деда и отца золотые руки, да и душу. Она – известный мастер по созданию авторских кукол и игрушек, которые ценятся в среде коллекционеров и любителей. Вот, как она сама об этом говорит: «Всегда думала, чего же мне не хватает в жизни, оказалось - кукол и игрушек, причём в большом количестве! Все куклы и игрушки создаю по своим выкройкам, не использую заготовки и лекала, поэтому точное повторение куклы невозможно. Да и не нужно. Они все разные, как мы».

Творческой и артистичной растёт 12-летняя Маричка, правнучка А.Д.Коваля. Она танцует и поёт, пишет стихи и песни… И в этом – напоминает бабушку Татьяну Владимировну, чьи песенно-поэтические композиции собирали полные залы областной филармонии, да и в роду её тоже были музыканты и артисты. Так что, есть в кого.

«Неделовым» прописаны дела, А «деловым» - как водится, успех. «Неделовые» пишут: «Даль светла», А «деловые» знают: «Не для всех». Но где-то там, за финишной прямой, Где нет уже ни зависти, ни зла, - Там только мгла и память за спиной, Но память – лишь о том, что «даль светла».

Четыре поколения семьи Ковалей, скорей всего, не думая о своей «деловитости», делают даль нашей жизни чуть светлей, чище, добрей. В ней растворяются самолёты и поезда, театральная сцена и кукольные наряды. Ведь талант не выбирает дорогу. Он просто живёт в душе, продолжая общую судьбу.

                                                                        Владимир Спектор

                                                                            «Магистраль»  

 

Общеписательская Литературная газета № 4(101), апрель 2018

Последние обновления:

16.05.2018В Москве открылся Культурный центр Андрея Вознесенского http://m-s-p-s.ru/news/2730

15.05.2018Круглый стол: «Тема подвига в детском литературном творчестве» http://m-s-p-s.ru/news/2729

14.05.2018На скрижалях времени. По страницам литературно-художественного журнала «Вертикаль. XXI век». http://m-s-p-s.ru/news/2728

13.05.2018. А полковник-то не настоящий! Поэт Владимир Кучерь (Москва) делится своими впечатлениями о XV съезде Союза писателей России. http://m-s-p-s.ru/news/2727

12.05.2018Леонид БОРОДИН: «СЧИТАЮ СЕБЯ РУСИСТОМ». Интервью главного редактора газеты «День литературы» Владимира БОНДАРЕНКО с выдающимся русским писателем современности Леонидом БородинымК 80-летию со дня рождения Леонида Бородина (1938-2011) (Из архива «Дня литературы» №4(68),  2002 г.) http://m-s-p-s.ru/news/2726

11.05.2018. Беспрецедентное для постсоветских стран по уровню поддержки писателей и литературы Постановление подписал Президент Республики Узбекистан Шавкат Мирзиёев. Многие российские писатели мечтают о чём-то подобном. Правда, когда наше государство в лице советника Президента России В.И. Толстого предложило на XV съезде Союза писателей России избрать председателем Союза Сергея Шаргунова, большинство делегатов с негодованием отвергли это предложение, лишив себя и обещанной материальной помощи.Странные люди – наши писатели (прежде всего, делегаты Съезда): с одной стороны постоянно упрекают государство в отсутствии помощи, а с другой стороны «плюют в руку», предлагающую эту помощь…  http://m-s-p-s.ru/news/2725

11.05.2018. Народный поэт Узбекистана Сирожиддин Саййид возглавил Союз писателей Узбекистана и будет воплощать в жизнь беспрецедентную по масштабам программу поддержки писателей, принятую накануне Президентом Республики.  http://m-s-p-s.ru/news/2724

10.05.2018. Станислав Куняев рассказывает о том, как Вячеслав Огрызко (главред «Литературной России») де-факто стал идеологом нынешнего Союза писателей России http://m-s-p-s.ru/news/2723

09.05.2018. Гениальная эпитафия Сергея Михалкова «Имя твоё неизвестно, подвиг твой бессмертен» – история создания. http://m-s-p-s.ru/news/2722  

08.05.2018Поэтессы-казачки представили свои стихи на презентации альманаха «Казачка» – первого в истории России поэтического сборника женской казачьей поэзии. Читайте репортаж об этой презентации, а также исторический экскурс, посвящённый русским казачкам.  http://m-s-p-s.ru/news/2721

07.05.2018При организационной поддержке Нижегородской областной организации Союза писателей России подготовлена к печати книга «Гражданская война и Нижегородский край» http://m-s-p-s.ru/news/2720

06.05.2018. Новым председателем Союза писателей Казахстана избран поэт Улугбек Есдаулет. http://m-s-p-s.ru/news/2719

05.05.2018Известный прозаик, Секретарь Союза писателей России, вице-президент Международной ассоциации прокуроров Александр Звягинцев представил в Совете Европы фильм Константина Хабенского "Собибор", в котором сам выступил в качестве креативного и ассоциативного продюсера. http://m-s-p-s.ru/news/2718

04.05.2017Первое Всероссийское собрание маринистов – деятелей литературы и искусства. http://m-s-p-s.ru/news/2717

03.05.2018Вышел в свет первый в 2018 году номер журнала нижегородской писательской организации «Вертикаль. ХХI век» (№ 53, 2018 г.) http://m-s-p-s.ru/news/2716

02.05.2018Оренбургскую областную писательскую организацию возглавил Владимир Напольнов. http://m-s-p-s.ru/news/2715

01.05.2018Военные писатели в Доме Ростовых. http://m-s-p-s.ru/news/2714  

30.04.2018Своими впечатлениями о XV съезде Союза писателей России делится председатель Правления Волгоградской региональной организации Союза писателей России Александр ЦУКАНОВhttp://m-s-p-s.ru/news/2713

29.04.2018. Книга "Приключения барона Мюнхгаузена на Полюсе холода", написанная главным редактором «Общеписательской литературной газеты», поэтом, прозаиком и драматургом Владимиром Фёдоровым, успешно продаётся в Германии и других странах (через интернет-магазин Amazon).  http://m-s-p-s.ru/news/2712

28.04.2018. Новый издательский проект МСПС и Московской областной организации Союза писателей России – альманах «Казачка». http://m-s-p-s.ru/news/2711

27.04.2018Газета «Московский комсомолец» опубликовала рецензию на роман Ивана Переверзина «На ленских берегах». http://m-s-p-s.ru/news/2710

26.04.2018«Первые». Премьера фильма по пьесе главного редактора «Общеписательской литературной газеты» Владимира Фёдороваhttp://m-s-p-s.ru/news/2709

25.04.2018Вышел из печати очередной номер «Общеписательской литературной газеты» (№ 4, апрель 2018). Обзор номера и ссылка для скачивания. http://m-s-p-s.ru/news/2708

24.04.2018. Обзор литературного журнала «ВЕРТИКАЛЬ. ХХI ВЕК» (журнал нижегородских писателей) № 52, 2017 год http://m-s-p-s.ru/news/2707 

23.04.2018. Русский мiръ в Риме. О выставке в Италии выпускников Академии Ильи Глазуноваhttp://m-s-p-s.ru/news/2706  

23.04.2018. Крепость талантов «Сухумской крепости». В МСПС прошла презентация сборника стихотворений поэтов Абхазии «Сухумская крепость» на русском языке, изданного в рамках литературного проекта МСПС «Поэты в переводах». http://m-s-p-s.ru/news/2705

22.04.2018. Два с лишним года продолжается разнузданная травля пятнадцати старейших и самых авторитетных писателей Оренбуржья. Что же ставят им в вину, чем они так насолили нынешнему руководству Союза писателей России? Об этом рассказывает оренбургский поэт Виталий Молчанов. http://m-s-p-s.ru/news/2704

21.04.2018. Депутат Госдумы и известный писатель Сергей Шаргунов выступил на всеармейском съезде писателей  http://m-s-p-s.ru/news/2703

20.04.2018. Библиотека имени Н.А. Некрасова открыла новый сайт своих оцифрованных фондов http://m-s-p-s.ru/news/2702

19.04.2018. Электронное издательство Bookscriptor учредило литературную премию http://m-s-p-s.ru/news/2701

18.04.2018. Историк Алексей Толочко: «История любит мерзавцев» (почему попытки пропустить украинскую историю через националистический фильтр во многом объясняет случившуюся в стране трагедию) http://m-s-p-s.ru/news/2700

17.04.2018. Писатель-орденоносец из Челябинской области Александр Ушков о событиях вокруг XV съезда Союза писателей России http://m-s-p-s.ru/news/2699

16.04.2016. Памяти поэта Бориса Олейника: НАЧАЛО ВЕЧНОСТИ. Окончание статьи http://m-s-p-s.ru/news/2698

16.04.2016. Памяти поэта Бориса Олейника: НАЧАЛО ВЕЧНОСТИ. Начало статьи http://m-s-p-s.ru/news/2697

15.04.2018. Исполком МСПС поздравляет Андрея Дмитриевича Дементьева с вручением ему литературной премии Минобороны России! http://m-s-p-s.ru/news/2696

14.04.2018. Стартовал Всероссийский конкурс "Самый читающий регион" – 2018 http://m-s-p-s.ru/news/2695

13.04.2018. Международный литературный форум «Славянская лира-2018» (Беларусь-Россия-Украина) приглашает http://m-s-p-s.ru/news/2694  

12.04.2018. Памятник писателю Ивану Тургеневу установят в Москве в Хамовниках http://m-s-p-s.ru/news/2692

11.04.2018. В рамках издательской программы МСПС (проект МСПС «Поэты в переводах») в издательстве «У Никитинских ворот» издан сборник абхазских поэтов «Сухумская крепость» http://m-s-p-s.ru/news/2691

11.04.2018. В издательстве «АСТ» вышел сборник малой прозы 1-го заместителя председателя Союза писателей России, депутата Госдумы России Сергея Шаргунова «Свои». Среди героев — как знаменитые предки автора Русановы, так и совершенно посторонние люди. «Потому что все — свои. Потому что всех жалко». О памяти, «головоломке и наставнице», судьбе, ее превратностях и чудесах человеческой стойкости – беседа с писателем http://m-s-p-s.ru/news/2690

10.04.2018. Исполком Международного сообщества писательских союзов поздравляет легенду отечественной журналистики Мэлора Стуруа с 90-летием, желает ему многая благая лета и публикует его новую статью о необычных встречах в Лондоне с Анной Ахматовой и Мариэттой Шагинян http://m-s-p-s.ru/news/2689

10.04.2018. Новости премиального процесса: «Объявлен короткий список соискателей премии «Национальный бестселлер» - 2018» и «Опубликован короткий список номинантов литературной премии Норы Галь 2018 года» http://m-s-p-s.ru/site/41

09.04.2018. Илья Резник вызвал на поэтическую дуэль Андрея Дементьева http://m-s-p-s.ru/news/2688

07.04.2018. Законопроект о замене 50-летнего срока охраны авторских прав произведений, срок которых не истек к 1 января 1993 года, на 25-летний срок действия авторского права внесен в Госдуму депутатом Олегом Смолиным (КПРФ) http://m-s-p-s.ru/news/2687

06.04.2018. Что происходит с Домом Ростовых (усадьбой Соллогуба) - памятником культуры федерального значения? Ремонтируется ли он? Каковы перспективы усадьбы, в которой располагается Международное сообщество писательских союзов? Об этом - в трёхминутном репортаже программы "Вести" на главном телеканале страны "Россия-1"   http://m-s-p-s.ru/news/2686

04.04.2018. Награды победителям – издание книг в издательской программе МСПС!  Литературный конкурс имени Сергея Михалкова ждёт ваши книги http://m-s-p-s.ru/news/2685

03.04.2018. В рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов вышло собрание сочинений известного мастера слова Ивана Савельева http://m-s-p-s.ru/news/2684

02.04.2018. Не могу молчать! Член Союза писателей СССР (ныне России) с 1977 года Елена Иванова (г. Ставрополь) делится своими впечатлениями о XV съезде СПР http://m-s-p-s.ru/news/2683

29.03.2018. Без надежды на обновление. Член Союза писателей России из Оренбурга Александр Филиппов делится размышлениями об итогах XV съезда СПР http://m-s-p-s.ru/news/2682

29.03.2018. Известный писатель и депутат Госдумы Сергей Шаргунов встал на защиту украинцев, спасающихся в России от преследования украинских силовиковhttp://m-s-p-s.ru/news/2681

29.03.2018. Мнение председателя Нижегородской областной организации Союза писателей России Валерия Сдобнякова о XV съезде СПР  http://m-s-p-s.ru/news/2680

28.03.2018. Поэт Диана Кан высказывает своё мнение о XV съезде Союза писателей России http://m-s-p-s.ru/news/2679

27.03.2018. Станислав Куняев отвечает Николаю Иванову на его заметку о съезде от 22.03.2018  http://m-s-p-s.ru/news/2678

20.03.2018 - 26.03.2018. Станислав Куняев о съезде так называемых "победителей" - XV съезде Союза писателей России:

часть 1 http://m-s-p-s.ru/news/2669 ;

части 2, 3 и 4   http://m-s-p-s.ru/news/2673 ;

часть 5  http://m-s-p-s.ru/news/2674 ;

часть 6   http://m-s-p-s.ru/news/2675;

окончание http://m-s-p-s.ru/news/2676 .

20.03.2018. Роман Ивана Переверзина «На ленских берегах» увидел свет во всемирной серии «100 лучших романов» в издательстве «Вече»  http://m-s-p-s.ru/news/2668

   
Адрес: Москва, ул. Поварская, 52
Тел.:+7 (495) 691-64-03
E-mail: povarskaja-52@mail.ru
создание сайтов
IT-ГРУППА “ПЕРЕДОВИК-Альянс”