Страницы творчества » Страницы творчества - 2014

С. В. Михалков и «поющие в клоповнике»

 

 Вот уже и памятником присутствует С.В. Михалков в нашем мире. Хотя, казалось бы, совсем недавно мы с ним вели разговоры… А в итоге получилась книга «От и до…» («Олимп», 1998). Давным-давно? Я сама так, было, подумала. И еще с опаской: небось устарело сие писание. Достала с полки, открыла и … возблагодарила издателя М. Каминского за то, что он эту книгу безо всяких правок отдал на суд читателей.

Но это было потом. А сначала – полумистическое, из одного воздуха слепленное «вдруг». Вдруг отворилась дверь в кабинет, где сидел «ответственный за таджикских писателей» Шавкат Ниязи. Здесь, в «доме Ростовых», в советское время размещался Союз писателей СССР. После «перестройки-перестрелки» мы стали «сообществом». Так вот, мне нужно было заглянуть к Шавкату, словно бы не для легкой беседы о том, о сем, а во имя некой высшей цели. Так вот, отворилась дверь, и в комнату с усилием не вошел, а как бы вдвинулся высокий человек на трехэтажном металлическом костыле. Кивнул нам, прихромал к пустому столу, сел, обхватил руками седую голову и замер взглядом в столешницу. Поверить, что это сам знаменитейший Сергей Владимирович, патриарх детской литературы, лауреат многих премий и т.д. и т.п. – получилось у меня с трудом. Изумила кромешная пустота вокруг него. Ведь обычно так и роились поблизости писатели – поэты – драматурги – критики.

Молчком встал, приспособил свое большое тело к многосложному костылю и вышел… Нас с Шавкатом пронзила одна и та же мысль, мол, вот как оно наглядно происходит, когда время смело тебя с высокого поста, и не можешь ты быть полезен озабоченным людишкам.

- Лиля, - позвал многомудрый Шавкат, - а ведь это не человек – Эпоха! Не сегодня – завтра… Ему же не двадцать! Он столько всего видел, знает… Не отказывайтесь, возьмитесь, сделайте о нем книгу!

Ну да, еще до Великой Отечественной войны мы, мелкота, знали стихотворения Михалкова. И потом я читала их своим детям. И о том ведала, что в войну поэт был фронтовым корреспондентом. Но не было у меня ни случая, ни необходимости «виться» вокруг него. Наблюдала за ним со стороны, на собраниях – заседаниях. С уважением, естественно.

Спустя три недели увидела в скверике опять же одинокую фигуру классика. В демисезонном пальто. С палочкой. Как бы опять же не по правилам справедливости забытого… И решилась. Звоню Михаилу Каминскому, мол, готова написать о Михалкове, а то ведь не ровен час…. «Только с условием – не о Михалкове, а от имени Михалкова, так для издательства лучше…» - был ответ.

Согласилась. Почему? Потому, что накипело. Антисоветский, русофобский «клоповник» из числа оборзевших «пятиколонников» угаживал по теле-радио и в своих желтых газетенках-книжонках все, что взывало к благородству, патриотизму, милосердию. Всплеск детской беспризорности камуфлировался этой братией бесстыжим словоблудием о том, что так оно и положено в «эпоху перемен». Да мало ли… И одно дело – я взываю к правде – истине, а другое – выйдет к народу со своей оценкой происходящего С.В. Михалков. Лишь бы не болел и согласился на предложение Каминского. Лишь бы его и мои взгляды совпали в основном!

М. Каминский созвонился с Михалковым. И мне: «Дал согласие». Суть первого моего разговора с Сергеем Владимировичем: «Я как был, так и остался советским писателем». Моих книг он, конечно, не читал. Дала роман: «А вдруг мой стиль вас не устроит».

Позвонил утром: "Работаем".

Встретились в "Сообщстве"... Смотрю – его лицо, очки – в крови. "Что такое, Сергей Владимирович?!" "Да так... Пойду умоюсь и – к делу". Меня поразила абсолютная выдержка этого человека. Как потом изумит такая же его уравновешенная реакция на безумное событие – немцы напали на СССР. Вот этот отрывок из книги «От и до…»: «Все сгрудились возле приемника. Но пока слышались только какие-то радио-помехи, треск… Внезапно я уловил отрывки немецкой речи: «Всем немецким судам вернуться в порты…» Это был приказ. И я понял – война.

Речи Молотова дожидаться не стал, вышел из гостиницы и сразу на вокзал (в Риге, Л.Б.), чтобы купить билет до Москвы…

Но в кассе мне вежливо сказали: «Мест в спальном вагоне нет, в купейном вагоне нет. Но если вы готовы ехать в общем…

Я взял билет и вернулся в гостиницу. Здесь тоже царила полная суматоха, растерянность, спешка… Я был спокоен. Вообще со мной часто так – чем больше сутолоки, испуга вокруг – тем сдержаннее, собранней, рациональней себя веду».

… В одном из последних своих интервью С.В. Михалков подчеркнул, что «От и до…» - настоящее, его… То есть, и взгляды и нечто. И казалось бы, для теле – газет – журналов какая прекрасная возможность познакомить читателей – зрителей и радиослушателей с оценками русского советского писателя – классика на события, явления, проблемы истекших и текущих дней. Но – нет! Нигде, никогда! Словно книга появилась где-то в подполье и никакого интереса для народонаселения не представляет.

Почему? Да как раз именно потому, что тут С.В. Михалков со всей определенностью уничтожает миф о благородных устремлениях амбициозных карьеристов из «отряда» либерал-демократов, захвативших информационное поле России. Он в свои восемьдесят четыре, повидавший ого-го сколько, не утратил способности поражаться той наглости, с которой «либералы» принялись оболванивать и малого, и старого. И сегодня вполне злободневно звучит такое его размышление: «Поразила меня та телепередача о собаках, где ведущий почему-то решил задать «собачникам» вопросы о Карле, Марксе, Энгельсе и Ленине. И оказалось, что девушки не знают, кто такой Карл Маркс и Фридрих Энгельс!

Объединивший почти весь мир, уж я-то точно знаю, что в колледжах Америки, Англии и в той же Франции образованному человеку положено знать не только кто такие Карл Маркс и Фридрих Энгельс, Владимир Ленин, Иосиф Сталин, Мао Цзедун, но и о тех деятелях, кто был классом пониже – о Н. Хрущеве, Л. Брежневе, Ф. Кастро, Сальвадоре Альенде, Че Геваре и т.п. Ибо только злонамеренный человек способен радоваться отсутствию интереса к истории других стран и собственной страны. А потенциальный дебилизм – повод для горького раздумья: «Кому это выгодно?»

… И я знаю твердо – ни одно вредное деяние не канет в забвение – рано или поздно грядет возмездие. И поспешное, безудержное поливание грязью исторически значимых личностей рано или поздно перерастет в интерес к ним, возможно даже и не до конца оправданный.

… Сегодня, кстати, с помощью новых идеологов идет замалчивание в средствах массовой информации таких крупных русских писателей, как Василий Белов, Юрий Бондарев, Евгений Носов, Федор Абрамов, Василий Шукшин, Александр Твардовский, Валентин Распутин, и вообще русского корневого крыла отечественной словесности».

А как, предполагаю, искривятся мордени оборотней и застарелых «пятиколонников», приноровившихся охаивать «коммуняк», от такого признания С.В. Михалкова: «Однако, если сейчас пытаются представить все так, как будто быть коммунистом значило быть карьеристом, - это ложь! Быть коммунистом для того, чтобы продвинуться вверх на чиновничьей лестнице, - это случалось, это – правда… Я всегда и везде чувствовал себя советским человеком, патриотом Родины и вел себя соответствующим образом...

Помотавшийся по стране и по фронтам Великой Отечественной, я видел самоотверженность, героизм рядовых коммунистов и знал, что призыв «Коммунисты, вперед!» - это не пустой призыв, что, действительно, рядовые коммунисты всегда готовы были на высокие поступки, подавали «пример и в труде, и в бою».

Еще: « В свое время в честном соревновании на конкурсе, какие слова стоит выбить на могиле Неизвестного солдата в Москве, победило мое предложение: «Имя твое неизвестно – подвиг твой бессмертен».

И сегодня, пользуясь случаем, хочу обратиться к тем, кто так или иначе, но забывает эту страшную, горькую Великую Отечественную, солдаты, офицеры, партизаны которой вырвали мир из когтей фашизма: «Одумайтесь! Помните! Помните!» Ведь память – это совесть… И я готов поставить свою подпись полковника в отставке под письмом двух фронтовиков к корреспонденту «Комсомольской правды» Валентину Каркавцеву, к сожалению, ушедшему недавно в мир иной. А фронтовики возмущались решением местных властей отвести полтора гектара под мемориал для немецко-фашистских солдат, погибших подо Ржевом. Иногда мне кажется, - размышляет С.В. Михалков, - что я пришел с другой войны, о которой стараются забыть те, кому хочется начинать историю нашей страны едва ли не с нуля. Так ведь не получится! Память народная не позволит!»

Или вот: Горько, обидно, когда мальчик с девочкой дружил, а родители эту дружбу нарушили…

Но когда нарушены дружеские отношения между целыми народами! Когда ловкие фальсификаторы истории теперь не жалеют слов, чтобы убедить общественное мнение в том, что дружба советских людей – это фикция, ее никогда на самом деле не существовало!..

Скорблю и о том, и об этом… И более всего - о распавшихся и таких естественных прежде связях между народами Союза. Скорблю о бедах каждого народа, который оказался за чертой бедности и невозможности свободно, как прежде, передвигаться по просторам нашей необъятной Родины.

Я отнюдь не «золочу» былое, но мое стихотворение «Мой друг» никто из бывших граждан Советского Союза не упрекнет в лакировке действительности:

 

 

 

В Казани – он татарин,

 

 В Алма-Ате – казах,

 

 В Полтаве – украинец,

 

 В Осетии – в горах

 

 Он в тундре – на оленях,

 

 В степи – на скакуне,

 

 Он ездит на машинах,

 

 Он ходит по стране.

 

 Его дворцы в столицах,

 

 Его Артек – в Крыму,

 

 Все будущее мира

 

 Принадлежит ему.

 

 

 

Знаю, многие республики, «отпавшие от России», где местные националисты еще до того злобно шипели, уверяя, что они кормят русских, – оказались в бездне нехваток и оттуда, кто как может, бегут в Россию.

…А ведь как лихо, празднично все начиналось! Сколько горячих речей тратили и писатели, чтобы убедить друг друга в том, что «русские всех давят». Крик в Москве и Ленинграде подхватывался националистическими настроениями письменников в Киеве, Алма-Ате, Баку, Ташкенте и так далее…

Не оставались в долгу и «русаки», встали грудью на защиту своих прав и свобод: «Отделитесь! И без вас обойдемся! Великая нация не пострадает от этого, а только обретет!» Так что ныне наши писатели, разбежавшиеся по национальным квартирам? Благоденствуют? Хотя бы в материальном отношении? Факты говорят сами за себя: кое-кто из тех, кто верно служил идее разрушения Союза и кого почитали на Западе как диссидентствующих, вознаградились за труды свои – их напечатали, им давали читать соответствующие лекции там, в дальних странах. Их и сейчас продолжают издавать там, хотя с меньшей охотой. Запад и Америка интересовались больше их политической активностью, западный читатель приникал к их «р-разоблачительным» опусам, как обывательский глаз к замочной скважине».

А вот прямо о насущном, о том, куда толкали Украину местные националисты под лозунгом «демократического», то есть ельцинско-чубайсовского движения к «общеевропейским ценностям»: «Конечно, можно и так сказать, мол, мы – писатели, и в политических играх нам не отведено первых мест. Однако, что делать с совестью?

Недавно я познакомился с русским мальчиком, который живет на Украине. Ему десять лет. Начинал учиться а Москве - теперь живет в Киеве. Он добродушный, веселый, любит музыку, играет на скрипке, ему нравится, что Москва такая большая и красивая и что... здесь можно свободно говорить хоть на русском, хоть на украинском. Я его спрашиваю: "А разве в Киеве нельзя разговаривать по-русски?" Отвечает со всей детское непосредственностью: "На улице можно, а в школе нельзя". "Почему?" "Потому что наша школа украинская. Там по коридорам милиционеры ходят, и если услышат, что кто-то по-русски что-то сказал,- берут за руку и ведут к завучу". "А что же завуч?" Он ругается: "Сколько раз тебе можно твердить: раз ты учишься в украинской школе, - говори по-украински". А ей отвечаю, что я хочу на двух языках говорить, а она меня однажды даже с уроков  выгнала..." "Но ведь в Киеве есть, наверное, и русские школы..." "Есть Лицеи, но они платные. Нужно несколько сотен долларов каждый месяц платить. А у моей мамы таких денег нет..."

 Я ничего не хочу добавить к этой истории. Я только убежден, что доброе дело насилием не прирастет... Вообще-то эта мысль о необходимости разорвать славянской братство, отделить русских от украинцев и белорусов- не новая. Ее еще в пятидесятые лелеял известный специалист американских спецслужб Даллес. У него, как известно, был разработан и соответствующий план. Разумеется, стране, которая решила быть "надзирателем" всего мира, такая идея очень подходит. Раздробление СССР на мелкие государства - значит ослабление его мощи. Что сегодня мы и видим наглядно".

И это его размышления про итоги "горбачевско-ельцинских" перестроек: "Не хочу глубоко влезать в политику, но надо быть круглым идиотом, чтобы не понимать, какими нелепостями была переполнена наша жизнь в конце семидесятых - начале восьмидесятых.  Нужны были преобразования? Несомненно. Однако властные структуры, обюрократившие весь процесс жизни, словно сами себя замуровали и отделили от  народных забот, народных страданий. И теперь мы имеем то, что имеем. И по-прежнему, после всех восторгов в связи с "рухнувшей системой" - превосходно прижившуюся под новыми лозунгами бюрократию, да еще такую, которая выучилась еще пущей коррумпированности, сроднилась с криминалом, а взяточничество возвела в закон жизни".

Одну из глав я назвала "Откуда взялся "пиджак с ногами". Можно много "собак" при желании навешать на С.В. Михалкова. Да и  я сама отнюдь  не во всем согласна с ним.  И есть у меня поводы для "лайки-перелайки". Но чего не отнять - он, один из очень немногих "больших вельмож" Союза писателей, к кому шли за помощью и самыми разнообразными просьбами. И он помогал. "Мой телефон всегда, каждый день доносил чей-нибудь встревоженный голос:

 - Сережа, помоги!

Или:

 - Сергей Владимирович! Сделайте что-нибудь!

Кому-нибудь место в больнице организовать, кому "пробиться" в издательский план, а кому-то я должен был «достать» квартиру в престижном районе, доме, дачу, а также лауреатство и - бери выше - звание Героя Социалистического Труда.   Читатели даже не подозревали, какими нелепыми бахвалами, какими бесцеремонными вымогателями способны становиться весьма известные творцы..."

И какими - неблагодарными подчас: "Маленький пример: однажды не без труда помог критику О-ому. Преодолев все преграды, купить ему билет на самолет, летевший в Америку. Обращался лично к министру. Нет, нет, ни на какую благодарность не претендовал! Но ведь думал, что человек этот потому обратился ко мне с просьбой, что доверяет мне. Но вот уже подпись его красуется под иезуитским, оскорбительным письмецом в мой адрес. Думаю о тех, к кому он нынче бегает: "Недальновидные вы люди! А ежели ветер задует опять как-то не так?.."

Удивил меня и писатель Лев Разгон, человек сложной судьбы, который в свое время работал в органах и сам пострадал от этих органов..." Ну, одним словом, когда надо было помочь очередному творцу и без "похода" не обойтись - С.В.Михалков не ленился, надевал свой "пиджак с ногами", то есть с регалиями, и являлся в нужный кабинет.

"И сегодня, в мои, скажем так, не слишком резвые годы, когда я не занимаю "высоких"постов, - мой телефон звонит с утра.  И если люди еще  так в меня верят - значит, я могу смотреть соколом, жизнь моя полноправна и полноценна".

 И сегодня его "соколиный взгляд" - на государственной службе. Сегодня, когда "либералы" мединско-веллеровского закваса готовы к захвату территории Союза российских писателей, - С.В.Михалков показывает образец борьбы с "общечеловеческими ценностями" пятой колонны: "Одно из знаменательных моих хождений было осуществлено в связи с позорнейшей ситуацией: демократическая ветвь писателей решила подсуетиться и прибрать к рукам, пользуясь благорасположением новых властей, все то имущество, которое когда-то принадлежало Союзу писателей СССР ... Понимал – никакими телефонными звонками делу не поможешь... Отправился в своем "волшебном" пиджаке, на костыле в Высший арбитражный суд, который счел, что именно Международное сообщество писательских союзов имеет право законно распоряжаться имуществом, которое было когда-то на балансе Союза писателей СССР".

 Тогда еще не вылезал на телеэкран «богоизбранец" - разлиберал Дима Быков (Зильбертруд). Еще не умничала на РБК сестрица "вора в законе" Ирина Прохорова, подпевая диминому густопсовому русофобству и анисоветизму, фальшиво жалея советских детей. Ибо, видите ли, их, ребятишек, уж так гнобила  «идеологизированная" литература! Словно речь шла не о воспитании граждан,  патриотов страны Советов, а о гитлерюгендовских звероящерных установках. И нынче С.В. Михалков, очевидец, свидетель, участник событий многих-многих  десятилетий советской власти,  влегкую загоняет в угол этих местечково-разнузданных, копеечных «просветителей», и так и эдак услужающих своим западным покровителям: "Не перечислить имен героев, которых воспитала советская детская литература. И не перечислить книг, выполнявших эту  высокую патриотическую миссию!.. Самый яркий пример непосредственного воздействия литературы на жизнь и поступки людей - это, конечно, гайдаровский Тимур. Возникло в свое время целое тимуровское движение: помощь слабым, больным, старым...»

Не проскользнуло мимо "соколиного" взгляда С.В. Михалкова и год от года набирающая обороты «плюралистическая» дебилизация детей, подростков, молодежи. «Свободный рынок» уничтожил дешевые, общедоступные журналы "Мурзилка", девятимиллионный и такой же "для всех" журнал "Веселые картинки", и , наконец, - двухмиллионный "Пионер".

С.В. Михалков с горечью повторяет вслед за критиком Игорем Мотяшевым, что "коммерческий Чайз уведет целые поколения от Пушкина и Гоголя, что большинство нации будет состоять из функционально неграмотных и злобно-безнравственных дебилов, что наше духовное пространство истончится подобно озоновому слою над Антарктидой, что духовный Чернобыль расползется смертным пятном по России и лишит ее будущего." И что мы имеем на сегодня? Притянутую за уши с Запада систему ЕГЭ, требующую от учащихся, как от дрессированных крысят, нажимать кнопки? Страшенную неграмотность выпускников, когда даже амбициозники, решившие поступить в МГИМО, делают по пять - восемь ошибок в коротком тексте? О да, огромная разрушительная работа была проделана так называемой "либеральной интеллигенциией" по дискредитации нашего прекрасного, классического образования!

С чего началась сверхподлая «плюралестическая» "зачистка" правозащитниками всех, как есть, достижений советской многонациональной культуры, и прежде всего русской? С захвата всех советских типографий, редакций, радио и телеэфиров. С ухохатывания над самым ценным, государствообразующим понятием "патриотизм". Издевательством над "родиной-уродиной". Оголтелой словесной свистопляской вокруг символа Труда - "серпа и молота". С архивранья над трупами убиенных бандитами братьев Павлика и Феди Морозовых.

А далее - бесконечные попытки охаять нашу Победу в Великой Отечественной. И какая же нагло-навязчивая, чисто цэрэушная гнуснятина пошла в ход у этих самых "узников совести", мол, в Советском Союзе одна половина сидела, а другая ее охраняла. И еще, тоже их коронное - дегенерат Сталин только и делал, что расстреливал ни в чем не повинных «инакомыслящих».

 Свобода слова? Для этих выродков - абсолютная! А. Минкин: "Вполне вероятно, что рабство под Гитлером не длилось бы дольше, чем под Сталиным, а жертв, может быть, было бы меньше." Борис Стомахин: "Эта страна изжила себя. Ее существование не нужно больше никому - ни оккупированным ею народам, ни ее собственному народу,- и, более того, представляет собой смертельную угрозу для человечества". Виктор Шендерович: " Русский народ  - младенец с не заросшим родничком. Пока он не зарастет, нам можно будет вложить в голову все, что угодно." И, наконец, чистый шедевр жанра - от Валерии Новодворской : "Русскому народу место в тюрьме, причем ни где-нибудь, а у тюремной параши".

Символы советской державы заодно с памятниками В.И. Ленину крушились под наблюдением новодворских, бовтов, борщаговских, немцовых с особым наслаждением.  И, конечно, под их "навозные", русофобско-антисоветские снаряды попал Гимн Советского  Союза. Тот самый, одним из авторов которого был С.В. Михалков.

Из книги «От и до…»: "Он прозвучал мощной здравицей в честь советского народа, армия которого освободила аккупированную территорию и ломала хребет фашизму». Не стану проговаривать банальности, мол, под звуки этого Гимна вставала поутру вся наша некогда великая Держава, он звучал в дни всех наших Побед на земле, на небе, в космосе, на море... Это Гимн той могучей, самоотверженной страны, которая отстояла весь мир от фашизма, той страны, которая заставляла себя уважать все другие государства. И вот читаю в газете о себе: мол, "гуманно ли напоминать сейчас Сергею Михалкову этот постыдный  и бездарный с точки зрения поэзии текст»... Так говорил Сергей Владимирович в том 1997 году. Вроде смиренно, эдак по-стариковски? Но дальше этот "кроткий пенсионер" рубит шашкой "в капусту" налетевшую стаю шакалов-перевертышей: "А не позабыли ли вы, как вы все вставали в залах разных совещаний - собраний, когда звучал этот Гимн? Я не забыл, как многие из вас на тех собраниях-совещаниях восхваляли очередное постановление партии и правительства. А так же лично Н.С. Хрущева, Л.И.Брежнева и т.д.  и т.п. Ну да ладно, оставляю всяческие выпады на совести современных сикофантов (клеветников, шантажистов), если она у них еще имеется".

А это вездесущее клоповье, поющее с голоса бжезинских-соросов, старательно внедряло в сознание нашей молодежи эти самые, на заплесневелого обывателя рассчитанные "общечеловеческие ценности", вроде восторгательного песнопения - "бухгалтер, милый мой бухгалтер", "лучшие друзья девушек -это бриллианты". И все это для того, чтобы «зачистить» юную память от высоких, духовных целей,  благовение перед истинными героями-патриотами Страны Советов. И потому культуртрегеры еврейско-одесского  (украли это определение у несокрушимо праведного поэта - публициста А. Боброва) вовсю, заодно с «уличением» гениального М.Шолохова в воровстве - плагиате, - изголялись и так, и эдак над смыслом Гимна. С самой злодейской целью - натравить на русских так называемых "нацменов" из когда-то союзных республик и автономий. Мол, чем уж так велика и прекрасна "Великая Русь"? Она же есть колонизатор! «Где же рост вашего национального самосознания?»

 Вот нынче и наблюдаем мы, сжигаемые состраданием, как беспощадно уничтожают презренных русских эти самые воспитанники "Голосов Америк", "Немецкой волны" и пр. в содружестве с нашими "либерал-демократами" венедиктовыми - фишманами , шустерами, шендеровичами.

 Да нет, херувимом в своей долгой жизни С.В. Михалков не был. А кто из нас был? Но одно бесспорно – это выдающийся детский поэт, бессмертно присутствующий и сегодня  в многомиллионных изданиях. И даже если бы он написал только слова Гимна СССР - имя его уже в святцах истории Государства Российского. А еще - он не предал своего уважения к И.В.Сталину, хотя и в нем не видел только "ангельские" черты. Но: "И пусть кто-то попробует уверить, будто не кричали солдаты, идя в штыковую "За Родину! За Сталина". Где-то может и не кричали, но это был своего рода боевой, роковой клич, когда либо пан, либо пропал..." Хотим мы сегодня признать или не хотим, но ведь именно его речь, начавшаяся словами "Братья и сестры!" в сорок первом вызвала невиданный энтузиазм у людей самых разных возрастов. Они пошли на призывные  пункты добровольцами. Вера в слово - огромная вера, если произносит его авторитетный человек. А то, что Сталин был для миллионов авторитетной личностью, - отрицать можно либо по скудоумию, либо по злому умыслу. ("От и до...")

Еще? "Но первым делом по приказу Хрущева был уничтожен архив Берии, где, как бегло проговаривается, хранились "документы, содержащие провокационные и клеветнические данные». Но даже после заметания следов, под ногами Никиты Сергеевича было скользко. Он крушил "палачей" и вел себя так, словно за его спиной нет ничего, кроме каких-то забавных мелочей, наподобие постройки дачи в заповедном лесу в Пицунде. Но за его спиной были репрессии довоенной Украины, Московский горком партии, где уничтожили почти всех секретарей обкома и секретарей МГК и МК и даже помощников самого Хрущева. Полководческую "бездарность" Сталина высмеивал один из прямых виновников Харьковской катастрофы 1942 года" ("От и до...").

И это все рассуждения, переполненные энергией сопротивления, могли принадлежать пенсионеру-созерцателю на скамеечке, каким воплощен в бронзе С.В.Михалков? "Скучающий дедушка-пенсионер при кургузом детском грузовичке",- определил мой знакомый прозаик. А ведь сам, живой С.В. Михалков ненавидел скуку пуще всего! Его слова: "Еще против скуки работает моя память... Скажем нет-нет, да вспомнится победный май 1945 года и наш с художником Марком Абрамовым плакат, на котором были изображены русские солдаты. Они расписывались на стене рейхстага. Мое четверостишие "подкрепило" рисунок:

 

 

 

Они дошли до стен рейхстага,

 

 Друзья: боец и командир.

 

 И стены были им бумагой -

 

 Для первых подписей за мир!

 

 

 

И тем страннее было услыхать комментаторов открытия памятника, мол, он "олицетворяет не столько фронтовика, патриота, сколько мечтателя..." То есть "упразднили" С.В. Михалкова, как выдающегося государственника, защитника общественно значимых идей и ценностей, непримиримого, насмешливого сопротивленца по отношению к диссидентам  типа Солженицына, Аксенова, Максимова, Синявского, Даниэля. Это он высказался еще когда:

 

 Я знаю, есть еще семейки,

 

 

 

Я знаю, есть еще семейки,

 

 Где наше хают и бранят.

 

 Где с умилением глядят

 

 На заграничные наклейки.

 

 

 

" Вообразить себя ... где-то на даче? Даже и в очень солнечный, теплый день, пахнущий сиренью? В окружении внуков, мал мала меньше? Не могу. Мне по-прежнему только тогда хорошо, когда я среди забот и дел, касающихся многих, среди проблем, которые требую моего участия!.."

Интереснейший собеседник, с редкостной способностью мыслить остроумно, парадоксально, на любой каверзный вопрос отвечающий без задержки, с лихим куражом.

 К примеру, когда мы с ним вели диалоги,- он поначалу выглядел как бы "заброшенным" и недокормленным.  Приносила сумку, где термос с кофе, бутерброды. Так, "в полевых условиях", на удивление пробегавших мимо «членов содружества писателей", шла наша работа. Но когда он почувствовал, что книга и впрямь вот-вот окрылится окончательно и полетит к издателю - заметно повеселел. Я же с бухты-барахты спросила:

- Сергей Владимирович, а говорят, вы захаживаете по вечерам в ресторан "Настольжи" и посиживаете там с молодой женщиной...

Ни секунды не раздумывая, молниеносно:

- Так ведь с тобой каши не сваришь. А я же должен на кого-то опираться!

 К слову: та молодая женщина так вовремя оказалась рядом с ним и, как верно сказал кто-то из его родных, "он ожил", «она подняла его из праха".

 На свой лад оценили памятник С.В. Михалкову «пятиколонники», давно испытывающие к нему неукротимую, остервенелую ненависть. Среди солирующих - В. Новодворская.  Не утерпела, вытаращилась, зашлепала расторопными губешками, мол, ишь, «выдумал хорошего мента". Ибо для этого изолгавшегося «клоповьего» поголовья нет и не может быть в советское время среди русских людей ни одного доброжелательного, совестливого "дяди Степы". И того хлеще вякнула, мол, "этот памятник он сам себе поставил омерзительным сталинским гимном".

Оттуда прогнусавила, от российско-украинской границы, где вместе с Беней Коломойским уже натягивала колючую проволоку?  А до этого с сионо-фашистским удовольствием наблюдала за пожарищем одесской Хатыни?

Им, ярым антисоветчикам-русофобам, так хочется числиться в бесценных, неподражаемых! Так желается, чтобы никакой С.В. Михалков не заслонял собой  их «богоизбранную» кодлу! Чтобы наш многострадальный народ позабыл, наконец, о Великой Советской державе и ее достижениях. Но никак у них не получается окончательно сбить с толку на малых, ни старых.

Я была свидетельницей в том, 1997 году, незабываемого. Едва С.В. Михалков вошел в коридор нотариальной конторы, - все, кто там сидел, встали и стояли молча, как в почетном карауле, пока он шагал  к нужной двери.  Там мы подписывает свой договор, касающийся рукописи "От и до..." И опять все встали, едва Сергей Владимирович вышел из кабинета и направился на выход. У меня, признаться, перехватило дыхание...

 

 

 

* * *

 

 

 

Вот подлинная история создания Гимна СССР в изложении С.В. Михалкова:

 

«… Так как же мы с Габо Эль-Регистаном стали авторами Гимна Советского Союза? Какие чувства нами владели, когда писали его слова? Какие мысли? И почему именно наши совместные усилия увенчались успехом?

 

 Летом сорок третьего года, в разгар военных событий правительство страны приняло решение о создании нового Государственного Гимна СССР взамен "Интернационала", который должен был остаться партийным гимном.

 

 Я и мой друг Габо (Габриэль Аркадьевич Уреклян, выступавший в печати под псевдонимом Г. Эль-Регистан) большую часть времени находились на фронте и лишь наездами бывали в Москве. Габо останавливался в гостинице "Москва", я - на своей квартире.

 

Зайдя как-то в ресторан "Арагви", я встретил там группу известных московских поэтов. Они собрались в ресторане после совещания у К. Ворошилова.

 

- Что за важное совещание? - поинтересовался я.

 

- Будет создаваться новый Гимн Советского Союза. Объявлен конкурс на лучший текст! - последовал ответ. - Были приглашены все песенники!

 

 Я вернулся в гостиницу и поделился новостью с Габо.

 

- Но почему же не пригласили меня? - не без обиды спросил я друга.

 

 - Ты же сам сказал, что пригласили "песенников", а ты детский поэт! - ответил Эль-Регистан.

 

 - Но я все-таки сочинил несколько песен!

 

А дальше начинается что-то вроде мистики... На другое утро, рано-рано, раздался звонок в мою дверь. На пороге стоял Габо.

 

- Мне приснился сон, что мы с тобой стали авторами Гимна! - с порога заявил он. - Я даже записал несколько слов, которые увидел во сне.

 

Габо протянул мне гостиничный счет, на котором я прочитал: "Великая Русь", "Дружба народов", "Ленин"...

 

"Маловато",- подумал я. Но мы с ним были азартные люди и не любили сдаваться... И так подумать - не каждый же день ты имеешь возможность принять участие в "соревновании" на лучшие слова для Гимна своей Великой Страны...

 

 - А почему бы нам действительно не попробовать? - сказал я. - Ведь не боги горшки обжигают?

 

Но как пишутся гимны, никто из нас двоих не знал. Каково должно быть его содержание? Какую стихотворную форму лучше избрать? Первым делом заглянули в энциклопедию. Прочли: "Гимн - торжественная песнь... Гражданская молитва народа..." Содержание? Надо вспомнить основные положения Конституции СССР. Стихотворный размер? Нам обоим был по душе "Гимн партии большевиков" со словами В.И. Лебедева-Кумача на музыку А. В. Александрова.

 

Сели за работу. Я сочинял, Габо вносил предложения, редактировал формулировки.

 

 В последний раз прочитали свое "произведение" вслух. Вроде звучит!

 

 Текст вложили в конверт и послали по почте Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу.

 

 Вернувшись из очередной поездки на фронт, узнали, что великий композитор написал музыку на наши слова и что все варианты текстов и музыки, представленные на рассмотрение высокой комиссии во главе с К. Ворошиловым, в самом разнообразном исполнении еженедельно прослушиваются комиссией в Бетховенском зале Большого театра СССР.

 

 Нам удалось попасть на одно из них. Правительственная комиссия после очередного прослушивания выносила свое предварительное суждение: "Предоставленные варианты Гимна пока не отвечают необходимым требованиям. Надо продолжать работу".

 

Не имея возможности находиться в Москве, мы снова по заданию своего командования вылетели на фронт. И вдруг получаем приказ срочно вернуться в Москву. Нас вызывают в Кремль, к Ворошилову. Клим Ворошилов! В нашем представлении - легендарный полководец, с именем которого связано многое в истории нашей страны: период гражданской войны, военные парады на Красной площади. Мы были тогда далеки от мысли, что не без его ведома, а подчас не без его прямого участия уходили в небытие действительно легендарные военачальники, Маршалы Советского Союза, командующие армиями. Его подпись скрепляла документы, становившиеся смертными приговорами многим соратникам... Возможно, только смерть Сталина уберегла его самого от трагической участи. Рассказывают, что однажды Сталин, испытывал на верность своего товарища по партии и по руководству страной, спросил Ворошилова:

 

 - Ты можешь застрелить ради меня свою любимую собаку?

 

И Ворошилов на глазах у Сталина застрелил любимого пса...

 

Итак, сорок третий. Мы в Кремле.

 

- Товарищ Сталин обратил внимание на ваш вариант текста!- говорит, обращаясь к нам, Ворошилов  - Очень не зазнавайтесь! Будем работать с вами!

 

 Перед маршалом не столе лежит отпечатанная в типографии книга в красной обложке. В ней собраны все варианты текста будущего Гимна СССР, представленные десятками авторов. На 83-й странице закладка: наш текст с пометками Сталина. Удивительно!..

 

Я и сегодня не скажу, что мы с Габо нечто вровень, к примеру, с Блоком, даже после всех доработок-переработок. Но следует учесть - требования к тексту будущего Гимна были весьма жестки, во многом диктовались политическими, военными соображениями того нелегкого, противоречивого времени и конечно же Сталиным, за которым оставалось последнее слово.

 

Но так или иначе - конкурс был объявлен не для показухи. Всем желающим написать слова Гимна, была предоставлена такая возможность. Требование было одно: «Гимн должен быть таким, чтобы смысл его слов и энергия мелодии сливались воедино и способны были заражать советского человека оптимизмом, верой в свои силы, будить чувство патриотизма, гордости за свою Родину». Сейчас передо мною лежит тот самый сборник в бордовом переплете, когда-то принадлежавший Ворошилову, где собраны все варианты Гимнов Советского Союза, созданные конкурсантами в том далеком-далеком сорок третьем. Не стану рассекречивать все имена, а их было шестьдесят пять!

 

Назову лишь самых известных: С. Кирсанов, М. Исаковский, В. Лебедев-Кумач, М. Рыльский, М. Светлов, Н. Асеев, С. Щипачев, К. Симонов ...

 

Думаю, многим будет интересно прочитать сегодня конкурсные стихотворения. Имена же авторов этих конкретных, несостоявшихся Гимнов разглашать, естественно, не стану. Возможно, кто-то о чем-то догадается по стилю. Вариант первый:

 

 

 

Прославлен наш народ

 

 И разумом и волей

 

 У всех земных широт,

 

 У всех земных раздолий,

 

 Великий,

 

 Могучий,

 

 Советский народ.

 

 

 

К борьбе его зовет,

 

 Простерши руку, Ленин:

 

 В стремлении вперед'

 

 Вовеки неизменен

 

 Великий,

 

 Могучий,

 

 Советский народ!

 

 Светлой радостью,

 

 Творческой силой

 

 Родины милой

 

 Нам жизнь полна.

 

 Высится гордо на все времена

 

 Царство трудящихся, наша страна,

 

 Ленина, Сталина

 

 Гений - он с нами,

 

 Он - наше знамя,

 

 И, ему верна,

 

 Славит бессмертных вождей имена

 

 Победоносная наша страна.

 

 

 

А вот отрывки из Гимнов разных авторов:

 

 

 

Слава сталинскому веку!

 

 Слава Родине вовек!

 

 Где свет и радость человеку

 

 Принес великий человек!

 

 

 

* * *

 

 Трубите, все трубы! Гремите, литавры!

 

 Хвалите родимой страны благодать.

 

 Вовек не увянут советские лавры,

 

 И славе российской вовеки сиять.

 

 

 

* * *

 

 Прославим в этот гордый час

 

 Родной страны дела,

 

 Страны, что вырастила нас,

 

 Что силу нам дала.

 

 Слава Советской державе,

 

 Слава стране побед,

 

 Ленину, Сталину слава,

 

 Слава на тысячи лет!

 

 

 

* * *

 

 Греми труба правды

 

 Над краем родным!

 

 Звучат слова клятвы -

 

 Великий наш гимн.

 

 

 

Когда мы с Эль-Регистаном создавали текст Гимна Советского Союза, мы были преисполнены искренней веры, что работаем на Победу в войне, как и весь советский народ и его руководители.

 

...Итак, перед Ворошиловым лежит книга с Гимнами, раскрытая, на странице 83 - закладка. Это наш текст с пометкой самого Сталина! Выходит ... мы с Габо выиграли конкурс! Победили! Переглянулись, еще изумленные, но уже счастливые ...

 

- Основа есть, - сказал Ворошилов. - Но вот посмотрите замечания товарища Сталина. Вы пишете: «Свободных народов союз благородный». Товарищ Сталин делает 'пометку: «Ваше благородие?» Или вот здесь: «Созданный волей народной». Товарищ Сталин делает пометку: «Народная воля »?» Была такая организация в царское время. В Гимне все должно быть предельно ясно. Товарищ Сталин считает, что называть его в Гимне «избранником народа» не следует, а вот о Ленине сказать, что он был «великим», - надо.

 

До поздней осени мы работаем над текстом. Всем композиторам страны предложено написать музыку на наши слова. Продолжалось прослушивание вариантов музыки, но теперь уже только на наш текст.

 

Пошли первые отклики. Нам приходилось слышать от собратьев по перу, что не стоило в советском Гимне употреблять слово «Русь» , поскольку это понятие архаическое, древнее и сегодня звучит диковато. Но нам казалось, что  именно это слово значительно, своевременно и, возможно, именно оно привлекло внимание Сталина. «Великая Русь» - понятие собирательное,  за ним - история русского народа и его ратная слава.

 

 

 

Сила народная,

 

 Сила могучая,

 

 Совесть спокойная,

 

 Правда живучая, -

 

 

 

писал Некрасов, который знал и чувствовал Россию ...

 

... 26 октября 1943 года в десять часов вечера состоялось очередное прослушивание музыки Государственного Гимна. Мы с Эль-Регистаном сидели в пустом зрительном зале Большого театра. В правительственной ложе находились руководители партии и правительства во главе с И. В. Сталиным. Варианты Гимна исполнял Краснознаменный ансамбль песни и пляски Красной Армии под руководством профессора А. В. Александрова.

 

Прослушивание закончил ось около двенадцати часов ночи. Было ясно, что хоровое исполнение не дает полного представления о музыке. Принимается решение назначить еще одно прослушивание в исполнении симфонического и духового оркестра.

 

На другой день мы с Габо сидели дома, пили чай и делились впечатлениями о минувшем вечере. Многое нам казалось необъяснимым и удивительным. В те дни в Москве проходила конференция трех великих держав. На фронте разворачивались ожесточенные сражения. Позади были Сталинградская и Курская битвы, сражение за Днепр, впереди - окончательное снятие блокады Ленинграда, освобождение Белоруссии, Советской Прибалтики, выход Красной Армии на государственную границу, начало изгнания врага за  пределы СССР. И в это время правительство уделяет столько внимания созданию Гимна' Советского Союза!

 

Внезапный телефонный звонок.

 

- Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин!

 

- Надеюсь, не разбудил?...-знакомый голос с явным грузинским акцентом. - Прослушали мы сегодня Гимн. Куце получается.

 

- Как понять, товарищ Сталин?

 

- Мало слов. Ничего не сказано о Красной Армии. Надо добавить еще один куплет. Отразить роль нашей армии в героический борьбе против  захватчиков. Показать нашу мощь. и веру в победу.

 

- Когда это нужно?

 

- Когда напишете - пришлите. А мы посмотрим, - сухо ответил Сталин и положил трубку.

 

До рассвета мы сочиняли новый куплет Гимна. То, что вроде только что нравилось, опять казалось неподходящим. Работали и весь следующий день. Наконец передали Ворошилову новое четверостишие, а заодно и несколько вариантов строф и отдельных строк нового третьего куплета.

 

28 октября главный редактор газеты «Сталинский сокол», бригадный комиссар В. П. Московский, находит нас по телефону и сообщает: срочно к Иосифу Виссарионовичу!

 

За нами послали автомобиль «линкольн». Знакомый нам уже полковник из охраны Сталина нервничает:

 

- Никак не могли вас найти! Вас ждут!

 

Въезжаем в Кремль. Останавливаемся у одного из подъездов. У нас не проверяют документов. Проводят прямо в приемную Сталина.

 

Здесь в ожидании вызова на доклад к Главнокомандующему сидят два прославленных военачальника. Мы узнаем их. Маршалы не без удивления смотрят на майора и капитана в нечищеных сапогах, навстречу которым поднимается из-за стола помощник Сталина - Н. А. Поскребышев.

 

Указывая нам на массивную дверь с большой бронзовой ручкой, он сухо говорит:

 

- Проходите. Вас ждут. Где вы пропадаете?

 

В темном тамбуре между дверьми машинально крестимся и переступаем порог державного кабинета.

 

На часах 22 часа 30 минут.

 

У стены, под портретами Суворова и Кутузова, длинный стол для совещаний. Справа, вдали, - столик с разноцветными телефонными аппаратами. За длинным столом в каком-то напряженном молчании сидят «живые портреты»: Молотов, Берия, Ворошилов, Маленков, Щербаков ...

 

 Прямо против нас стоит с листом бумаги в руках сам вождь.

 

Мы здороваемся:

 

- Здравствуйте, товарищ Сталин!

 

Не отвечает. Явно не в духе.

 

- Ознакомьтесь! - говорит резковато. - Нет ли у вас возражений? Главное, сохранить эти мысли. Возможно это?

 

- Можно нам подумать до завтра? - спрашиваю я.

 

- Нет, нам это нужно сегодня. Вот карандаши, бумага ... - приглашает нас к столу.

 

Мы садимся напротив «живых портретов». Необычная обстановка смущает.

 

- Что? Неудобно здесь работать? - спрашивает Сталин и улыбается. - Сейчас вам дадут другое место.

 

Нас с Габо проводят в комнату рядом с приемной. Приносят чай, бутерброды. Мы голодны. Сначала едим, пьем чай.

 

Запев третьего куплета не ложится в размер предыдущих. Однако выход из положения есть. Множество вариантов этого четверостишия, написанных накануне, помогают нам быстро решить задачу. Но мы не торопимся. Для солидности выдерживаем время. Возвращаемся в кабинет Сталина. Маршалы в приемной все еще ждут приема у Главнокомандующего. Но тот занят: утверждается новый Гимн Советского Союза!

 

После короткого обсуждения нового варианта четверостишия Сталин обращается к членам Политбюро:

 

- Каких захватчиков? Подлых? Как вы думаете, товарищи?

 

- Правильно, товарищ Сталин! Подлых! - соглашается Берия.

 

- На этом и остановимся! Товарищ Щербаков, пусть этот текст отпечатают сейчас на машинке. А вы пока посидите с нами, - обращается к нам.

 

Так появился куплет, в котором были строки:

 

 

 

Мы армию нашу растили в сраженьях,

 

Захватчиков подлых с дороги сметем!

 

 

 

В приемную мы выходим вместе с Берией.

 

- А если мы вас отсюда не выпустим? - шутливо интересуется он.

 

Ни Габо, ни я при всей нашей способности к быстрой реакции не нашлись что ответить ...

 

Очередной вариант текста был передан ансамблю А. В. Александрова. Наиболее удачно звучала музыка Д. Д. Шостаковича и А. И. Хачатуряна. Однако имелась в виду возможность использования уже известной мелодии А. В. Александрова для «Гимна партии большевиков». Переписать - припев в нужном размере удалось быстро.

 

Итак, в соревнование вступали два варианта гимна. Один, основной, - тот, на который писали музыку многие композиторы, и второй, как бы  запасной, на музыку А. В. Александрова. Таким образом, мелодия «Гимна партии большевиков» могла стать мелодией Гимна Советского Союза.

 

... Однажды в музее Сталина в Гори меня попросили оставить запись в книге посетителей. Я написал: «Я в него верил, он мне доверял». Так ведь оно и было!

 

Я вспоминаю еще такой эпизод. В дни работы над текстом Гимна СССР меня разыскали на фронте и привезли к командующему генерал-лейтенанту Курочкину. Тот говорит: «Срочно звоните Ворошилову, он интересовался, где вы пропадаете».

 

Дозваниваюсь до Ворошилова, слышу в трубке: «Товарищ Сталин просил у вас узнать, можно ли заменить знак препинания во второй строке второго куплета?»

 

Получить согласие авторов текста на изменение одного знака препинания? Что за причуда? Естественно, я не возражал ...

 

Наступил день окончательного утверждения Гимна. В пустом зале Большого театра сидели оба автора текста. В правительственной ложе -  члены правительства и Политбюро.

 

В исполнении симфонического оркестра Большого театра под управлением А. Ш. Мелик-Пашаева, военного духового оркестра под управлением генерал-майора С. А. Чернецкого, Краснознаменного ансамбля песни и пляски Красной Армии под управлением А. В. Александрова один за другим звучат для сравнения гимны иностранных держав, исполняется старый русский гимн «Боже, царя храни!», гимны Д. Д. Шостаковича и А. И. Хачатуряна на слова С. Михалкова и Г.Эль-Регистана. Наконец, на музыку «Гимна партии большевиков» звучит отдельный вариант нашего текста с новым припевом. Этот вариант и утверждается правительством.

 

Это наш с моим другом Габо звездный час. Нас приглашают в гостиную правительственной ложи. Здесь руководители партии и правительства. Кроме тех, с кем мы уже встречались за последнее время, присутствуют В.М. Молотов, К.Е . Ворошилов, М.И. Калинин, А.И. Микоян; Н. С. Хрущев. Здесь же М. Б. Храпченко, председатель Комитета по делам искусств, дирижеры А. Ш. Мелик-Пашаев, С. А. Чернецкий и А. В. Александров, композитор Д. Д. Шостакович.

 

В гостиной накрыт праздничный стол.

 

- Ну что же, по старому русскому обычаю надо «обмыть» принятый Гимн! - говорит И.В.Сталин и приглашает всех к столу. Меня и Эль- Регистана он сажает по правую и левую руку от себя. .

 

Здесь рассказ следует продолжать в форме диалога.

 

Регистан (пытается положить на тарелку Сталину кусочек ветчины):

 

- Разрешите за вами поухаживать, товарищ Сталин?

 

Сталин (отодвигает свою тарелку):

 

- Это я за вами должен ухаживать, а не вы за мной. Здесь я хозяин ... Кстати, кто вы по национальности?

 

- Армянин…

 

Сталин (с иронией):

 

- А почему вы Эль-Регистан? Вы кому подчиняетесь? Муфтию или католикосу?

 

Регистан:

 

- Католикосу, товарищ Сталин!

 

Сталин:

 

- А я думал, муфтию ...

 

Регистан (встает, поднимает бокал):

 

- Разрешите мне произнести тост?

 

Сталин:

 

- Разрешаем.

 

Регистан:

 

- Я хочу поднять этот бокал за тех, кто с нами работал: за товарища Ворошилова, за товарища Молотова и, наконец, за товарища Сталина ...

 

Щербаков (резко):

 

- С этого надо было начинать!

 

Регистан (растерянно):

 

- Я хотел сказать ...

 

Сталин (перебивает Регистана):

 

- Разрешите мне реплику? У Чехова есть рассказ про купца, который больше всех пожертвовал на храм, а его фамилию в газете написали последней. Купец обиделся. Я не купец... Продолжайте, товарищ Регистан!

 

Регистан:

 

- Я хотел назвать по порядку тех, кто с нами работал ...

 

Сталин (обращаясь ко всем):

 

- Мы приняли новый Гимн страны. Это большое событие ... Александр Васильевич Александров создал в свое время музыку «Гимна партии большевиков», которая больше всего подошла для Гимна Советского Союза. - Обращаясь к Шостаковичу: - Ваша музыка звучит очень мелодично, но что поделать, Гимн Александрова более подходит по своему торжественному звучанию. Это - Гимн могучей страны, в ней отражена мощь государства и вера в нашу победу... Товарищ Щербаков! Нам, видимо, надо принять постановление Совнаркома? И назначить первый день исполнения Гимна. Мы можем успеть дать команду радио исполнить Гимн в новогоднюю ночь?

 

Щербаков:

 

- Можем, товарищ Сталин!

 

Щербаков выходит. Через некоторое время он возвращается с проектом документа. Сталин читает его.

 

Сталин (мне):

 

- А вы, Михалков, не заглядывайте! Тут мы без вас обойдемся.

 

- Извините, товарищ Сталин! Я случайно ...

 

Сталин:

 

- И не заикайтесь! Я сказал Молотову, чтобы он перестал заикаться, он и перестал.

 

Молотов улыбается, но не вступает в разговор.

 

Сталин (в сторону Калинина):

 

- Наш Михаил Иванович в последнее время стал плохо слышать.

 

Калинин улыбается, но ничего не говорит.

 

Щербаков:

 

- Предлагаю выпить за товарища Сталина!

 

Все поднимают бокалы.

 

Сталин (оборачивается ко мне):

 

- Не надо пить до дна за каждый тост. С вами неинтересно будет разговаривать. И не робейте!

 

- Я не робею, товарищ Сталин!

 

Сталин:

 

- Мы нахалов не любим, но и робких тоже не любим. Вы член партии?

 

 - Беспартийный.

 

Сталин (помолчав):

 

- Это ничего. Я тоже был беспартийный ...

 

Регистан:

 

- Товарищ Сталин, пусть Михалков прочитает свои стихи.

 

Сталин:

 

- Про дядю Степу! Послушаем.

 

Я читаю стихи. Сталин смеется.

 

- Можно я прочитаю еще военные стихи? - спрашиваю я.

 

Сталин:

 

- Прочитайте.

 

Читаю стихотворение «Письмо жене». Оно, как мне казалось, способно дойти до души присутствующих.

 

Но Сталин мрачнеет. Потом говорит:

 

- Эти стихи мне не нравятся. В них настроение сорок первого года. Вы напишите стихи с настроением сорок четвертого года и пришлите  их нам с Молотовым.

 

Я обещаю сочинить такие стихи.

 

(Вскоре я сочинил «Быль для детей» и послал ее в Кремль на имя Сталина. Стихи были затем без моего ведома опубликованы одновременно в «Правде», «Комсомольской правде», «Пионерской правде». Видимо, по указанию Сталина. Что было, то было…)

 

Можно сказать, что члены Политбюро не принимали никакого участия в разговоре. Они ограничивались короткими репликами, поддакивали.

 

 Приглашенные со стороны товарищи тоже чувствовали себя скованно. Только мы с Регистаном вели себя свободно, если не сказать развязно - выпитое вино оказывало свое действие. Мы настолько забылись, где и с кем находимся, что это явно потешало Сталина и неодобрительно воспринималось всеми присутствующими, особенно, как я заметил, - сидящим в конце стола М. Б. Храпченко, который так и не притронулся к еде.

 

Мой же неуемный друг Габо настолько освоился с ситуацией, настолько расчувствовался, что вдруг сказал мне во всеуслышание:

 

- Давай разыграем нашу сценку ...

 

Сталин и все гости посмотрели на нас с интересом. Решив, что теперь нам как бы все можно, я вышел из-за стола в прихожую - для сценки требовалась офицерская фуражка. Там, в прихожей, я схватил первую попавшуюся. Генерал Власик и другие охранники хотели было меня остановить, но не успели, хотя кто-то из них успел выкрикнуть:

 

- Куда вы? Это фуражка Сталина!

 

Но я, весь в эйфории успеха, раскрепощенный с помощью изрядного количества тостов, уже, согласно нехитрому сценарию, заглядывал из-за двери прихожей в комнату, где все сидели за столом.

 

А изюминка нашего с Габо маленького актерского экзерсиса, который мы проделывали не раз в дружеском кругу фронтовых корреспондентов, состояла в том, что будто бы где-то в Подмосковье, на даче упала бомба, и вызвали команду противовоздушной обороны. Приехал офицер, то есть я в сталинской фуражке. Трусливый офицер, который боялся шагу ступить по участку, где лежала неразорвавщаяся бомба. И потому спрашивал у населения, поглядывая на опасный предмет издалека:

 

- Здесь упала бомба?

 

- Здесь, - отвечают.

 

- Посмотрите, есть на бомбе какой-нибудь знак!

 

- Да вы сами сходите и посмотрите ...

 

- Не могу, - ответствует вояка, - все мои подчиненные уже подорвались, я один остался.

 

- А как же теперь быть-то? - закручинилось гражданское население в лице Габо.

 

- Так вон же девочка стоит! - оживлялся я в роли смышленого вояки. - Девочка, а девочка, сходи посмотри на бомбочку, какая она есть.

 

- Как можно! Ребенок же! Вдруг бомба взорвется! И девочка погибнет! - продолжает Габо.

 

Но я, чуть заикаясъ, но весьма бодро отзываюсь:

 

- Ну и что? Война без жертв не бывает!

 

... Я и до сих пор не могу понять, как мы с Габо решились так шутить! И почему потом нам это никак не аукнулось?

 

Но Сталин хохотал над нашим представлением буквально до слез. В тон ему посмеивались и другие. Но до слез смеялся только он один ...

 

Теперь-то мне думается: не над нами ли, распоясавшимися не в меру, смеялся в тот вечер этот могущественный человек? Не над нашей ли прорвавшейся дуростью?..

 

Однако, видимо, что-то же до меня дошло и возникла в душе смутная необходимость как-то скрасить «буйство» нашей с Габо фантазии... Но как? Дело, как говорится, сделано ...

 

А вечер с тостами все продолжается, и Сталин к нам по-прежнему относится доброжелательно и вообще ведет себя как дружелюбный, гостеприимный хозяин! Более того, когда мы прощались - он неожиданно поклонился нам, театрально, по-рыцарски, махнув рукой ...

 

А когда мы с Габо остались наедине, он не без тревоги прошептал:

 

- По-моему, Сережа, мы с тобой перебрали! С этой сценкой ... с этой фуражкой!

 

Но что теперь? Сделанного не воротишь, решили: что будет, то будет ...

 

И пошли спать. А наутро раздался звонок. Звонил председатель Комитета искусств М. Б. Храпченко. Спрашиваю его не очень бойко:

 

- Ну, как там ... Михаил Борисович?

 

Помолчал. Хмыкнул. Отозвался:

 

- Как ... Вы ходили по острию ножа ...

 

Счастливы были мы с Габо, что стали авторами Государственного Гимна? Очень. Не передать словами как. И сегодня я за себя и за умершего своего друга говорю: «Да, были счастливы».

 

... В ночь на Новый, 1944 год по Всесоюзному радио прозвучал н овый Гимн Советского Союза. Он прозвучал мощной здравицей в честь советского народа, армия которого освободила оккупированную территорию и ломала хребет фашизму.

 

 

 

Лилия БЕЛЯЕВА

 

(Сайт «Российский писатель»)

 

 

 

 

 

***

 

ЩЁЛК СОЛОВЬЯ В ПОДЛЕСКЕ

 

 

 

( О поэте Ю. Куксове)

 

 

 

1

 

Поэт Юрий Куксов тонкий знаток луговых цветов, лесных грибов и ягод, лиственных и хвойных деревьев, диких зверей и птиц, бортничества и насекомых. Чувствует и знает природу «изнутри»: её рассветы и закаты, гулкие родники и земляничные поляны, пейзажи всех четырёх времён года.

 

Эта любовь зародилась в раннем детстве, а закрепилась в Московском лесотехническом институте, после окончания которого вместе с лесоизыскательскими экспедициями молодой специалист работал в самых отдалённых уголках нашей родины. Карта её необъятна — Уральские горы и Саяны, Онежское озеро и Ветлужские леса…

 

Там на берегу лазоревых вод под плеск бронзовых рыбин или на таёжной просеке под  звон комаров-толкунцов рождались первые поэтические строки Куксова.

 

«О чём печалятся кукушки?/О чём звенит в ключе струя?/ О чём на солнечной опушке/ грустит Алёнушка моя?» — не раз задумывался поэт в своих душевных и поэтических исканиях. Эти поиски не редко заканчивались подлинными находками. Вот, например, как эта: «На мох прилягу, мох — перина, / постелью — матушка-земля, / и чую силу исполина / в себе, как Муромец Илья. / Земля неправды не прощает, / но в мудрой щедрости своей / с лихвою силы возвращает, / в работе отданные ей».

 

Не правда ли звучит современно, особенно в раздрайные наши годы, когда честный труд осмеян новыми преобразователями жизни российской?! А ведь эти стихи написаны сорок лет назад.

 

Путь от первых стихов и до первой книги у истинных поэтов тернист и долог. Так случилось и с Куксовым. Первый его поэтический сборник «Андромеда» увидел свет в 1996 году, когда за плечами у автора осталась работа в лесничестве, в газете, произошёл развал великой державы. Это было, как личное поражение, и поэт его, как и миллионы  честных соотечественников, переживал тяжело. Появилась огромная потребность осмыслить жизненный путь, заметные её вехи, воскресить многие прекрасные мгновения, не обходя острых улов и спорных вопросов.

 

Стали выходить один за другим книги поэта: «День из-под ладони», «Лесом — полем», «В синих рощах», «Синь-простор»… Последняя по времени «Росстани» — наиболее полная, почти избранное. Она открыла читателям Куксова, как большого самобытного поэта. Не просто лирика, а философа, продолжателя в русской поэзии лучших традиций Тютчева, Блока, Есенина.

 

 

 

2

 

С Юрием Куксовым я познакомился десять лет назад в ЦДЛ (Центральном доме литераторов). В нижнем буфете в этот час было малолюдно. Я сидел с редактором моей будущей книги Л. Мезиновым, мы были заняты разбором рукописи. Когда работа подошла к концу, я обратил внимание на соседний столик. За столиком — пожилой бородатый незнакомец просматривал кипу бумаг, видимо, корректуру. Что-то в нём было от Врубелевского пана. Та же тайна, та же раскованность и добрые искорки глаз из-под очков.

 

— Колоритный мужик, — заметил я. — Кто он?

 

— Поэт Юрий Куксов, — ответил Л. Мезинов.

 

«Так вот он какой!» — подумал я. Хорошие стихи, как и их автор, запоминаются сразу. Стихи Куксова мне уже встречались по публикациям в журналах и газетах. Понравились, задели потаённые струны сердца. Одно даже запомнилось: «Не тревожась и не сожалея, / буду слушать, овсы шевеля, / как вплетаются в запах шалфея / контрабасные струны шмеля». Так что  заочно мы были уже знакомы. Оставалось за малым: пригласить Куксова за наш столик, что я и сделал.

 

Юрий Васильевич оказался компанейским и обаятельным человеком. После первой и второй рюмки мы, естественно, перешли на «ты». Оказалось, что и Куксов был знаком с моими рассказами по альманаху «Охотничьи просторы». Нас объединяло многое: любовь к природе, охоте, рыбалке, поэзии, книгам.

 

Мы стали встречаться на писательских собраниях, различных юбилеях ну и, разумеется, в нижнем буфете ЦДЛ — этом благостном ковчеге пишущей братии. Тем более что нам всегда было о чём поговорить, о чём поспорить.

 

Иногда Куксов неожиданно исчезал из поля зрения друзей-литераторов. Те, кто близко его знал, сочувственно говорили, что в московской квартире ему тесно: семья, дети, внуки… Шумно, суетно. Негде сосредоточиться, поработать над рукописями, и тогда поэт, собрав рюкзак с необходимыми вещами, уезжал к знакомым лесничим, пасечникам, останавливался в какой-нибудь заброшенной избушке в заволжских лесах или на Ветлуге. Пускай без «мегаполисных» удобств, зато здесь он чувствовал подлинную свободу: писал стихи, собирал лесные дары. Уходил со спиннингом ловить щук на озере, или встречал охотничью зорю на вырубке, стараясь чутким слухом уловить в неверных тенях первобытную песнь глухаря…

 

Зато возвращался в Москву поэт посвежевшим, с блокнотом, наполненным новыми стихами «как весенний подлесок щёлком соловьёв».

 

Через день или два Куксов старался обзвонить всех своих знакомых. Всё-таки долгое «отшельничество» и тоска по привычному кругу единомышленников дают о себе знать. Да  и судьбы коллег в творческом и житейском плане, для него, как для участливого человека, никогда не были безразличными. Звонит Куксов и мне. Один из наших разговоров я хочу привести из моего дневника. Он также характеризует колоритный образ поэта: «… 9,15 ч. утра. Позвонил Юрий Куксов. Сказал, что прочитал в «Вечерней Москве» мой рассказик для детей «Бременские музыканты». Похвалил. Редко нынче собратья по перу звонят по такому незначительному случаю. Я поинтересовался, почему Юрия не видать в подвальчике ЦДЛ. Куксов сказал, что на недельку заглянул домой, в Москву, а так живёт в далёкой Псковской деревеньке, в прославленных пушкинских местах.

 

Места совершенно глухие. Деревенька в шесть-семь домишек давно заброшена. В одной избе, принадлежавшей коллеге Куксова по газете «Крестьянская застава», поэт и поселился. Топит печь дровами, ходит с ведром по воду к роднику: единственный колодец обмелел, покрылся ряской. Вокруг сплошные девственные леса. «Воздух хоть вместо вологодского масла на булку намазывай!» В лесу полно ягод, орехов и грибов, нетронутых птиц и зверей (почти по Пришвину). Есть несколько озёр и речушек. «Наверное, там одни ротаны?» — пошутил я. «Что ты, — обиделся всерьёз Юрий. — Там такие щуки и налимы, какие даже редко снятся рыболовам!» В деревеньке ни души, кроме Куксова. Ни кошек, ни собак. В неделю раз поэт лесом ходит за хлебом и другими необходимыми продуктами к автолавке в соседнюю деревню за три-четыре километра. Летом ещё терпимо (Юрию уже за 75-то лет), а вот зимой тяжеловато делать такие пешие прогулки. Огромные сугробы. Позёмка лупит по щекам. Не везде и на лыжах проберёшься. И три волка, живущие неподалёку, постоянно «сопровождают» поэта. Только в просветах деревьев мелькают дымками их холки, да глаза сверкают льдинками. «Не страшно?» — спрашиваю Юрия. «Уже привык к серым. И они ко мне. Иногда кажется, что в них переселились души неприкаянных поэтов, — шутит Куксов. — Но зимой, когда выхожу в лес, я всё же беру с собой ружьё, заряженное картечью. У меня в избе их, на всякий случай три!»

 

Из удобств есть старенькая банька, да над избой телевизионная тарелка. Ловит около 60-ти программ! Так что связь с большим миром не совсем оборвана. А ещё в месяц раз к поэту на огонёк из соседней деревни заглядывает знакомый тракторист, местный Сократ, не равнодушный к звонкому русскому слову. В потёрханном его сидоре всегда тёплая коврига, шмат свежего сала, с десяток яиц и бутылка 0,7 первача, с индивидуальным брендом: «Северное сияние»…

 

Прав Куксов: «Пока у поэта есть хотя бы один-единственный читатель поэзия его жива!» 22. 06. 13г.»

 

 

 

3

 

Так и живёт мой друг. В ладу со своей судьбой и капризной музой. Наверное, поэтому любят его коллеги.

 

Я мало знаю поэтов-современников, кому бы посвящали столько статей и стихов друзья. О Куксове в разные годы тепло писали такие блистательные литераторы, как В. Пронин, Л. Сергеев, В. Рахманов и другие. Эту «копилку» своими впечатлениями о жизни и творчестве поэта решил пополнить и я. Он, право, заслуживает доброго слова.

 

 

 

Николай КРАСИЛЬНИКОВ

 

 

 

 

 

***

 

СХОЖУ Я К БЕРЕГУ РЕКИ

 

 

 

(О Константине Бальмонте)

 

 

 

1

 

Символист, когда-то входивший в тройку лучших поэтов России, познавший при жизни славу, хулу и забвение. Современники отмечали в его характере и облике чрезмерную манерность, самолюбование, некоторую высокомерность. В первой половине прошлого века он совершил несколько кругосветных путешествий. Посетил Америку, Египет, Австралию, острова Океании, Японию. А в зрелом возрасте написал исповедальные стихи:

 

Где б ни скитался я,

 

Так нежно снятся сердцу

 

Мои родные васильки.

 

И, в прошлое открыв

 

Таинственную дверцу,

 

Схожу я к берегу реки.

 

Эти строки принадлежат русскому поэту Константину Дмитриевичу Бальмонту (1867 — 1942), чей земной путь завершился на чужбине. Но удивительно сильна генетическая память человека! До конца своих дней, до последнего дыхания, поэт помнил своё «родовое гнездо» свою милую патриархальную Шую, где «родными васильками» промелькнули его детство и юность.

 

 

 

2

 

Старейший Шуйский журналист и писатель Вадим Васильевич Назаров бережно  хранит семейные реликвии — фотографии в дореволюционных паспарту, картины, статуэтки, некоторую домашнюю утварь, мебель — всё, что чудом сохранилось за полтора минувших века.

 

Род Назаровых «разносложный», многоветвистый. Были в нём и разночинцы, и купцы, и священники, а после революции — красные командиры, учителя, служащие… Не обошли Назаровых и приснопамятные тридцатые годы калёными клещами ГУЛАГа и удавками голода. Не прошла мимо и война. Но горд Вадим Васильевич своими предками. Они честно пронесли по жизни гордое имя Человека!

 

Как-то в очередной раз, просматривая семейный альбом Назаровых, я обратил внимание на старинную фотографию. Из глубины времени на меня глядел молодой человек лет двадцати или чуть старше с аккуратной бородкой и пытливым взором. Опережая мой вопрос «а это кто?», Вадим Васильевич повёл неспешный рассказ:

 

— Мой дядя, родной брат моей матери — Андрей Александрович Казанский, в позапрошлом веке наборщик типографии Лимонова в Шуе. Весьма образованный человек по тем временам. Отец его был священником Крестовоздвиженской церкви. Хотя семья священника жила скромно, тем не менее, там уважали литературу. Выписывали церковные и светские журналы. Получали подписные книги — Жуковского, Карамзина, Загоскина, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Толстого, и не только Льва Николаевича, но и Константина, Алексея, переводные издания Кнута Гамсуна, Вальтера Скотта, других европейских классиков. Читала семья, что называется, запоем. Спорили. С чем-то соглашались, с чем-то нет.

 

А ещё Андрей среди знавших его людей, славился как одержимый рыболов. Знал, когда, где и какую рыбу ловить. Жить неподалёку от Тезы и не «дружить» с удочкой считалось дурным тоном. В свободное время многие горожане проводили время на берегу реки за рыбной ловлей. Приходили сюда шуяне разных сословий — люди победнее и те, кто имел своё дело. Нередко среди рыболовов можно было встретить и гимназиста Костю Бальмонта, начинающего поэта, без характерной в будущем бородки, в небольшой соломенной шляпе с чёрной лентой, с аристократическими манерами, порой заносчивого. Андрей жил тогда неподалёку от дома Бальмонтов и часто встречался с Костей. По его рассказам и сохранились в нашем роду воспоминания о юном Бальмонте. Ещё в гимназии Константин снискал себе славу поэта. Его стихи были опубликованы в журнале «Живописное обозрение». Он успешно переводил на русский язык французских и немецких авторов. Гимназистки, встречаясь со своим ровесником на улочках Шуи, издали не без пиетета шептали вслед: «Поэт Бальмонт!». Константин рано почувствовал себя любимцем барышень. И будучи по натуре тщеславным человеком, втайне, несомненно, гордился таким вниманием.

 

 

 

3

 

Андрей приходил на реку с первыми лучами солнца. Удочка у него была из гибкого и крепкого орехового прута. Она состояла из лески, которую заменяли три кручёных конских волоса, обычно белых, связанных между собой, поплавка из винной пробки, свинцового грузильца и обыкновенного крючка. На такую уду ловились окунь, лещ, язь… А вот на «леску» в пять волосков можно было зацепить и «утятницу» здешних вод — щуку.

 

Рыболов, разложив складной стульчик, устраивался под излюбленной козьей брединой, и с этой минуты становился пленником поплавка: иногда — нервного, но чаще — флегматичного.

 

Вскоре на высоком пологом берегу, густо заросшего романовой травой, дятлиной красной и веселоглазыми васильками, показывался Константин в светлых брюках и рубашке на выпуск, в неизменной соломенной шляпе с тёмной ленточкой. В руке — удочка и небольшая сумка. Найдя удобную тропинку, он  легко, «птицебыстрым» полётом, спархивал к урезу воды. Останавливался возле Андрея. Молодые люди тепло обменивались любезностями, и Бальмонт располагался неподалёку от своего постоянного компаньона по рыбалке.

 

Константин и здесь разительно отличался от простого люда не только своими «барскими замашками», но и рыбацкой экипировкой. Удилище у него было бамбуковое, «леска» шёлковая, крючки английские, в те времена и после самые лучшие. И цена их, разумеется, была соответствующая: не всем по карману.

 

Над рассветной Тезой летали острокрылые чайки, хватали с воды снулую рыбёшку, на островках просыпались утки. Их кряканье лёгким эхом растекалось по реке. Изредка клевало. Андрей ловкой подсечкой выдёргивал из воды то окунька, то белянку, приговаривая: «Крупный окушок вкуснее мелкого леща». То же самое делал Константин, но мелочь он не складывал в садок, а отпускал обратно. И это ему, судя по улыбке, доставляло большое удовольствие.

 

Текло время. И на берегу появлялся третий рыболов. Это был пожилой дьячок в подряснике и рясе. Он демонстративно отвешивал рукой от плеча поклон Андрею и Константину, затем умащивался неподалёку от них. Троекратно перекрестившись, разматывал свою нехитрую уду и принимался за ловлю. Обычно рыболовы во время своего священнодействия старались молчать и обменивались короткими репликами только в исключительных случаях. Это у них за долгое совместное ужение вошло уже в привычку.

 

Однако ближе к полудню эта взаимная пасторальная часть заканчивалась. К рыболовам спускался некий господин с зонтиком подмышкой, в коричневом костюме, в шляпе-котелке и лакированных ботинках. Он садился, на принесённую с собой небольшую подушку, набитую соломой, за спинами рыболовов и никогда ничего не ловил. Ему просто нравилось созерцать за самим процессом ловли. За одежду или что-то другое кто-то  прилепил странному господину кличку «Шоколадная конфетка».

 

«Шоколадная конфетка» почему-то среди этой троицы рыболовов объектом лёгких подтруниваний выбирал пожилого дьячка. Но и тот не оставался в долгу. Отвечал витиевато, но достойно. Вот как, например, это было.

 

— Скажите, пожалуйста, божий человек, — обращался бабьим голоском «Шоколадная конфетка» к дьячку. — Неужели на вашу кривую орясину что-то ловится?

 

Рыболовы замирали, а дьячок, пожевав сухими губами, отвечал:

 

— Только милостию божией, только! — и туманно добавлял: — Удица крива, да рыбица пряма.

 

Другой раз «Шоколадная конфетка» интересовался у дьячка, взяв «напрокат» старую шутку:

 

— Пресвятая Богородица, пошто рыба не ловится?

 

Дьячок был начитанным человеком и отвечал той же шуткой:

 

— Либо невод худ, либо нет её тут.

 

Андрей и Бальмонт еле скрывали улыбку.

 

Во всех случаях «Шоколадная конфетка» оставался в невыгодном свете.

 

Как-то во время такой рыбалки Андрей поинтересовался у поэта:

 

— Вот, говорят, что у Вас, господин Бальмонт, есть в усадьбе Гумнищи пруд свой. Что бы карасей хороших не завести? Одно удовольствие поудить хорошую рыбку!

 

— Э, бросьте, милейший, — отмахнулся поэт. — После революции 1905 года в поместьях жить самоубийством стало. Ночей спокойно не поспишь. А карасей всех мужики по ночам бредешками перетаскают. Нет, здесь на Тезе, и привольней, да и спокойней.

 

Были и другие совместные рыбалки Андрея с Бальмонтом, но именно эти случаи уже более века передаются из уст в уста в нашей семье, — завершил свой рассказ Вадим Васильевич.

 

 

 

4

 

На другой день сын Вадима Васильевича — Олег Назаров тоже журналист и писатель, решил показать мне район старой Шуи, родительские «пенаты», где прошло его детство, и, конечно, дом Бальмонтов, реку Тезу, которая для шуян, как Сена для парижан, если не больше.

 

Отзвенели колокола на церквах. Вчера прошёл яблочный Спас. В воздухе пахло яблоками и близкой осенью. Оставив в переулке машину, мы с Олегом прошли по дорогим его сердцу улочкам. Постояли у добротного бревенчатого дома с большим фруктовым садом и широкими воротами, за которыми давным-давно жили чужие люди и страсти. Но именно отсюда шесть десятков лет назад вырвалось в свет самое первое, его, Олегово, живое слово.

 

Потом мы прошли к дому Бальмонтов. Дом был кирпичный, двухэтажный с пятью окнами по фасаду и выглядел заброшенным. Фундамент его подпирала сорная трава. Не знаю, что там внутри дома находилось: входная дверь его была крепко-накрепко закрыта. Так неблагодарные дети забывают своих старых родителей. Но я живо представил другую картинку: юношу-гимназиста, будущую знаменитость. Вот он в неизменной соломенной шляпе с чёрной ленточкой, в светлых брюках и рубашке навыпуск, с удочкой в руке, обходя рясные кусты сирени и непроходимые лопухи, направляется к реке. Решили и мы пойти за ним. Вышли к высокому крутому откосу, густо поросшему шиповником и снытью, акацией и бузиной. Узкая тропка сбежала к берегу красавицы Тезы. Вода её отливала светлым блеском. На островках, поросших роголистником и сизой кугой, как и сто лет назад, крякали дикие утки. Молодняк твёрдо становился на крыло. Пикировали беспокойные чайки. В небе стояли, как на картине Рылова, пышно взбитые облака.

 

Мы с Олегом остановились на откосе. Отсюда, как на ладони, просматривалась вся Теза, извилисто тая в туманной дымке вместе со своими мостками, редкими лодками в сосновых борах и потёмистых ельниках. С откоса среди поздних цветов и трав сбегали к воде несколько крутых, набитых сапогами рыболовов, тропинок. По ним когда-то с удочками спускались к Тезе дальний предок Назаровых — наборщик типографии Андрей и прославленный поэт Бальмонт. Именно одна из таких тропинок в дни нудных парижских дождей и согревала сердце старого поэта:

 

Где б ни скитался я,

 

Так нежно снятся сердцу

 

Мои родные васильки.

 

И, в прошлое открыв

 

Таинственную дверцу,

 

Схожу я к берегу реки.

 

Россия звала душу поэта, но была так невообразимо и так недоступно далека…

 

 

 

Николай КРАСИЛЬНИКОВ

 

 

 

 

 

***

 

1 мая 2014 года исполнится 90 лет писателю  Виктору Астафьеву

 

 

 

Охотничьи портреты в повести В.Астафьева "Стародуб":

 

 

 

мораль людей и закон тайги

 

 

 

            Литературные эксперименты Астафьева с образом охотника крайне любопытны, хотя сам Астафьев не был заядлым охотником, как, скажем, М.Пришвин или И.Тургенев. Однако, галерея художественных портретов охотников у Астафьева весьма разнообразна. Например, охотники Култыш и Фаефан из "Стародуба", охотники Аким  и Гога Герцев из "Сна о белых горах", а также образы промысловиков, браконьеров... Очевидно, что Астафьев, столь пристально относится к охотникам и таежникам в силу богатого психологического материала.

 

            Анализируя образ Култыша, в повести "Стародуб" В.Астафьева, необходимо учесть мировоззренческую систему координат, в которой  этот портрет создавался. А именно, фольклорные архетипы, (прежде всего, селькупского этноса), мировоззрение самого Астафьева, в формировании которого значим его детский опыт, а также, философские установки Л.Леонова, которому 36- летний Астафьев и посвятил "Стародуб"(1960). Как и Л.Леонов, В.Астафьев влюблен в природу. "Симпатия к природе есть первый момент духа, начинающего развиваться. Глубина такой симпатии проявила себя уже в повестях "Стародуб" и "Перевал", с которых и начинается Виктор Астафьев, как художник" [3; 37]

 

            Промысловики по пушнине стали для маленького Виктора первыми носителями преданий, поверий и таежных былей. Охотники приносят в дом захватывающие сюжеты, победу над диким зверем, тайгой и ... гостинцы. "Набившиеся спать на полати, на печь и на пол и на лавки обозники, охотники вернувшиеся с промысла, которых бабушка охотно привечала, развязывали мешки с кедровыми орешками... по всей избе слышались треск, хруст и начинались беседы. Таежники повествовали о таких страстях-ужастях, что забьешься, бывало, за печную трубу и сожмешься в комочек. Да так и уснешь." [2: 8-9]

 

            Так, охотник ассоциируется с "неустрашимым зверобоем", сибирским "суперменом", который способен выпутаться из любой сложной  ситуации, знает тайгу как дом родной, и возвращается из леса к людям с гостинцами. Все эти психологические характеристики синтезированы в образе Култыша, - первого в астафьевской прозе изобразительно завершенного художественного портрета охотника. Уже в начале истории Култыша мы видим поэтичность его души. В поэтике природы заключен кодекс нравственности. "Когда-то Белинский признаком нормального развития и глубоко жизненным началом личности считал именно то, что человек видит поэзию прежде всего в природе, и она становится его силой и вдохновительницей. [3; 37]

 

            Култыш еще ни разу не охотился, но уже завалил охотничью избушку приемного отца- Фаефана цветами. Очевидна прямая психологическая параллель с детством Астафьева. Напомним, что будущий писатель, потерявший в 6-летнем возрасте утонувшую в реке мать, и, почти не знавший отца, забранного на строительство Беломо- Балтийского канала, рос "приемышем" у бабушки.

 

            "Я очень люблю цветы. Бывало, заваливал избу жарками, медуницей, кукушкиными слезками, венериными башмачками. Бабушка Екатерина Петровна похваливала меня "- Вот молодец, вот молодец! "  А я стараюсь, таскаю цветы. Бабушка в недобитую кринку поставит букет, кое-что посушить на лекарство оставит, а всю остальную красотищу незаметно выкинет. Я найду увядшие цветы, - и в рев. Бабушка - утешать меня. Завтра еще нарвешь. Цветов-то вон, сколько! И то правда. Цветов на моей родине очень много. И цветы наши пахнут по особому. Вои, допустим, у стародубов запах густ, таежен, таит в себе пещерную мрачность, а в цветении он радостен и прекрасен своей застенчивостью. Понюхав потаенный и солнечный цветок-стародуб, не скажешь растроганно; "ах, какая прелесть, цветочек!" Нет. Но непременно примолкнешь в себе, и что-то, веющее древностью,  встревожит память." [2; 9]

 

            Этот фрагмент дневника В.Астафьева близок к тексту "Стародуба". "В вешнее разнотравье мальчишка заваливал всякой цветущей всячиной избушку. Придет в избушку Фаефан, - на нарах цветы, на столе - цветы. Дух цветочный в избушке такой, что с ног валит!  "Вот молодец, вот молодец! - Дивясь странному характера приемыша, хвалил его Фаефан. (...) Охотник показал мальчонке цветок с таким мохнатым и духовитым стеблем, будто все лесные запахи впитались в него. "Стародуб!"- непривычно мягко произнес Фаефан. (...) И каждую весну зажигались ясным огнем по всей Сибири стародубы, и роняли семена, чтобы никогда не переставала цвесть земля, чтобы сердце человека наполнялось соком и духом ее, и не истлевала память о том крае, который его родил."

 

            Первое, чему учит Фаефан Култыша как будущего охотника, - воспитанию в характере психологической выдержки. Одной из самых сложных охот, - на солонцах, Фаефан обучает обоих сыновей, Амоса и Култыша, но проверку характера выдерживает лишь Култыш. В сцене охоты на марала обозначен стержень психотипа охотника, не физическая сила, а психологическая выносливость. "Сделать солонцы трудно, а сидеть на них еще трудней. Нет такой охоты, которая бы требовала от человека столько выносливости, смекалки, осторожности и меткости в стрельбе, как охота на солонцах. Слышал обо всем Амос. Он даже помогал однажды таскать соль отцу и Култышу к речке Изыбашу". [1; 22]

 

            Благодаря воле и выдержке, умению преодолеть себя, боль, стресс, Култыш одерживает моральную победу над Амосом. И уже в сцене охоты на марала проявляются и "браконьерские" черты Амоса, который в засаде подсчитывает прибыль от перепродажи рогов и поглощен мыслями о выгодной сделке.

 

            "Когда луна заплыла вправо за караулку, и лес разомкнулся, Амос увидел между деревьев марала. Зверь хитрил. (...) Бык долго хоронился за стволами деревьев, за выворотнями и ветлами. Но вот он тихо, несмело двинулся к соленой землице, туда, где провел уже не одну ночь и все же не утратил острожности. Несколько раз выходил он на кулигу, затем с шумом бросался в лес, и замирал там. Амоса колотило. Он уже не подсчитывал, сколько может отхватить деньжат за кустистые рога-панты, которые кем-то и где-то перепродаются в китайскую землю". [1; 23]

 

            "В глазах туманилось, суставы одеревянели, лоб покрылся испариной. Грудь распухла от сдерживаемого дыхания. Комары грызли парня напропалую. Секунды и минуты казались часами. А марал все сторожился, хитрил. Вот он снова бросил тень рогов в лунную полосу, и снова хватил в кусты. И тут Амос дико закричал, выпустив из себя воздух и бешенство. "А, гад!"  - И грохнул из ружья. (...)            Отец бил Амоса прямо в караулке, катая как трухлявый пень. (...) Охота была испорчена. Странное дело. Парень даже радовался, что наступил конец этой пытке. И решил, что лучше быть битым, чем закостенелым, и чувствовать как тебя заживо съедают мокрицы. "Но Культя-то, Культя!"- Возмущался Амос. - Хоть бы шевельнулся!" [1; 23]

 

            Другая значимая грань характера Култыша раскрывается в эпизоде свадьбы Амоса и Клавдии; умение Култыша бороться в ситуации риска, где неверный шаг оборачивается гибелью. Култыш идет на смертельно опасный риск ради любви, чувства для приземленных кержаков непонятного. Он вступает в борьбу с той самой стихией воды, которая его едва не убила в младенчестве! Но и весенняя река, грозящая смертью в ледяном крошеве, для Култыша представляется  преодолимой, хотя и грозной преградой на пути к цели, - он спешит подарить своей возлюбленной мешок собственноручно добытой пушнины и весенние первоцветы - стародубы.

 

            Но жители Вырубов, не только не радуются победе Култыша над ледяной рекой, но даже называют его "тронутым", и объясняют его поведение не любовью к Клавдии, которая, собственно и окрылила Култыша, а тем, что он "ненормальный". Никто из жителей Выбрубов, и прежде всего, хитрый и слабовольный Амос, подпоивший сапожника Троху, чтоб тот спьяну отдал свою дочь Клавдию за него замуж, не способен на подобные подвиги. И чувства Култыша смешивают с грязью, объявляют охотника "умалишенным" дабы на фоне героя не выглядеть самим ущербно. 

 

            "Человека относило. Он перебирал ногами, как горячий конь, ожидая подходящую льдину. А льдина неслась кругами точно огромное блюдо, смалывая в крошку острые края, рубила клыки встречным льдинам. Вот, сунулась, как утюг узкая, что щука, льдина, вперлась между пластинами - и к человеку. На, прыгай, удержишься ли? Но еще не коснулась она его, а уже взвился он на жерди, мелькнул в воздухе и сразу же на следующую глыбу, прошитую капелью. Еще прыжок, еще! Ближе берег. Деревня ближе. Дальше ревущий шивер. Льдина, другая, третья. Сорвался, упал.  "Ах, оглашенный! Утоп!" Но человек возник снова, как из преисподней, и снова ринулся к берегу где суетились и очумело орали люди. Бежать и прыгать стало нельзя- намок. Но человек не сдавался. Он бросал жердочку со льдины на льдину, и чуть коснувшись ее ногами перемахивал через полыньи. Река ревела кромсала лед, рушила зимнюю твердыню. (...) Сошлись две льдины в шивере, вздыбились на камне, уткнулись лбами. Выше, выше встают они, яростные, в последней смертельной схватке. (...)  А человека нет, погиб! Да и что он в сравнении с этой силищей! Но грохнулись льдины разбившись в звонкие дребезги, снова пошла замерзшая было вода, дала простор глазу- и все увидели его. Он боролся. "Назад вертайся!- Кричали ему. - Сгинешь! Хоть мешок-то кинь! Мешок-то! Эй!" Не слышит. В трех верстах ниже села он вымахнул на берег, поскользнулся и упал. Подбежали люди, подняли. Культя! Но  такого Культю  никто и никогда еще не видел. Глаза горят, в них не угасла ярость схватки. Бел парень, что льдина, но смеется. Во весь рот смеется. (...) Тронутый! Потому и ринулся в такую стремнину, смерти не убоявшись! Тронутому - что, тронутому все - потеха!"[1; 38]

 

            После свадьбы Амоса и Клавдии, разворачивается драматургия противостояния характеров Култыша и Амоса. Прежде всего, их антагонизм выражается в отношении к людям. Култыш, пребывающий в тайге, в лесу, в одиночестве, парадоксальным образом старается увидеть в человеке прежде всего хорошее, надеясь, что за добро ему отплатят добром. Амос же, не покидающий поселок кержаков, напротив, в людях видит прежде всего зло, не верит, что они способны за добром отплатить добром, и сам, готовый на разнообразную хитрость, закономерно ожидает к себе пакостей.

 

            Вернувшись с охоты, Култыш раздает голодающим жителям Вырубов мясо убитого марала. Он искренне убежден, что должен спасать людей от голода, и те охотно разбирают куски мяса. Как человек, внутренне добрый, с поэтической душой, Култыш тянется к детям. И, как ребенок, он зачарован небесной красотой "голубого камня", увиденного в тайге.

 

            "После бани, непривычно чистый и причесанный Култыш сидел за столом. Возле него - ребятишки, племянники. В рот смотрят Култышу, неустрашимому зверобою. Култыш гладил по голове мальчишек, рассказывал им про лес, про Изыбаш. У старшенького глаза большие, приветные. У матери его когда- то были такие же. Прижал его Култыш к себе, шепнул на ухо. "Подрастай! В тайгу возьму! Голубой камень покажу, стародубов нарвем...". [1; 46]

 

            Но совсем иначе к людям относится Амос, слабовольный,  жадный, не брезгующий наживаться на людском горе, ожидающий от своих же соседей по Вырубам подлости, привыкший с помощью хитрости добиваться намеченной цели. В диалоге Амоса и Култыша, принесшего с охоты мясо марала, раскрывается суть их характеров, "Дикарь" Култыш ходит на охоту ради людей, Амос же все старается делать только для себя, нередко за счет других, и в его понимании добро дается взаймы, за деньги, за любую помощь полагается плата.

 

            "Простофиля и дурак! - Амос заорал на всю избу. - А тебя, тебя пожалеют? Ты им мясцо роздал! А попади в огонь, они тебя к рассолу выгонят? Они тебя дальше, дальше в пекло загонят! Растяпа ты, ничего не знаешь. Любят кержаки когда люди на огне жарятся. Ране сами себя жгли, а теперь они других - на уголья. А ты им мясца! Давай, вали! Ангел с крыльями! Когда гореть будешь,  они этими крыльями под тебя жар подгребут." [1; 46]

 

            В этом эпизоде мы видим не только внутреннее благородство Култыша, но и неверие в альтруизм Амоса, прежде всего потому что сам Амос не обладает подобными чертами личности. Не понятна таежная мораль и советским критикам, а поведение кержаков изумило их жестокостью, как если бы советские критики никогда не читали Л.Леонова, которому посвящен "Стародуб" и у которого в "Соти" старообрядцы ничуть не благороднее старообрядцев "Стародуба". Советские критики назвали "Стародуб" повестью с "размытой философией", как, например, советский исследователь творчества Астафьева - "мыслитель" А.Макаров назвавший "Стародуб" "хаотичной, философски непонятной, противоречивой поэтикой" [3; 17].  Советские филологи куда больше внимания уделяли "воспитательной, коллективистской" и понятной повести "Перевал",(1958) с ее характерным "Граждане! В нашу артель прибыла еще одна человеко-единица". [2; 15].  Сегодня настало время переосмыслить "Стародуб", нащупать глубину таежной философии, опираясь на новые научные исследования этноса селькупов. [4].

 

            "Амос придвинул Култышу деревянный бокал из березового корня. Култыш выплеснул самогон в рот, сморщился, отыскивая глазами закуску. Амос сунул ему чашку с лосиной головизной. Култыш обошел чашку рукой, и зацепил из миски щепотку капусты. " Чего убоину-то не ешь? Твоя!" - Култыш поперхнулся, прожевал капусту и сумрачно молвил; "Не могу. Против воли сохатого добыл. Не могу", - "Это как понимать?" Култыш задумался, потупил взгляд, сник весь. " Нет горше дела, чем добивать. Слабого только слабый бьет."- "Ха! Слышать тошно! Будто он всю жизнь овсяным киселем питался!" - Взъелся Амос. "Но ослабленного зверя не бивал, самку в тягостях не трогал, гнезд не зорил!" - "Говори!- Махнул рукой Амос. - Бабе моей говори! Она восчувствует!" - "Не бивал! - Стукнул кулаком Култыш. - И этого не тронул бы ради себя.". Култыш скрипнул зубами.  [1;46]

 

            Мы видим в эпизоде вернувшегося с охоты Култыша еще такой "тест на культуру", как отношение к женщине. Когда Култыш возвращается с охоты, Амос приказывает, бросает приказ Клавдии, даже не называя ее по имени: "баба, топи баню! Охотник с промысла вернулся!". И через некоторое время, он так же пренебрежительно отзывается о жене: "бабе моей заливай! Она посочувствует!".  Совсем иное отношение к женщине у Култыша, цветок- стародуб станет символом неиссякаемой любви, и в этом раскрывается вершина  поэтического мировосприятия этого охотника. А когда исчезает Амос, и становится очевидно, что он заблудился, то Култыш, зная о том, что Амос пошел в тайгу "с черным сердцем", отправляется на его поиски только потому, что об этом просит Клавдия, - ради любимой женщины и ради детей.

 

            "В тот день, когда на Вырубы, наконец-то полил дождь и во всем - в природе в деревне и людях наступило благостное облегчение, Клавдия не глядя на Култыша, сказала ему "Надо искать самого". Култыш на это ответил: Я его в тайгу не посылал!" - Схватил полушубок, и подался на сеновал.  Как бы ненароком Клавдия забрела туда, выбрала из гнезд куриные яйца, поправила на жерди веники, и снова заговорила, обращаясь к Култышу, который делал вид что уснул. "Детишки ведь у нас, Култыш". Губы Клавдии дрогнули. [1; 78]

 

            Култыш уходит в тайгу, повинуясь просьбе женщины которую он все еще любит. Ради нее он закрывает глаза на то, что Амос обманом выведал тайну места обитания маралихи с детенышем, и пошел охотиться, нарушая и человеческую мораль и закон тайги. Отметим специфику лексики, выбранную Астафьевым для этого эпизода. Если Култыш маралов очеловечивает, то Амос, напротив, оленей опошляет, принижает. "Так говоришь, корова-то все-таки осталась?"- "куда она с ребятенком-то?. (...) Ну, мор!  закаркал, едрена мать! - Сердился Амос. - Сохатого свалил, еще корова ходит. А он - мор! Добыл бы ее,  да не раздавал бы мясо попусту, и с деньгами был бы". [1; 48]

 

            И то, что невозможно с точки зрения морали Култыша, циничный Амос решается осуществить сам, с помощью привычного алкоголя и хитрости,  не только обманывая  Култыша, единственного человека в поселке, способного людей накормить мясом дичи, но и совершая преступление против законов тайги. Амос решается убить не самца, а олениху с маленьким олененком, и не для своего физического выживания, а лишь для того, чтобы "обустроиться", улучшить свой быт и комфорт. И тайга за это мстит так, как должна мстить за тяжкое преступление.

 

            "Култыш остатками чая залил огонек, двинулся дальше. Иногда он останавливался, наклонялся, и точно читая какие-то письмена, в силу стародавней привычки вел разговоры сам с собой. " Эх ты, охотник! - Горе луково!- Вот ты лежал, а вон в ста саженях - корова. Она тебя все время видела а ты ее нет, потому как глаза тебе даны завидущие, и оттого незрячие. Медведя бы на тебя стрелянного, на сукина сына. Он бы у какой-нибудь колодины сгреб бы тебя, показал бы как с открытым хлебалом зверя преследовать. [1; 82]  "Вовсе заблудился охотничек-то! Вот те на! (...) Н-да, худы твои дела, Амос, худы! Тайга- клад, но с чистым сердцем надо к нему притрагиваться... " [1; 86]

 

            Чтобы понять всю глубину преступления, совершаемого Амосом, обратимся к преданиям селькупов Красноярского края, в которых фигурирует архетип оленя. Наблюдая за оленями как за объектом промысла, и отмечая их превосходство перед древним человеком в скорости, чуткости, выносливости, древние кочевые народы наделили их сверхъестественными качествами. Эпоха расцвета северной селькупской культуры в Сибири отражает ключевую идею охотничьих преданий. Природа и живущие в ней звери ставились наравне с человеком. Другими словами, животные в этой мифологии обладали антропоморфными характеристиками. Убить священного Оленя - страшнее чем себе подобного.[4; 181]

 

            Здесь стоит вспомнить об эпосе селькупов, или "лесных людей" [4; 5] в которых фигурирует непобедимый и неустрашимый охотник Итте. [4; 150] Поскольку в момент создания эпоса, пантеон богов отличался  антропоморфностью, то в животные в нем обладали человеческими чертами, и напротив, люди понимали язык животных. Так в цикле северных поэтических преданий об охотнике Итте есть эпизод, в котором охотник Итте решается добыть Оленя (или лося, марала, сохатого - варианты легенды). Но в дорогу - охотиться вместе с ним увязывается черт в образе охотника Пенеге. Поскольку у Пенеге душа черна и  греховна, то вместо трофейного Оленя, он прилипает к смолистому кедру, с которого течет смола и вот так, оказывается прикован к дереву, и  от страха и голода умирает. А неустрашимый охотник Итте продолжает охоту,  но поскольку душа его чиста, а сам Олень является небесным созданием, то во время охоты Итте незаметно вместе с Оленем оказывается на небе, и от его стрел зажигается созвездие Большой Медведицы, а Олень превращается в созвездие Ориона [4; 162].

 

            Мы привели в качестве примера  именно эту версию легенды об Итте (в других вариантах в созвездие Ориона превращается рыболовная сеть героя), чтобы продемонстрировать, насколько для коренных народов севера (ареал распространения селькупов совпадает с Красноярским краем и Туруханской тайгой) значимы антитезы небесного и земного, это своеобразная философия добра и зла, когда эпический герой с "черной душой" жестоко наказывался.

 

            "Недалеко от унырка ушел Амос. Всего несколько верст. По кругу метался. Култыш обнаружил его возле родника. Лежал Амос кверху лицом с широко открытыми остекленелыми глазами. (...) Пропал человек, пропал дешево, бесславно. Разве для этого он рождался? " [1; 87]

 

            Отмирающие и вновь вырастающие у оленя рога навели  селькупов на аналогии с умиранием и воскрешением природы, с циклом жизни-смерти-жизни, посвящая Оленя в священные животные. Древние народы Тувы, Хакассии, Эвенкии, горного Алтая верили, что олень - солнечное животное, сохранились наскальные рисунки - петроглифы, в которых олень несет на своих рогах солнечный диск. У саамов (Карелия, Финляндия, Норвегия) Небесный Олень возглавлял пантеон богов, и эти северные народы считали, что произошли от прародителя - Небесного Оленя. У тюркских народов на Алтае и Сибири в системе мировоззрения тенгрианства бытует предание, что Олень служит шаманам, возит волшебные сани, и обеспечивает переход людской душит из мира "небесного" в мир "земной", грешный. [4; 155]

 

            "Култыш молча рассуждал о жизни и смерти, и конечно о тайге. И в который раз таежный скиталец приходил в этих молчаливых рассуждених к выводу, что великая сотворительница тайга все предусмотрели и все сделала правильно. Одному зверю дала когти и зубы, добывать корм, другому- быстрые ноги, тонкий слух, чтобы упасти свою жизнь. Птице- крылья. Человеку же дан только ум да и то не всякому. Крыльев, быстрых ног и когтей ему выдавать не полагалось, потому как имей это человек, он давно бы истребил все вокруг и сам бы издох смертью голодной. Даже без крыльев и когтей человек все вокруг себя истребляет. " [1; 87]

 

            "Так думал Култыш под шорох волокуш, на которых лежал бескрылый человек. Ни жалости ни сострадания к нему Култыш не испытывал. Все что делалось в тайге, не подлежало в его разуме осуждению и сомнениям. А вот в мире у людей следовало бы кое-что переворошить, следовало бы... " [1; 87]

 

            Ответ на  вопрос о смысле человеческой жизни автор "Стародуба" через историю Култыша и Амоса предлагает искать в устройстве самой природы, а не человеческого общества. Вернувшись с телом Амоса в поселок Вырубы Култыш встречает не сочувствие, а бессильную людскую злобу. И он, отторгнутый людьми но одержавший над ними моральную победу,  уходит в свою охотничью избушку, на Изыбаш, где цветут стародубы, как посланницы солнца, как символы подлинной любви, стойкости  и добра.

 

            "Земля! - Голос Култыша крепчал. - Так почему же не почитаете свою родительницу? Почему кормилицу губите? Грабите? Оттого и боитесь ее как мирового судьи! (...) Мне бояться нечего, я смертен. А вот она - показывая через плечо на земляные увалы - нет! Она бессмертна! Эх, виновных ищете! Темность ваша всему вина. [1:  90]

 

            "В тайгу! В тайгу!" Отряхнул охотник штаны, вытер о них руки и пошел. Люди молча расступались перед ним. Они знали. Теперь он уходит от них навсегда, и не пожалели об этом. А лишь позавидовали тому, что этот сухонький, невысокий человек был по сравнению с ним богатырем, ибо имел при себе то перед чем все они вместе взятые и даже смерть были бессильны и ничтожны. И это, приобретенное им где- то, там на увалах, в лесах, никто и  никогда у него отнять не сумеет. Это вечно. Это неистребимо!  Ушел он и больше в селе его не видели. [1; 90]

 

            В  кульминационной сцене "Стародуба" мы видим, что философия добра и зла, которую на Вырубы как "закон тайги" приносит Култыш, можно по справедливости назвать общечеловеческой моралью. Но поскольку, как известно "бытие определяет сознание", а быт не меняется, то не меняется и этика кержаков. По-прежнему на Вырубах нет охотников, и люди ведут натуральное хозяйство в климатической зоне, для этого не приспособленной. Кержаки ничему не научились в истории с Култышем, равно как и в истории с его приемным отцом, охотником Фаефаном. Они продолжают жить по привычным правилам замкнутого коллектива, их быт закостенело тревожен, риски голода по-прежнему высоки. Кержаки далеки от мудрости местных этносов, упрямо держатся за свою ветхую эпоху, за психологию "обиженных", "беглецов", "изгоев" с правилами поведения маленького замкнутого социума, неприспособленного к суровому климату, с возвышенными до экзистинциального уровня бытовыми проблемами. "Северная Фиванида" кержаков не находит места поэтике и философским категориям добра и зла, установленными самой Вселенной.

 

ЛИТЕРАТУРА

 

1. Виктор Астафьев, Звездопад, повести и рассказы,/ Виктор Петрович Астафьев - М, Молодая Гвардия, 1962г, 360с,  см. повесть "Стародуб" сс 5 -91

 

2. Виктор Астафьев. Перевал и др. повести. / Виктор Петрович Астафьев. Красноярск, Красноярск книжное издат, 1974, 340с,  см. авторское предисловие сс 5-19

 

3.Макаров А. "Во глубине России" критико-биографический очерк. Пермь, Пермское книжное издат., 1969, 75с.

 

4. Селькупская литература. сборник Сост. Вяч. Огрызко, М, "Литроссия", 2013, 400 с.

 

Анна ГРАНАТОВА

 

 

 

***

 

КНИГА О ЧЕЛОВЕКЕ НА ВОЙНЕ

 

 

 

Ох уж этот эффект присутствия! Ни с чем-то его никогда не спутаешь!

 

Сколь ни была бы живой фантазия автора, каким бы талантом проникновения в образ он ни обладал, а только в написанном тексте всегда безошибочно распознаешь: видел человек описываемое или же только вообразил.

 

По повести «КОЛОДЕЦ. Исповедь советского офицера» чувствуется: автор книги, Валерий Киселёв, в Афганистане служил, и военными тропками-дорожками хаживал!

 

Надо сказать, что большинство книг об Афганской войне похоже друг на друга. Нет, каждая, разумеется, индивидуальна, и отличается своим авторским стилем и глубиной выписанных образов – всё так. И тем не менее: в основе большинства сюжетов почти всегда лежит БОЙ, а всё остальное – образы, чувства, взаимоотношения – служат лишь своего рода оформлением, дополнением, фоном к военному столкновению враждующих сторон. Это не хорошо и не плохо – это просто закон жанра, имя которому «военная проза».

 

И существует только некоторая часть произведений, которые выбиваются из этого ряда. Вот они поистине все разные, вот их уже не подгонишь под некую обобщающую закономерность.

 

Книга Валерия Киселёва из их числа.

 

Здесь тоже есть бой. Однако он как раз не тянет на себя одеяло центрального события повествования. Боевое столкновение с противником играет в произведении роль лишь эпизода.

 

Так о чём эта книга, коль не о войне?.. Она не о войне как таковой, а о ЧЕЛОВЕКЕ на войне! Вот в чём суть!

 

В повести «Колодец» – три центральных героя. Все трое – простые советские офицеры, которые верны своему Отечеству, видят свой долг в том, чтобы верой и правдой служить ему; и даже когда они в чём-то не согласны с означенной на данный момент «генеральной линией», это не может поколебать их  отношение к однажды избранному жизненному пути. В этом их сходство. Различие же заключается в том, что у каждого имеются свои представления о том, как наиболее эффективно выполнить задание; и вот эти представления как раз и расходятся. Один старается скрупулёзно спланировать предстоящую операцию до мельчайших подробностей; другой тоже всё стремится продумать и распланировать, но при этом немалый упор делает на психологическую составляющую предстоящего боестолкновения; ну а третий представляет собой добросовестного служаку, который чётко и последовательно выполняет полученные приказы.

 

Так вот, у каждого из этих офицеров – своя философия, которая проецируется на военную действительность. Как в жизни: сколь ни выглядел бы монолитным строй, а состоит он из отдельных конкретных людей, каждый из которых сам по себе представляет целый уникальный, единственный и неповторимый мир, и представление об окружающем у каждого, соответственно, также своё. Представление о том, что есть, и о том, каким наше бытиё должно быть!

 

Сюжет повести построен как раз на столкновениях этих философий. Хотя, быть может, слово «столкновение» в данном случае излишне агрессивно. Герои повести много и часто обмениваются своими мыслями, своими воззрениями, однако в результате такого общения не высекаются искры раздора, разговоры вполне взаимно благожелательны – собеседники уважают друг друга, и признают за оппонентом право на собственное мнение.

 

Тем более, среди них имеется общепризнанный лидер.

 

Итак, трое советских офицеров занимаются тем, что готовят подразделения специального назначения афганской армии. И перед ними неизбежно встают вопросы, которые столь же неизбежно возникали перед каждым советским военнослужащим, который побывал «за речкой».

 

Зачем я здесь? Что мы хотели дать афганскому народу изначально, и что принесли в реальности? Почему самые лучшие побуждения, которыми руководствовались «шурави», в большинстве случаев наталкивались на непонимание со стороны широких масс дехкан? Почему настолько мало афганцев искренне приняли нашу сторону? Что на войне допустимо, и какие действия и поступки выходят за рамки дозволенного?..

 

И много ещё подобных вопросов, о которых говорят и даже спорят друзья.

 

Наверное, автор этим приёмом чуточку злоупотребляет. Быть может, в описываемых спорах оппоненты не столько отстаивают свои точки зрения, а просто дополняют один другого, все вместе выражают точку зрения самого автора. Допускаю.

 

Только тем самым достигается вполне определённый эффект. Читатель, если будет позволено сказать, воспринимает сказанное объёмно, а не плоско. И если не соглашаешься с написанным, то и возражать приходится аргументировано, комплексно, а не односложно.

 

Есть, есть в чём можно с автором поспорить!

 

И ведь любая книга от того, что будит мысли и чувства читателя, только выигрывает!

 

Валерий Киселёв побывал в Афганистане в качестве офицера, как принято говорить, спецслужб. Он и описывает будни с этой колокольни. Что вполне закономерно. На любой войне танкисты противопоставляют себя лётчикам, сухопутные войска – морякам, и при этом все они вместе с предубеждением косятся на комендатуру, например. Это нормально.

 

И вот этот момент автор уловил, и тонко отобразил. Офицеры Главного разведывательного управления в беседах между собой допускают некоторые колкости и неточности в адрес своих армейских коллег. Соответственно, тем самым автор словно провоцирует читателя на оппонирование себе же  – пусть заочное, пусть мысленное, но несогласие. Та самая неизбежная пикировка фронтовиков, кто из них «афганистей», проявляется и на страницах повести.

 

Особое место в повести занимает взаимоотношение советских офицеров с афганцами-союзниками. И тут тоже есть о чём задуматься. Для «шурави» всё понятно: они в Афганистане выполняют воинский долг. А вот местные жители… Кто-то пополняет ряды душманов, кто-то встаёт под знамёна правительственных войск, кто-то аполитично желает просто жить и трудиться… На чём основывается решение каждого афганца? Автор отвечает на этот вопрос на конкретных примерах, рассказывая о судьбах людей, с которыми общаются наши офицеры. И здесь мы не увидим двух схожих биографий – каждый, о ком пишет Валерий Киселёв, следует своей персональной жизненной тропой.

 

…Свои заметки о книге я начал с «эффекта присутствия». Киселёв ведёт повествование от первого лица. И это представляется удачным авторским ходом – мы видим происходящее его глазами, мы воспринимаем всё своей душой при его посредстве.

 

Этот приём позволяет автору описывать ситуацию по беспроигрышному принципу «что вижу, то пою», этот же приём даёт ему возможность излагать своё персональное видение ситуации. Но этот же приём позволяет всё тому же автору пересказывать то, о чём говорили другие, своими словами, в преломлении собственного видения ситуации.

 

Скажем, рассказ о двух солдатах, который завершает повесть, при любой другой компоновке  было бы включить в повесть куда труднее. Между тем этот заключительный рассказ становится едва ли не квинтэссенцией повести!  Он словно подводит итог всему сказанному выше.

 

На протяжении всей повести перед нами проходит череда образов – советских офицеров, афганцев-друзей, афганцев-врагов… Каждый этот образ мы рассматриваем через экзистенцию мировосприятия центрального героя.

 

А в финале Валерий Киселёв словно создаёт два образа, обобщающих каждую из конфликтующих сторон. И сводит их в пустыне, где речь идёт о выживании, а не об идеологических разногласиях, где им попросту нечего делить…. Они и не делят ничего – они вместе борются за жизнь, помогая друг другу. Правда, до того лишь момента, как выходят к людям. Потому что там, среди людей, вновь включается идеология.

 

Сильный финал! Символический!

 

…Книга Валерия Киселёва – не о войне. Она – о человеке на войне. Что, скажете, что я об этом уже писал?.. Отвечаю: центральную идею книги не грех и повторить!

 

 

 

Николай СТАРОДЫМОВ,

 

ветеран «горячих точек»,

 

член Союза писателей России

 

 

 

 

 

***

 

«Игра в классики»:

 

 

 

Взрослые воспоминания о детской игре

 

 

 

Помните, в детстве мы играли в классики – расчерчивали асфальт квадратиками, каждый обозначали цифрой в порядке возрастания, потом брали битку – металлическую банку из-под крема для обуви, насыпали туда песок, чтоб была потяжелее, и прыгали на одной ноге из одного классика в другой, толкая перед собой эту самую битку. Если вдруг попадешь ею на разделительную линию или в «небо», нарисованное полукругом над классиками, все вокруг тут же начинали кричать смешное и обидное слово «Стратила!!!» и игру начинал другой участник этого дворового действа.

 

Вот так ежедневно мы собирались во дворах и прыгали до изнеможения, прыгали беззаботно, весело, азартно…  Совершенно не задумываясь  о том, что впереди – взрослая жизнь, которая принесет много всего - трудного, печального, радостного, прекрасного, интересного. И мы забудем о наших «классиках».

 

Помните, потом мы вдруг выросли, начали читать взрослые, умные книжки, учиться в институтах, бегать на дискотеки, целоваться в подворотнях и полутемных подъездах… И таки забыли о «классиках». Но ненадолго. Потому что однажды друг или подруга  ни с того, ни с сего спросили у нас: «А ты читала (читал) Кортасара «Игру в классики»? Если нет, возьми, почитай, это же сейчас самый писк!»

 

«Игра в классики? Ну надо же!» – сказали тогда мы и схватили книгу, потому что название нас одним прыжком возвращало в детство с его расчерченными на асфальте квадратиками, с его неограниченной свободой во времени, чувствах и  привязанностях. Мы прочли надпись на обложке «Хулио Кортасар. Игра в классики», открыли книгу и ничего не поняли. Потому что это была не обычная, массовая легкодоступная литература, а большая взрослая игра сюжетов, сплетение жизней, реальности и ирреальности, поисков себя в каменных джунглях города, сплетение чувств, музыки, чая мате, физики и химии любви, сплетение аллюзий, параллелей, реминисценций, непонятных слов и необычных образов, - игра,  которая навсегда взяла нас в свой азартный «плен».

 

И с тех самых пор мы стали не обычными людьми, а жителями страны Кортасарии, в которой правил и остается править великий аргентинец Хулио Кортасар – писатель и поэт с тонким литературным чутьем и пламенной южной натурой, приверженец революционных  событий на Кубе и в Никарауга, человек необыкновенных способностей, родившийся в 1914 году в Брюсселе, большую часть жизни проведший в Париже и Буэнос-Айресе,  умерший в Париже от лейкемии в 1984 году и похороненный на кладбище Монпарнас.

 

Кстати, в этом году 12 февраля было уже 30 лет, как с нами нет «правителя» наших умов и мироощущений.

 

А тогда, в «застойные» 80-е, помните, мы с упоением прочли и его знаменитую «62. Модель для сборки», и его «Выигрыши», и «Экзамен», и «Южное шоссе», и «Книгу Мануэля», и посвященную любви всей его жизни - канадке Кэрол Данлоп - книгу «Автонавты на космостраде» - хронику их необыкновенного путешествия на автомобиле из Парижа в Марсель. Но все равно всегда возвращались к «Игре в классики», мусоля до дыр, читая вдоль и поперек по двум схемам, предложенным нам автором, – короткой и длинной.

 

Помните, там были пронумерованы главы, но шли они не по порядку, а были разбросаны по всей книге, и открыв ее, мы натыкались сразу не на первую главу,  а на 73-ю, а сразу за ней шла первая, потом вторая, а потом сразу 116-я и так далее. И нужно было прочитав одну главу, перескочить через полкниги, чтобы найти следующую... Впрочем, автор предусмотрительно составил для своих читателей путеводитель, чтобы мы заглядывали в него и не заблудились.

 

Но мы все равно блуждали по сотворенным им лабиринтам, получая от этого ни с чем несравнимое удовольствие. То бродили с главным героем Орасио Оливейрой, его неизменной, милой, яркой, доверчивой подружкой Магой и ее малышом со странным именем Рокамадур по узким парижским улочкам, то переносились под палящее солнце огромного запыленного Буэнос-Айреса и какое-то время прозябали там, разделяя одиночество Оливейры. То снова переносились в Париж, под проливной дождь, в неприбранные «меблирашки», слушали джаз, пили мате, ели пончики, вели гиперинтеллектуальные беседы с друзьями Орасио Травеллером и Талитой о поисках себя в пустоте, называя друг друга этим загадочным и горячим словом «че»… И не каждый из нас, че, выдерживал эти «классики». Кое-кто срывался и переходил на чтение всех глав подряд,  и тогда получалась невообразимо странная картина разорванных на куски - жизни, времени, пространства, городов, улиц, людей, лиц.  Но оторваться от этой игры все равно было невозможно.

 

Помните, как играя в кортасаровские «классики», мы учились видеть изнанку мира, в котором жили. Как узнавали его «сосущую жуть», его страх одиночества и непонимания. Как начинали понимать, что совсем необязательно, что впереди нас ждет непременно светлое будущее. Как неосознанно готовили себя ко всякого рода «черным дырам» в нашей судьбе. И как мы уже не просто влюблялись, а думали о любви, как о сотканном кем-то кружеве, как о хитром переплетении эмоций, чувств и не только телесных, но и бестелесных прикосновений. Ибо прочитав вот эти строки «Многие полагают, будто любовь состоит в том, чтобы выбрать женщину и жениться на ней. И выбирают, клянусь тебе, сам видел. Разве можно выбирать в любви, разве любовь – это не молния, которая поражает тебя вдруг, пригвождает к земле посреди двора. Вы скажете, что потому-то-и-выбирают-что любят, а я думаю, что борот-нао- . Беатриче не выбирают, Джульетту не выбирают. Не выбирают же ливень, который обрушивается на головы выходящих из концертного зала и вмиг промачивает их до нитки», уже невозможно было относиться к любви приземленно.

 

Или прочитав вот это "..Любовь моя, я тоскую по тебе, болит каждая клеточка, а когда дышу, болит горло, ведь я вдыхаю пустоту, и она заполняет мне грудь, потому что там уже нет тебя...", невозможно было не любить так – до боли, до потери, до растворения себя всего в этой эфемерности под названием Любовь.

 

…Вспомните нашу детскую игру в классики, и вы поймете, что вся наша жизнь это и есть те самые «классики». А мы всё грустим об ушедшем детстве. Совершенно безосновательно, как выясняется теперь.

 

Вот смотрите, как сам Кортасар описывает эту до боли знакомую нам игру: «В классики играют так: носком ботинка подбивают камешек. Что для этого надо: ровную поверхность, камешек, ботинок и еще – красиво начерченные классики, начерченные мелками, лучше разноцветными. В верхней клеточке – Небо, в нижней – Земля, и очень трудно с камешком добраться до Неба, обычно где-нибудь да просчитаешься – и камешек выскочит за клетку. Постепенно, однако, необходимые навыки приобретаются, научаешься прыгать по всяким клеткам…»

 

И мы научились. Прыгать по всяким клеткам. Спасибо тебе, че, за это наше сакральное умение!

 

 

 

Инесса КОРОЛЁВА,

 

Переводчик

 

(Киев)

 

 

 

***

 

ЖИЗНЬ, ОБРАЩЁННАЯ К ЗВЁЗДАМ…

 

(Публикуется в сокращении)

 

 

 

Творчество поэта надёжней всего оценивать по остроте художнического взгляда на человека, мир и природу. Иные творческие личности, как я их определяю — по своему страстному желанию быть таковыми, — совершенно беспомощны в своём творчестве. Они сплошь хорошие, добрые люди, но художники из них никакие. Выдают штампы, красивости и вообще несуразности. Иное дело — те немногие, в ряд имён которых можно с уверенность поставить имя Ивана Переверзина. Поэту, можно сказать, крупно повезло на палитру. Его муза — северянка. Ярчайшая по суровой красоте и могучая по энергетике природа Русского Севера для всякого художника есть дар бесценный. Переверзин уже на протяжении многих лет талантливо воплощает красоту и дух родного края в своих стихах. Даже ни разу не бывавший там человек, прочитав его стихи, обязательно ощутит переданную автором мощь и величие явления «Север»!

 

 

 

Мороз разбуженным медведем

 

идёт по лесу, треск стоит.

 

Червлёным серебром на меди

 

звезда Полярная горит.

 

 

 

Снега сверкают, как алмазы.

 

Густа, как ртуть, течёт река.

 

В седые дедовские сказы

 

туман окутал берега.

 

 

 

Я стану посреди опушки

 

Счастливый крикну: о-го-го!

 

И даль ответит, как и из пушки,

 

звенящим эхом глубоко…

 

 

 

И, как по щучьему веленью,

 

земному голосу в ответ —

 

наполнится волшебным пеньем

 

и зимний лес, и белый свет.

 

 

 

Просто увидеть эту роскошную во всех отношениях картину зимней природы — мало, необходимо было вдохнуть в неё частицы своего духа и восприятия красоты. Как видим, поэт блестяще справляется с этой задачей. На площади всего в шестнадцать строк ему удалось воплотить в словах и зимний колорит северной природы, и черты своего характера, и даже образ своего деда, то есть фрагмент судьбы целого рода. Нельзя не обратить внимание на концовку стихотворения: «наполнится волшебным пеньем и зимний лес, и белый свет». Истинный художник не ограничивает себя рамками зримого пространства. Его «белый свет» есть очередная мучительная попытка объять необъятное. Родной край и мир человека — как бы вечно вытекающие и вновь впадающие друг в друга величины, которые «по щучьему веленью» уровнять дано лишь поэтам. Данная особинка творчества лучших из них — способность, а скорее необходимость выхода на глобальные решения любых тем. Радует, что такими красочными мазками, передающими читателю картины природы, а также глубокими прозрениями густо населены стихи новой книги поэта «Северный гром».

 

Для подтверждения художнической состоятельности поэта уместно привести ещё несколько образов, заслуживающих внимания читателей, знающих в этом деле толк. Например, образ тундры:

 

 

 

Ни — зимовья, ни — человека

 

на сотни лет и тыщи вёрст.

 

И — ухает, как филин, эхо

 

будущих над тундрой гроз.

 

 

 

Поэт часто использует слово «эхо» в развитии образа огромного пространства, как бы населяет безлюдный дикий мир живым, мыслящим и работающим звуком. Ёмкие, глубокие образы есть почти в каждом стихотворении: «Глухомань — я один да сопки… Стужа в тело вбивает гвоздь…»; «Найду метличку, тихо дуну — и семена подхватит высь».

 

Умение найти или почувствовать удачный эпитет резко поднимает уровень воплощения мысли или чувства даже в стихах-зарисовках Я считаю, что истинное значение слова «безобразие» по сути есть безóбразность — в поэзии, в жизни, во всём, потому что яркий художественный образ зачастую несёт в себе мощный заряд добра, света и красоты. Поэт, не обладающий абстрактным (образным) мышлением, просто не сможет состоятся.

 

 

Хочу отметить, что гражданская лирика — весьма и весьма трудный жанр в поэзии. Мало кому удавалось талантливо совмещать лирические и гражданские чувства и мысли, не впадая в риторику, велеречивость, краснобайство, занудство и в прочие сорные литературные цветочки, которыми судьба-злодейка щедро устилает путь бездарных стихотворцев. В данном случае автору просто веришь, сочувствуешь, невольно сопоставляешь его характер со своим. И это хорошо!

 

Поэт знает силу своего слова, использует её в борьбе со своими антиподами.

 

Однажды вступив в беспощадную схватку со злом во всех его проявлениях, поэт уже не помышляет об отступлении и остаётся бойцом до конца. Побеждать ему помогает осознание того, что это не только его личное дело…

 

 

 

Я бы встал и ушёл, даже дверью не хлопнув,

 

только — кем бы себя называл в судный час?

 

Ведь по мне вы прошли, будто танки, не дрогнув,

 

ведь меня вы сравняли с землёй не стыдясь.

 

 

 

Что ж, давайте за всё мы пред Богом ответим,

 

а потом уж решим, как нам зло побеждать —

 

на земле, где, хоть плачь, солнце чёрное светит,

 

где нет сил воскресать, где нет сил умирать.

 

 

 

Но ветер побед всё же горек для поэта. Тьмы сомнений окутывают его настрадавшуюся душу. Само понятие «победа» теряет абсолютное значение, и лирический герой принимает как некий постулат жизни вечную борьбу за справедливость, где победы и поражения чередуются, как времена года. А как же иначе, если:

 

 

 

Ложью преисполнен враг жестокий, —

 

вобрав в себя все мерзкие пороки, —

 

враг верит, — что к победе он придёт.

 

 

 

Придёт в конце концов, но не к победе,

 

поскольку свет любви ему не ведом,

 

поскольку в его сердце — пустота,

 

та самая, что напрочь разум грешный

 

застлала тьмой безумной и кромешной, —

 

а это — смерть при жизни — без Христа.

 

 

 

Известно, что сильные созидательным духом люди, как правило, всегда помогают в трудный час несчастным и слабым. Таков и Иван Переверзин. Лично знаю, что в наше трудное для отечественной литературы время он помог и помогает обрести надежду на будущее многим писателям. По-моему, поэт и личность должны быть одним целым. Не раз я уже отмечал, что личность поэта — это и есть самое лучшее его стихотворение. Иначе откуда вырастает ни на кого не похожая творческая индивидуальность?

 

Таковыми были известные поэты Серебряного века русской поэзии, и этот век победно прозвенел аж до шестидесятых годов XX века. Но чем звенел-то? Полная сексуальная раскованность и вместе с тем обожествление женщин. Эгоцентризм творческой личности, легко перешедший в коммунистическую стадность. Космизм ими принимался как уход от ничтожества чувств, мыслей и свершений человечества, по сути — презрение к обычному человеку. Нарциссизм — как абсолютное духовное и физическое превосходство над другими личностями. Чернёная вязь Серебряного века в России оборвалась совсем недавно, в перестроечные годы. Как видим, кроме воспевания своего вселенского одиночества, краха любви и человеческих надежд поэтических кумиров Серебряного века, жалеть нам особо не о чем. В связи с этим отмечу спасительную особинку русских — никогда не возвращаться назад. Она и сегодня играет созидательную роль в судьбе российского общества. Даже если будущее хуже прошлого, мы выбираем будущее, неведомое, суровое, но — будущее… Это впрямую имеет качественное отношение к современным поэтам. В том числе и к Ивану Переверзину.

 

Любовь, семья, дружба — эти аспекты творчества поэта всё больше оказывают влияние на общий созидательный фон творчества наших современных поэтов. Сегодняшний поэтический всплеск я бы обозначил в истории литературы как Урановый век русской поэзии. Собственно, такими мы сегодня и должны быть. После всего, что выпало пережить России, начиная с сороковых годов XX века и по сей день, образно говоря, на «берёзовых дровах» (имею ввиду избитую тему воспевания берёз и слёз) далеко не улетишь.

 

Кроме яркого образа любимой женщины поэта, в стихах явно угадывается идея возврата к чистоте и благородству отношений между мужчиной и женщиной. ХХ век изрядно потрепал эти отношения. Бурная перестройка в России вообще утвердила проститутку как созидательное явление и позитивный выбор в судьбе. Одна мной весьма уважаемая поэтесса даже посетовала в СМИ, что судьба не дала ей стать представительницей «древнейшей профессии». Как говорится, Бог ей судья. Надеюсь, что дело в этом случае было просто в проклятых деньгах. Но между тем, в те же 90-е годы почти все мои соотечественники сделали для себя единственный и правильный выбор: лучше с голоду помрём, но ни в бандиты, ни в проститутки не подадимся! Поэты Серебряного века жалели проституток, но зачастую использовали коленопреклонное отношение к падшим женщинам лишь для подчёркивания своего личного благородства и широты взглядов.

 

Сегодняшний возврат к истинно благородным отношения в любви, семье и дружбе обусловлен жизненной необходимостью. Человечество всё больше осваивает открытый космос. Не за горами безвозвратные полёты землян на другие планеты. С проституткой и сомнительным другом лететь на Марс навсегда никто не захочет. Открывать новые миры дано только влюблённым и верным друг другу людям. Впрочем, и на Земле всегда есть возможность и шанс открывать для себя новые миры. Иначе — вечный страх утрат:

 

 

 

За многие-многие тысячи километров,

 

на расстоянье ночного полёта звезды,

 

тебя, моя радость, смело чёрным ветром

 

тяжёлой, безумной и глупой вражды…

 

 

 

Жёсткой справедливости ради, надо признать, что из поэтов редко получаются хорошие семьянины. Но И.Переверзин ломает привычный уже стереотип: написал не просто стихотворение, а гимн семье!

 

 

 

На радости святой — навек узлом завязан

 

смысл той семьи людской, которой не заказан

 

путь в будущее, где — хотим мы, не хотим,

 

а будем жить мудрей — в друг друге видеть друга,

 

а не врага на час, когда рвёт души мука, —

 

и мы в сердцах с тобой чёрт знает что творим!

 

 

 

Хочу выделить в творчестве Ивана Переверзина и тему исповеди. Тем более, что во многих его стихах исповедальность — основа образа.

 

Я полагаю, что люди с душой, расположенной к религиозному восприятию мира, но по каким-то причинам невоцерковлённые, как правило, становятся поэтами. Лишённые исповеди в храме, они исповедуются в стихах. Их религиозная энергетика находит выход в поэзии. Чтобы глубже воспринимать творчество одного из ведущих современных поэтов России, надо обязательно учитывать на сколько совместимы религиозный и психологический аспекты в его образах. Сложность воплощения исповедальных моментов поэтами в том, что они часто идут вразрез с общепринятыми религиозными установкам и каноном. Например, «и трудно жить, но без упрёка, и без упрёка умирать…» — весьма противоречивое откровение, потому что (в религиозном да и в бытовом смысле) о смерти с упрёком говорить не принято. Но здесь — момент исповеди поэтической, и по сему поэту в смертный час можно лишить свою судьбу и душу обеления. В ином случае это бы обесценило все духовные вершины, которые были взяты им при жизни. Так сложилось, что поэты больше боятся смерти поэтической (забвения своего творчества при жизни), чем физического небытия. В связи с этим лирический герой восклицает:

 

 

 

Смерть без спора душу пугает…

 

Только кто сказал, что умру?

 

Дело — правое — не умирает —

 

в жизни — вечной — и на миру!..

 

 

 

Поэты также больше боятся прослыть подлецами, нежели дураками. Лирический герой поэта доходит здесь до самоуничижения, но зато сохраняет душу и дорогих им людей:

 

 

 

Да, может я — дурак, и даже — полный,

 

но не подлец последний, видит Бог!

 

И все стихи — как вспышки горних молний —

 

тех нежных чувств, что для тебя берёг…

 

 

 

Прости, прости, забудь навек обиды —

 

и для того, чтоб сохранить семью

 

и чтобы жизнь в любви святой увидеть, —

 

остановись — у бездны — на краю!

 

 

 

Исповедальная стезя выводит поэта на неожиданные, а порой тяжёлые выводы относительно его собственных жизненных ценностей, где стихи уходят на второй план:

 

 

 

Но зря пытаюсь я смахнуть с щеки слезу, —

 

другая — набежит — и не оставит сил…

 

Смерть забрала отца в сентябрьскую грозу.

 

И что теперь слова, как он меня любил…

 

 

 

Сегодня Иван Переверзин, помня о собственном многотрудном пути к признанию его большим художником слова, отдаёт колоссальное количество своего времени и внимания души работе с молодыми литераторами России. С его лёгкой руки на глазах возрождается былая традиция проведения совещаний молодых писателей. Конечно, такие совещания — большое подспорье в их дальнейшей творческой судьбе. Но сам-то он знает, что научиться быть поэтом — невозможно. Главное — не убояться взлелеять в душе своей искренний восторг от созерцания и понимания красоты, мужества и благородства нашей великой родины, тогда стихи напишутся сами собой… Например, вот такие:

 

 

 

Ах, закат-то горит: золотистый

 

с отливом белым —

 

это сам Господь говорит о земной красоте

 

всем смелым…

 

Воздух сказочно напоён ароматом цветов расцветших,

 

будто вышел я на балкон, — и увидел

 

сто милых женщин…

 

Закружилась моя голова, — и впервые за долгое время

 

мне открылись такие слова, что готов разделить

 

со всеми…

 

 

 

После всего сказанного выше, вывод только один: перед нами, как вещая птица, расправила крылья ещё одна книга большого русского поэта Ивана Переверзина. Эта книга лишний раз подтверждает, что поэзия ещё способна приподнять душу читателя над серостью будней, над робостью перед суровым временем, над всё больше окутывающим нас мраком нелюбви. И посему, завершить своё осмысление новой книги поэта я решил его откровением в стихах о любви:

 

 

 

Пусть сбросила листья вишня,

 

пусть дождь идёт обложной…

 

Ты всё-таки стала жизнью

 

навеки во тьме грозовой…

 

 

 

О, счастье-то, счастье какое!

 

душа —словно пьяная —в дым!

 

И — сердце поёт золотое:

 

любим я, любим я, любим!

 

 

 

Быть любимым своими близким и друзьями — заветное желание каждого, но поэту необходимо ещё и признание его поэзии читателями. Иван Переверзин своей человеческой и творческой судьбой, несомненно, заслуживает такой любви и признания.

 

 

 

Валерий ИВАНОВ

 

вице-президент Академии поэзии России

 

 

 

***

 

ЧТО ТАМ, НА НЕДОПИСАННЫХ СТРАНИЦАХ?..

 

 

 

Я не знаю, кто именно там, на Небесах, распоряжается, сколько отпущено жить и творить Писателю. Только вижу, что как-то не всегда справедливо получается в этом вопросе. Иной уж писать давно забросил, а ничего, коптит себе помаленьку – и пусть, конечно, живёт на здоровье! Я ж не против тех, кто живёт – я за то, чтобы автор (настоящий Автор) имел возможность завершить свой труд, выполнить свою миссию, своё предназначение на нашем грешном белом свете!

 

В данном случае я речь веду о замечательном писателе Евгении Красницком, покинувшем наш мир в минувшем году, и о его оставшемся неоконченным бесподобном произведении «Бешеный Лис», эпопее, в которую вошли романы «Отрок» и «Сотник».

 

Когда рекомендуешь кому-то к прочтению книгу, иной раз приходится быть очень осторожным.  Потому что нечётко сформулируешь свою мысль, и разом отпугнёшь собеседника от произведения.

 

Произведение, о котором идёт речь – что это?.. К какому жанру его отнести? Для любителей подобной классификации на такой, казалось бы, простой вопрос и ответа сходу не подберёшь!

 

Исторический роман – этот ответ на поверхности. Однако такую характеристику ему дать окажется слишком упрощённо. И к тому же получается, что книга изначально станет интересной только для любителей истории России XII века. А это не так! Вернее, не совсем так!

 

Тогда подходим с другого бока. Книга рассказывает о том, как ум современного человека переносится именно в те времена и вселяется в мальчишку… Это что-то интересное, – оживится любитель мистики; чушь какая! – охладится любитель истории.

 

Однако из дня нынешнего в далёкое прошлое отправляется ум не простого человека, а профессионального специалиста в сфере управления, который умеет манипулировать поведением людей. Наверное, подобный поворот рецензии ещё больше проредит ряды потенциальных читателей…

 

И вполне искренние слова о том, что всё сказанное выше о романе – это правда, но только следует возвести его в степень интересно раскрученного сюжета.

 

Итак, герой книги – современный специалист-управленец, пятидесяти с лишком лет от роду. В принципе, он хорошо владеет только своей профессией, и не шибко силён в других сферах деятельности. Он окончил советскую ещё школу, потом институт, а потому неплохо знает историю и культуру своей страны – неплохо, но на уровне именно хорошего ученика. Он отслужил в Советской армии срочную службу, и в силу этого имеет некие начальные знания в сфере военной. Он какое-то отношение имел к спортивному мореплаванию, и тут имеет азы навыков… Короче говоря, вполне обычный человек – у каждого из нас ведь имеются некие базовые знания и какие-то увлечения. Повторюсь: самое главное – герой является специалистом в сфере управления.

 

Волею автора романа он оказывается перенесённым в век двенадцатый, в Пинское княжество, в тело мальчишки.

 

Конечно же, в романе есть всё, что должно быть.  Имеют место приключения, кровопролитные схватки, дружба, предательство, конечно же, любовь… Взаимоотношения людей крайне переплетены и сразу не разберёшь, кто прав, а кто виноват – как и в жизни. Поступки не всегда предсказуемы и порой даже нелогичны и психологически неоправданны – тоже как в жизни. Иной раз некий конфликт разрешает случайность, однако этим ходом автор не злоупотребляет, куда чаще промежуточный финиш оказывается результатом активных действий героев. А ещё следует отметить юмор автора, его умение не просто шутить, а создавать шутки, адаптированные к отечественному Средневековью…

 

Наверное, я увлёкся отвлечёнными рассуждениями. Нужно поближе к книге.

 

В чём её сила, мудрость, убедительность?

 

Автор показывает, что система управления людскими массами всегда одинакова – что в дне нынешнем, что дне минувшем.

 

Деятельность героя книги приводит к фатальным ошибкам только в случаях, когда он недостаточно чётко просчитал алгоритм выстраиваемой комбинации. Если же он нигде в расчётах не ошибся, результат получается именно такой, как он планировал.

 

Мишка родился в семье, главы которой на протяжении нескольких поколений возглавляли княжескую сотню, которой в кормление отдана часть Погорынья – территории вдоль реки Горынь. Некогда могучая ратная сила, сегодня что семья, что сама сотня пребывают в упадке.

 

И вот в мальчонку вселился ум его далёкого-предалёкого потомка. Поначалу этот «пришелец» мирился с существующим положением дел – с бедностью, что его обижают более сильные соседские парни, с тем, что дед-инвалид руки опустил…

 

А потом…

 

Чувствуется, что автору книги хорошо знакома теория науки об управлении. Он умеет (умел! – к сожалению) выстраивать чёткие формулировки, определять цели и задачи, пути решения…

 

Так вот, потом вдруг наш герой осознал, что внешняя среда может меняться, но алгоритм руководства остаётся прежним!

 

Мишка поставил перед собой три задачи: добиться собственного авторитета, поднять социальный статус своей семьи, добиться подъёма материального благополучия рода. Какими средствами?.. Определил средства… Ну и пошло дело! Он начал тренироваться сам, привлёк сначала своих братьев к таким же тренировкам, организовал пасеку взамен бортничества-собирательства… Ну, не стану пересказывать книгу – это не так интересно, как читать её!

 

Только постепенно, ставя перед собой новые задачи и корректируя уже достигнутые, Мишка успел добиться немалого. К концу книги мы видим, что его дед стоит во главе дружины, в которой насчитывается несколько сотен отлично подготовленных ратников, сам же Мишка, несмотря на свои 15 лет, имеет чин сотника, и под его началом состоят хотя и такие же мальчишки, как и он сам, но они составляют Младшую дружину Погорынского воеводства… И с этой силой уже вынуждены считаться князья соседских земель.

 

Вот обозначил я стартовую и финишную точки повествования – и читатель скажет: эк, как ловко у автора всё получилось!.. Так ведь в книге всё вполне логично, и выстроено именно на основе управленческого мастерства героя.

 

Что и говорить, в некоторых фрагментах романа возникает чувство досады: не может ситуация развиваться именно так, вспыхивает несогласие с автором. Но потом оно, это недовольство, стихает: в конце концов, мало ли что думаю об этом я, один из читателей! Есть ведь и авторская точка зрения, и точки зрения других читателей! Может, и я неправ.

 

Но знаете, что меня больше всего зацепило…

 

Дело в том, что в описываемом эксперименте по заброске человека в прошлое Михаил был уже вторым. До него в то же время отправился предшественник.

 

И вот тот Предшественник, выведенный в книге как «боярин Журавль», завёл в своей вотчине порядки сродни средневековому фашизму. Он установил диктатуру с жестоким карательным аппаратом, организовал винокуренный завод… Боярин Журавль был озлоблен на весь белый свет, и мстил этому белому свету за своё положение.

 

Насколько же они оказались разными – эти два «засланца»! Они ведь оба изначально знали, что никогда не смогут вернуться назад, в СВОЁ время. Мишка эту данность принял, и начал устраивать свою жизнь соответствующе.  Правда, зная историю, стремился подкорректировать будущее Руси, дабы страна оказалась более готовой к нашествию Батыя. Кроме того, он имеет в виду, что должен подготовить клады-посылки для своих далёких потомков, которые в результате распада Советского Союза в конце ХХ века не смогут продолжить исследования в области путешествий во времени. То есть Мишка ставит цель вмешаться в ход истории, чтобы биография его Родины пошла по другому, более благоприятному пути развития.

 

А Журавль в это время, напротив, осознав, что ОТСЮДА нет выхода, озлился на всё человечество и пустился во все тяжкие в разгуле, в пьянстве и разврате.

 

Друг мой читатель! А посмотри-ка себе в душу! Как бы ты поступил в подобном случае?.. Право, сравнивая поведение этих двух героев, я не могу поручиться за себя, что стал бы последовательно-правильным, подобно Мишке. Ведь они оба знали, что оказались в эпохе, когда Русь продолжает дробиться, что княжества ослабевают, что впереди батыево нашествие и упадок протяжённостью в два с половиной века…

 

Это ж только представить себе! Я, человек из эпохи электричества, телевидения и интернета, эпохи автомобилей и самолётов… Да что там перечислять все блага нынешней цивилизации!.. И вдруг оказаться во времени, где ничего от этой цивилизации нет и в помине!.. Причём, это не вылазка в дикую природу, когда знаешь, что со временем вернёшься в привычный мир; и даже не необитаемый остров, на который попал потерпевший кораблекрушение, знающий, что где-то есть всё тот же современный мир, в который у тебя есть все шансы вернуться!.. Но каково осознавать, что ты попал в дикое Средневековье навсегда, и нет у тебя даже гипотетического шанса на возвращение!..

 

Ну как тут не понять «боярина Журавля», который временами впадает в дикие запои, требуя молодых девушек для утех. Да кого угодно тоска возьмёт от безысходности!..

 

А вот ведь, оказывается, не каждого!

 

Главный герой книги, Мищка, ещё совсем мальчишка. Но он поражает всех своими познаниями, умением просчитывать ситуацию… Он отговаривался, что, мол, много читает книг, которые имелись у его духовного наставника – сельского   священника. Конечно, такое объяснение вызывало недоверие, однако окружающим приходилось принимать его – другого-то объяснения подобному феномену не существовало!

 

И вот во время одного боя стрела смертельно ранила сельского священника. И тот, будучи уже на смертном одре, спрашивает у Мишки: откройся – кто ты?.. И Мишка открылся: так, мол, и так, из будущего я!.. Реакция, которая последовала, оказалась совсем не той, что ожидал наш герой. Значит, будущее предопределено, значит, у человека нет свободы выбора, и следовательно он не несёт ответственности за неправедные поступки!.. Это стало сильнейшим ударом по представлениям немощного телом, но могучего духом старца.  Да, парнишка нашёл слова, как развеять последствия этого удара, как сделать последние минуты наставника светлыми и проникнутыми надеждой. И всё же, всё же… На всё оставшееся время Мишка извлёк для себя урок из данного происшествия.

 

Да не счесть, сколько уроков извлекал Мишка для себя на протяжении повествования, сколько усваивал постоянно!.. Учился, учился, чтобы впредь не совершать необдуманного!

 

А как он переживал, как вокруг погибали его подчинённые. В подчинении ведь у него были мальчишки – совсем ещё мальцы!.. Погибали в том числе и по его, мишкиному, недогляду, по его, мишкиным, ошибкам!.. А как за душу беруще описана гибель парня, который прикрыл Мишку собой – а сам Мишка не сразу и вспомнил того парня!

 

Нет, пересказать эту книгу просто немыслимо!

 

Просто запомни, читатель: Евгений Красницкий, эпопея «Бешеный Лис»: роман «Отрок» и её неоконченное продолжение «Сотник».

 

И повторюсь. Не знаю, кто там, наверху, распоряжается, сколько прожить на Земле Писателю. Но в данном случае явно этот вершитель наших судеб что-то недоглядел – рано, безжалостно рано покинул нас этот Автор!

 

К слову, его вдова и ещё кто-то пишут продолжение «Сотника». Быть может, это будет шедевр, но мне читать его не хочется. Потому что ДРУГИЕ авторы не могут завершить ЭТУ  книгу. Другие могут написать другое – хуже или лучше, тут уж как талант даден, но только финал каждой недописанной книги писатель уносит с собой. В Вечность.

 

Хотел уж и поставить на том точку. Но тут вдруг вспомнил стихотворение «Немецкая тетрадь», которое написала дагестанская поэтесса Юлия Зачёсова. Оно обращено к поэту, убитому на поле боя, в тетради которого отсутствовали последние страницы.

 

 

 

Как срок настанет мне с землёй проститься, –

 

С ним встретимся – в раю или в аду, –

 

Спрошу, что там, на порванных страницах.

 

 

 

Поэтический образ, конечно, хорош. Однако мы-то знаем, что окончания «Сотника» в его авторском исполнении мы не узнаем никогда.

 

К превеликому моему сожалению.

 

 

 

Николай СТАРОДЫМОВ

 

 

 

***

 

ВЕЛИКИЙ КОБЗАРЬ В ОРЕНБУРГСКОЙ ССЫЛКЕ

 

 

 

 

 

Сказать о том, что украинская культура издавна славится своими талантами – значит сказать банальность. Философ Григорий Сковорода, драматург Семен Гулак-Артемовский, композитор Николай Лысенко, писатель Иван Котляревский, поэтесса Леся Украинка… Этот список можно продолжать и продолжать.

 

Однако самый известный среди выдающихся деятелей культуры Украины – Тарас Григорьевич Шевченко. Это вполне закономерно: во-первых, талантов ему было отпущено немало, а во-вторых, судьба Тараса Григорьевича изобилует такими поворотами…

 

О жизни и творчестве Шевченко написано немало. Причем, нередко это делается довольно однобоко: мол, русский царизм погубил великий украинский талант. Так ли это? Однозначно и не ответишь. В самом деле, мало ли талантов не смогли реализоваться в должной мере в те времена? И все ли реализуются сегодня?..

 

Но вернемся к Шевченко. Хочется привести несколько малоизвестных эпизодов из жизни Великого Кобзаря.

 

Известно, что в 1845 году на Украине возникло Кирилло-Мефодиевское общество, ставившее перед собой целью добиваться украинской национально-культурной автономии. Одним из руководителей общества стал выдающийся деятель культуры Николай Костомаров. Вошел в организацию и Тарас Шевченко, незадолго до этого освобожденный от крепостной зависимости.

 

Напомним, что в тот период по всей Европе наблюдается консолидация антимонархических сил, стремительно нарастает явление, которое официально именуется национальным самосознанием. Апофеозом этих процессов стала волна революций, потрясшая Старый свет в 1848 году. В ряде мест Российской империи также образовывались кружки и общества, ставившие перед собой цели, направленные на изменение существующего строя – хотя, понятно, степень «революционности» у них была различной. К этому времени среди оппозиции четко сформировалось два основных направления – западники и славянофилы.

 

Ответом государства стало «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», подписанное Николаем I в 1845 году. Впрочем, со своими политическими оппонентами царизм боролся и раньше. Так,  силами Третьего отделения были разгромлены революционные кружки Сунгурова, братьев Критских, а также Герцена и Огарева. Наиболее решительно были настроены члены кружка, организованного чиновником Министерства иностранных дел Михаилом Буташевичем-Петрашевским и в который входил Федор Достоевский, которые обсуждали даже вероятность вооруженного выступления. Соответственно, и репрессиям они подверглись на полную катушку – 21 человек был приговорен к расстрелу, который, впрочем, заменили на ссылку и каторгу.

 

Так что ничего удивительного нет, что Кирилло-Мефодиевское общество, несмотря на свои умеренные воззрения, также оказалось вне закона. Его активисты подверглись различной степени наказаниям. Тараса Шевченко «забрили» в солдаты и направили в далекий Оренбург.

 

Тарас Григорьевич очень тяжело переживал свое новое положение. Особенно его угнетало то, что ему «высочайше» было запрещено писать и рисовать. Это ему-то, поэту, писателю и художнику от Бога, прозябать без любимого дела на самом краю империи, на границе Европы и Азии!

 

Между тем к тому времени в Оренбурге собралось какое-то количество людей, которых можно вполне считать гордостью России. Скажем, энциклопедически образованный полиглот Ян Виткевич, который был сослан сюда после разгрома Польского восстания 1830-31 годов – впоследствии выдающийся российский разведчик. Здесь отбывал ссылку петрашевец поэт Алексей Плещеев. Советником при губернаторе служил Владимир Даль. Проездом здесь останавливались знаменитый путешественник Александр Гумбольдт, один из «отцов» Козьмы Пруткова поэт Жемчужников, Александр Пушкин собирал материалы для своей «Истории Пугачевского бунта»… Военным губернатором Оренбурга в те годы служил Владимир Обручев, до него – Василий Перовский. Василий Алексеевич Перовский был человеком очень противоречивым, то жестоким до крайности, до столь же наивным… Как бы то ни было, именно в его бытность на посту губернатора в Оренбургском обществе сформировалось достаточно либеральное отношение к «политическим». Того же Яна Виткевича Перовский произвел в свои адъютанты, несколько раз отправлял с серьезными заданиями в Бухару, благодаря чему ссыльный был «высочайше» прощен. Петрашевца Плещеева губернатор своей властью включил в состав отряда, направленного на штурм Ак-Мечети (ныне г. Кзыл-Орда), после чего произвел его в прапорщики, направил на службу в Оренбургскую пограничную комиссию; в результате за него – за офицера, а не за ссыльного – местный богатый солепромышленник не постеснялся выдать свою дочь…

 

Вот в эту относительно демократичную среду и попал ссыльный Шевченко.

 

Узнав о прибытии знаменитого земляка, служащий пограничной комиссии Ф. Лазаревский (судя по всему, речь идет о родном брате украинского писателя-историка и публициста А. Лазаревского) отправился к чиновнику по особым поручениям при военном губернаторе полковнику Е. Матвееву с просьбой максимально облегчить судьбу опального поэта. Наверное, он знал, к кому обращаться – Матвеев и в самом деле делал все от него зависящее, чтобы помочь Тарасу Григорьевичу. Сам же Лазаревский отправился в казарму и пригласил Шевченко к себе в гости. Упавший духом, удрученный поэт поначалу не поверил, что царский чиновник относится к нему с искренним уважением и сочувствием. Однако вскоре убедился, что в Оренбурге (а потом в Орске, куда он был переведен), проживает немало почитателей его таланта, которые всячески помогали Тарасу Григорьевичу. В результате опальный поэт стал жить не в общей казарме, а в доме, известном как «дом полковника Тимашева», который ныне располагается на ул. Советской, рядом с кинотеатром «Октябрь»… Показательный пример. Шевченко решился обратиться к местному шефу жандармов с просьбой разрешить ему писать и рисовать. Глава правоохранительного ведомства на это прошение… не ответил. В самом деле – не мог же он отменить «высочайшее» распоряжение. Друзья и подсказали Тарасу Григорьевичу: никто тебя здесь преследовать не будет – пиши и рисуй! Так он и поступил. И хотя о таком вопиющем нарушении было известно, гонений никаких не последовало.

 

Наверное, самыми лучшими среди долгих лет ссылки были 5 месяцев, которые Шевченко служил под началом лейтенанта Алексея Бутакова. Потомственный морской офицер, совершивший кругосветное плавание, Алексей Иванович Бутаков был рекомендован знаменитым Фаддеем Беллинсгаузеном для съемки и описи берегов Аральского моря. Постройка предназначенной для этой цели двухпушечной шхуны «Константин» осуществлялась в Оренбурге. Ее доставили на Сыр-Дарью, откуда 30 июня 1848 года корабль вышел в море. В состав команды из 27 человек вошел и Шевченко, которому разрешили на время плавания ходить в гражданской одежде. Ему поручили заниматься любимым делом, рисованием – Тарас Григорьевич должен был делать зарисовки берегов Аральского моря.

 

Эта экспедиция оказалась стартовой в карьере Бутакова. Результатом съемок стало издание карты Аральского моря, что принесло Алексею Ивановичу международную известность и славу. Именно он стал основателем Аральской флотилии, со временем дослужившись до чина контр-адмирала, будучи членом Совета Российского Географического общества, по ходатайству Гумбольдта избранный почетным членом Берлинского географического общества, награжденный за исследование Аральского моря медалью Лондонского географического общества. Так вот, по итогам экспедиции Бутаков высоко оценил вклад в ее успех Тараса Григорьевича и ходатайствовал о смягчении его участи. Алексей Иванович представил военному губернатору Обручеву альбом с рисунками Шевченко. Владимир Афанасьевич Обручев ходатайствовал о производстве ссыльного солдата в унтер-офицеры и заказал ему написать портрет его жены.

 

Казалось бы, в судьбе Шевченко наметился просвет. Однако словно злой рок преследовал поэта. Тарас Григорьевич был честным и порядочным человеком, а потому, как это нередко бывает, плохо разбирался в людях и не предвидел последствий своих поступков. Узнав о том, что у одного из его приятелей жена завела себе любовника, сделал так, чтобы обманутый муж об этом узнал. Трудно сказать, насколько помог он своему приятелю, а вот себе навредил. Донос на него поступил от незадачливого любовника одновременно Обручеву и в жандармерию. Губернатор попытался проигнорировать донос, однако помочь Тарасу Григорьевичу не смог. В результате об унтер-офицерстве пришлось забыть, поэта перевели в отдаленное Ново-Петровское укрепление, Обручев и Бутаков получили «высочайшие» выговоры. Ну а самая большая беда состоит в том, что альбом с рисунками Шевченко пропал.

 

О дальнейшей судьбе написано много. Благодаря усилиям русской интеллигенции Тарас Григорьевич был освобожден от «солдатчины». В его судьбе, в частности, активное участие принимал, в частности, замечательный художник и скульптор Федор Толстой (не путать с Федором Толстым по прозвищу «Американец»).

 

Потом были Петербург, Украина… И могила на высоченном холме под Каневом. Впрочем, об этом известно куда больше, чем о той помощи, которую оказали Тарасу Григорьевичу Шевченко простые русские офицеры в период его пребывания в Оренбурге.

 

 

 

Николай СТАРОДЫМОВ

 

 

 

 

 

***

 

НЕСКОЛЬКО СЛОВ К ЧИТАТЕЛЮ

 

Вот уж не думал, что придется когда-нибудь писать предисловие к посмертному изданию произведений Евгения Шатько. Меня всегда поражал в нем спокойный запас сил, который с годами не только не уменьшался, но, казалось, увеличивался. Соответственно строился и график его творчества. Большинство прозаиков к пятидесяти годам успевает в главном высказать себя и в лучшем случае выходит на плоскость, пусть и не высоко расположенную. А Шатько шел к своим вершинам медленно, осторожно, с некоторой даже оглядкой — зато писал все лучше и лучше, глубже и глубже, и именно в последние годы появились самые сильные его вещи, вплоть до посмертно вышедшего пронзительного, печального, редкостно талантливого рассказа «В пламени твоем». Можно только догадываться, сколько ненаписанных страниц великолепной прозы ушло в землю вместе с этим незаурядным писателем.

 

Не случись несколько лет назад беды, размышлял бы сейчас, что за книжка получилась. Теперь приходится размышлять об ином — что за писатель и человек Евгений Шатько, каким встает он из этой книги?

 

Человек он был не просто хороший — очень хороший: мягкий, покладистый, с удивительным чувством юмора. Он — крайне редкое свойство — любил быть объектом шуток: не припомню другого литератора, который в подобных случаях так заразительно, с наслаждением, смеялся бы. Мы дружили много лет. Множество раз мы вместе ездили по стране, ни разу при этом не повздорив — заслуга тут была точно не моя...

 

И в литературном процессе Шатько был деликатен предельно: опять-таки, пожалуй, не вспомню писателя, до такой степени лишенного клыков и локтей — за себя не боролся.

 

Но в главном своем деле был тверд — не конъюнктурил, не подлаживался, не славил очередного вождя и его безгрешных соратников, никогда не отступал от принципов, которые диктовали ему порядочность и талант.

 

Для разного рода читателей существуют как бы два Шатько. Первый — серьезный, вдумчивый прозаик, лиричный, мягкий, с хорошим именем, но без шумного успеха — довольно регулярно печатался, охотно читался, но критические шпаги из-за его книг не ломались. Второй — популярный юморист, начавший поздно, но на редкость удачно, сразу ставший известным, читаемый с эстрад, звучащий по радио, увенчанный международной литературной премией. Очень талантливый и уже знаменитый Михаил Задорнов как-то сказал мне радостно и гордо, что он — ученик Шатько.

 

Как же сочетались в одном человеке два столь разных литератора?

 

В книге, которую вы читаете, нашлось место и для серьезной прозы, и для юмора. Но когда читаешь подряд то и другое, становится ясно, что Евгений Шатько писатель был очень цельный, душу и руку между жанрами не делил: в самых печальных его рассказах много юмора, да и юмор порой печален. Четкого водораздела нет, герои в главном родственны, психологически достоверны, люди как люди — только иногда попадают в драматические ситуации, а иногда в смешные. Школа видна сразу: и у Чехова нелегко уловить момент, когда от веселого чтения становится грустно.

 

В однотомнике целая галерея характеров. У Шатько почти не было монорассказов, где и действие, и фон прилаживаются к основному герою. Куда чаще выходило по-иному: герой-рассказчик скромно уходил в тень и, не стремясь выявить себя, становился как бы глазами и ушами читателя, помогал увидеть, услышать и понять прочих персонажей. Кстати, черта, в высшей степени свойственная писателю и в жизни: слушать он любил больше, чем говорить, смотреть больше, чем показывать. Пожалуй, можно сказать, что в прозе Шатько главными оказываются как раз второстепенные герои. Его рассказы и повести населены густо, причем «выходных» ролей почти нет: все персонажи автору интересны, все художественно уважаемы и, раз уж появились, приглашаются на достаточно почетное место в произведении.

 

Почти все, вошедшее в эту книгу, я читал и раньше, по мере написания, чаще в рукописях. Теперь, перечитав подряд, заметил одну интересную закономерность: люди плохие удавались писателю куда хуже, чем хорошие. То есть и плохих изображал он точно, красочно, с обычной своей пластичностью, но получались они вроде иностранцев: все слова слышны, все поступки видны, а вот глубинные мотивы поведения порой загадочны — поступают плохо, потому что плохие. Может, в том дело, что влезть в шкуру таких персонажей писателю было трудновато, не хватало темного в собственной натуре.

 

Зато с каким проникновением и пониманием писал Шатько иных героев — мягких, совестливых, к любому человеку, вплоть до случайного попутчика, готовых отнестись с сочувствием и состраданием. Причем герои эти кто угодно, только не ангелы, — автор их любил, но не приукрашивал. И непутевы, и от «вредных привычек» не застрахованы, и плоть от них требует своего и получает свое, и смешны порой до нелепости... Нет, не приукрашивал их писатель — но любил. И, даже смешные до нелепости, они зато и добры до нелепости. Везет им в жизни нечасто — тем не менее живут, радуются невеликим своим победам, страдают от любви, мучаются, грешат, обижаются друг на друга и прощают друг друга. Для ярлыков не годны — ни положительны, ни отрицательны. Но какие же хорошие люди!

 

Вот стоят они перед глазами, сплошь разные, схожие только, пожалуй, трудолюбием и человечностью: Автономовна из великолепного рассказа «Лесничиха», Васька и Таня из «Гармошки», Гришка Храбров, Татьяна Петровна и Фаргад из «Золотой форели», шестиклассник Антошка из «Цикады», Катерина из «Шалой», Алексей Акимович из печального и трогательного рассказа «Слети к нам, тихий вечер...» — пенсионер, на семьдесят восьмом году жизни вдруг начавший писать наивные, высокопарные, беспомощные стихи, среди которых вдруг иногда вспыхивали странные, яркие строчки, вроде этой, про Лермонтова: «Он умер потому, что был Поэт...».

 

Говорят, у хороших писателей свой язык, своя манера. Все так. Но прежде всего— свой мир! А у Шатько он был — свой мир, населенный своим народом. Когда рассказы печатались по отдельности, казалось, чего-то им не хватает: резкости, определенности, жесткости авторской позиции. А теперь, когда читаешь их подряд, видится иное: мягкость, свобода композиции, уважительное внимание к странностям жизни, описать которые важней, чем оценить, как раз и со­ставляли то главное, чем отличался Шатько от других прозаиков своего поколения. Именно здесь, в пределах собственного мира, писатель полностью творчески раскрепощался, и тогда получались такие, например, вещи, как маленькая повесть «История короткой любви» — на мой взгляд, один из шедевров современной русской прозы.

 

Из множества литературоведческих работ известно, что сатира не должна быть доброй, ее дело — клеймить и жечь. Но общие правила — для средних литераторов. Шатько очень яркий сатирик, но его сатира добра — что делать, по каленому железу специалистом не был. Отрицательных своих персонажей почти никогда не высмеивал — скорей, добродушно подшучивал над нашими доставалами и алкашами, нескладехами и неумехами, над въедливыми редакторами и сытыми диссертантами, городскими искателями ржаного ломтя.

 

Теперь вот думаю: а ведь они в большинстве своем и вправду заслуживают не ярости, а жалости. Ну о чем мечтают наши доставалы и блатмейстеры? Добыть диван или палку сухой колбасы, причем не украсть ведь — за свою цену. А «застойный» редактор — чего он давил автора? Его давили — вот и он давил...

 

Может, поэтому так любили рассказы Шатько самые разные читатели. Увы, эта любовь не помогла писателю в роковой момент, можно сказать, что и пал он жертвой своих героев. В далекой поездке свалился в тяжелом гриппе, а местные врачи заподозрили прободение язвы. Операцию сделали, прободения не нашли, а сердце не выдержало...

 

У Шатько есть тонкий рассказ с показательным названием — «Что ж вы мимо едете?». О том, как живут в лесу, в стороне от жилья и дорог, два старика — Макар и Дуня. Дуня болеет, лежит на печи, почти не вставая, а лечить ее, кроме Макара, некому («Фельдшер вторую неделю грозится приехать и отвезти. А я так полагаю, отлежится она сама собой. Я при ей... Сейчас ей отвар подам и порошок... Аспирин или резерпин, шут его разберет. В прошлом месяце охотники были, оставили. Лекарство из аптеки, импортный товар!»). Починок, где обитают старики, словно выпал из жизни, из времени — и сын их, шофер, которому самому все некогда, тем не менее уговаривает рассказчика заехать к старикам («Всем некогда заехать в места, которые поглухее, ровно нелюди там живут!»), а услышав вполне мотивированный отказ, тоскливо укоряет: «Что ж вы мимо едете?».

 

Герой Шатько все же не проехал мимо, засовестился неизвестно отчего, добыл лошадь и по лесу, по снегу, добрался до обиталища двух совсем чужих ему стариков... Сюжет, характерный для прозы Шатько, как он был характерен и для его жизни. Людей ненужных, «неперспективных» для писателя не существовало. Нет, он не был бойцом, способным с маху крушить зло. Но не вспомню человека, который умел бы так сопереживать. Думаю, эта способность к сопереживанию наравне с прочным художественным даром и обеспечит книгам Евгения Шатько долгую жизнь.

 

Леонид ЖУХОВИЦКИЙ

 

 

 

***

 

КО ДНЮ РОЖДЕНИЯ МИХАИЛА ПРИШВИНА

 

 

 

Анна  ГРАНАТОВА

 

литературовед, писатель, журналист

 

Литературный институт им М.Горького

 

 

 

ОТ УТРЕННЕЙ ЗВЕЗДЫ ДО ВЕЧЕРНЕЙ

 

 

 

         4 февраля в селе Хрущево Липецкой губернии, в ту пору "когда световой день подрастает, а у всякого пушного зверья начинается пора свадеб", родился выдающийся русский писатель, "поэт в прозе" Михаил Михайлович ПРИШВИН 

 

 

 

         Михаил Пришвин начинал свою жизнь неудачником. Его отец, проиграв в карты помещичье имение, и не выдержав этого удара, слег, сраженный инсультом и вскоре умер, оставив семилетнего Мишу и еще четверо его братьев и сестер сиротами, и чудовищный банковский долг вместо наследства. Потом было исключение Миши Пришвина из Елецкой  гимназии за неуспеваемость, и дерзость учителю, попытка со стороны дяди-купца по линии матери - Игнатовых, дать Мише достойное образование, "вывести в люди" как специалиста по аграрному делу. Но Пришвин -студент умудрился вступить в марксистский кружок и его вместе с товарищами арестовали. Целый год он проводит в одиночной камере Митавской тюрьмы под Ригой. Потом его высылают в Елец, и только усердие дяди, видевшего в Мише преемника его купеческого бизнеса, помогает Пришвину стать студентом университета в Лейпциге, и даже начать исследовательскую работу о "картофеле в полевой и огородной культуре". Но тут следует новый удар судьбы, -  несчастная любовь. Оказавшись в Париже на коротких каникулах, у друзей, незадолго до окончания ВУЗа, Пришвин в 1902 году  знакомится со студенткой исторического факультета Сорбонны Варварой Измалковой, дочерью крупного петербургского чиновника. Но Измалкова, после трехнедельного бурного романа решила разорвать отношения, возможно, сочтя 29 летнего сына разоренного помещика неподходящей для себя партией. Позже, в своих дневниках Пришвин запишет, что именно неразделенная и недостигнутая любовь к Измалковой и пробудила в нем писательский дар.

 

         "Синие перышки" неведомых птиц, ночевавших в поле, в которых будет угадываться образ недостижимой и прекрасной птицы счастья из философской повести-притчи бельгийского драматурга Мориса Метерлинка (1909), станут знаковыми образом и для Пришвина. Этот образ он зафиксирует в своем дневнике, еще в пору работы агрономом. Образ недостижимой, прекрасной, не переносящей жизнь в клетке, и трудноразличимой среди лживых подделок Синей птицы Счастья для Пришвина вполне естественен. Начало XX века проходит в России под знаком литературных экспериментов и символизм становится одним из ярчайших течений. Образ "Прекрасной дамы" А.Блока станет значим для М.Пришвина, они будут изредка встречаться в литературном салоне З.Гиппиус и Д.Мережковского. О "прекрасно несбыточном" в 1928г выходит роман "Бегущая по волнам" А.Грина, близкого по своим взглядам к символистам. Возможно. что и "Синяя птица" М.Метерлинка, бельгийца по гражданству и француза по стране проживания, ассоциировалась у М.Пришвина непосредственно с Парижем, гордом любви и радости, где он встретил В.П.Измалкову.

 

         Но художественно переработать сюжет о "синих перышках" Пришвин  сможет лишь спустя 36 лет, создав свою знаменитую поэму в миниатюрах "Фацелия" (первая часть "Лесной капели"). Невольно возникает вопрос, почему мы встречаем этот дневниковый эпизод, переработанный в художественный образ с таким огромным отрывом от реальной хронологии жизни? Напомним, как он звучит.

 

         Из поэмы М.Пришвина "Фацелия" 

 

"В далекое "чеховское" время мы - два агронома- люди между собой почти незнакомые ехали в тележке, в старый Волоколамский уезд по делам травосеяния. По пути нам было целое поле цветущей медоносной травы фацелии. В солнечный день среди нежной подмосковной природы это яркое поле цветов казалось чудесным явлением. Синие птицы как будто бы  из далекой страны прилетели, ночевали тут и оставили после себя это синее поле. Сколько же там мне думалось в этой синей траве, теперь гудит пчел?          Сколько я там стоял в траве вместе с синими птицами, сказать не могу. Полетав душой вместе с пчелами я обратился к агроному чтобы он тронул лошадь. Тучный человек с заветренным простонародным лицом смотрел с удивлением.

 

         - А зачем останавливались-то? 

 

         - Да вот, - Ответил я - Пчел захотелось послушать.

 

         Глянув на агронома я понял, что это до крайности практичный человек, меня верно посчитал сумасшедшим поэтом. Его молчание становилось неловким и чтобы вернуть этого тучного краснолицего мужика с действительности, я поставил ему очень серьезный практический вопрос.

 

         - По- моему, - небрежно сказал я, - без поддержки кооперации вся наша  пропаганда травосеяния, - пустая болтовня.

 

         - А была ли у вас- неожиданно спросил он, - своя Фацелия?

 

         - Как так? - Изумился я

 

         -  Ну да, - повторил он, - Была ли она у вас?

 

         Я понял о чем он, и ответил как подобает мужчине, мол, была конечно...

 

         - Куда ж делась то?

 

         Мне стало больно. Я ничего не сказал а только руками развел. мол вот- исчезла! А потом подумав сказал о полевой  фацелии.

 

         - Как будто ночевали синие птицы и оставили свои синие перья.

 

         Он помолчал, вгляделся в меня и заключил по-своему

 

         - Ну, значит она больше уже никогда не придет. От Синей птицы остались только синие перышки.

 

         Мне показалось, что он завалил плиту над моей могилой, и все навсегда кончилось, и она никогда не придет. И тут он зарыдал. И тогда для меня его широкий затылок, и его плутоватые глазки, залитые жиром и его мясистый подбородок - исчезли. И мне стало жаль человека в этих вспышках жизненной силы. Я хотел сказать ему что-то хорошее, взял вожжи в свои руки, и поехал к воде, намочил платок и освежил его. Он вытер глаза, вновь взял вожжи в свои руки и мы поехали по-прежнему".

 

 

 

         Переработка "аграрных" воспоминаний в художественный образ Фацелии для Пришвина становится возможным, когда в его жизни появится Валерия Лебедева. Закономерный вопрос,  неужто для того, чтобы у художника слова родилась поэтическая метафора Фацелии- Синей Птицы потребовался приход в жизнь М.Пришвина женщины, которая стала его второй женой? А жена предыдущая, Фрося Бадыкина, не могла ни вдохновить ни подсказать подобного образа? Я специально утрирую картину чтобы стало очевидно, что хотя написание "Фацелии"  и совпало с женитьбой М.Пришвина на Валерии Лебедевой, но простым словом "жена" тут  не обойдешься. На наш взгляд, миссия Валерии Лебедевой в жизни М.Пришвина состояла не миссии Музы- вдохновительницы (как принято говорить у критиков), и уж тем более, не в хозяйственно-бытовой миссии жены. (Здесь показательна запись М.Пришвина в дневнике от 17 февраля 1940г. "... Я посвятил все утро приборке кабинета. Входит Раз. Вас. -"Это она прибирала?" - "Нет, я сам", - "И что же тогда она у вас делает?" Я сказал, что мы вместе пишем рассказ).

 

         Именно с приходом в жизнь М.Пришвина В.Лебедевой, профессионального филолога, выпускницы Института Слова, у него меняется жанровая форма. От событийно- повествовательной формы он переходит к жанру философской миниатюры. Его последняя работа "Корабельная чаща", изданная уже после его смерти В.Лебедевой-Пришвиной  построена  на философских миниатюрах-метафорах, и "Фацелия" станет "первой ласточкой" для "обкатки" автором этого нового для себя жанра.

 

         Валерию Лебедеву у критиков принято называть "Музой" Пришвина, но это на наш взгляд не вполне правильно, если мы обратимся к семантике  образа женщина- Муза, введенного в обиход символистами, в частности посетителями кружка З.Гиппиус, которая сама себя называла Музой Д.Мережковского. Чуть ниже мы поясним нашу точку зрения. А сейчас обратим читательское внимание на то, как удивительным образом в эволюции пришвинского мировоззрения связаны "начальная" и "итоговая" точка изображения женского образа. И ключевые произведения для понимания этого Пришвин называет сам, "Жень Шень" (1932)  и "Фацелия" (1941) 

 

         Запись в дневнике Пришвина от 24 марта 1940г.

 

         "В моей жизни было две звезды, - Звезда утренняя и Звезда вечерняя, и между ними - 36 лет ожидания. Наступил 1940-й год, загадал "крест" или "приди", и она пришла, и жизнь моя стала прозрачной и ясной. "Жень - Шень" - это о Звезде утренней, теперь же должно возникнуть нечто и о Звезде вечерней...  Звезда вечерняя моя..." ъ

 

 

 

         Так, если своей "Утренней Звездой" он называет  повесть-поэму "Жень Шень" (хотя эта повесть отнюдь не юношеская, она выходит аккурат к 50 летнему юбилею писателя!), то его "Вечерней звездой" становится поэма в миниатюрах "Фацелия", созданная в трагичный предвоенный 1940 год.

 

         Говоря о "Жень Шене" как о своей "Утренней звезде"  Пришвин, конечно же, имеет ввиду несчастливую любовь к студентке Сорбонны Варваре Петровне Измалковой, он работает над своей знаменитой дальневосточной  повестью об оленях с человеческими глазами аккурат в период тридцатилетнего "юбилея" недостигнутого счастья первой любви.  Это важно - для понимания образа пугливой и прекрасной оленихи Хуа-лу, (что на Маньчжурском диалекте означает Олень-Цветок), которую критики обычно ассоциируют с образом Варвары Измалковой. На наш взгляд, прямая параллель женщина-олень (или что еще хуже женщина - цветок) неуместна. Все гораздо сложнее, поскольку в прозе Пришвина женская метафора всегда шире человеческого образа, в отличие от вполне реальных "мужских" портретов - охотников, местных жителей, напр. Мануйло из "В краю непуганых птиц", Лувен из Жень-Шеня итп. Через "женскую метафору"   Пришвин старается донести до читателя абстрактные, философские категории добра, любви, благодарности итп. И "Синяя птица- Фацелия", "от которой остались только синие перышки" это также философская и многогранная категория счастья, которую каждый человек наполняет своим индивидуальным смыслом.

 

         Исходя из этой базового эстетического подхода М.Пришвина к изображению женского образа, можно утверждать. что и прекрасная олениха Хуа-лу (Олень-Цветок) из Жень-Шеня не должна отождествляться с конкретной женщиной,  тем более Варварой Измалковой, это действительно повесть о первой любви, но о том сколь в принципе хрупка и мимолетна первая любовь, а не о том. как ушла в небытие конкретная любовь к Измалковой. Образ Хуа-Лу, просунувшей в виноградный шатер свои тонкие ножки, и искушавшая тем самым охотника, это образ очень близкого и притягательного, но недостигнутого счастья, а отнюдь не история "курортного романа" в Париже  провинциального охотника- картофелеведа с изысканной студенткой Сорбонны.

 

         Мы предлагаем взять для интерпретации пришвинских метафор синтезированное понимание женского образа: счастье- несбыточность- мимолетность- желанность- притягательность- ускользание (что роднит этот образ с символикой "несбыточного"  у другого писателя, охотника и спеца по приручению ястребов, пришвинского современника - А.Грина в его Фрези Грант из "Бегущей по волнам"). Именно в таком понимании мы находим прямую текстовую перекличку "Жень-Шеня" с "Фацелией".

 

          Сравним два эпизода, в которых рефреном звучит одна и та же фраза, повторенная автором почти дословно.

 

         Из поэмы Пришвина "Фацелия"  миниатюра "Тяга".

 

         "Все было прекрасно в этой тяге. Но вальдшнеп не прилетел. Я погрузился в воспоминания - сейчас вот  вальдшнеп не прилетел, а в далеком прошлом она не пришла. Она любила меня, но ей казалось этого недостаточно, и она не пришла. И так я ушел с этой тяги своей, и больше не встречал ее никогда.

 

         А сейчас такой чудесный вечер, и птицы поют и все есть, но вальдшнеп не прилетел. Столкнулись две струйки в ручье, и послышался всплеск и больше ничего.

 

         И я думаю теперь что счастье вовсе не зависит от того, пришла она или нет- счастье зависит лишь от любви, была она или не была . Сама по себе любовь есть счастье. И любовь эту нельзя оторвать от творческого таланта.

 

         Так я думал, пока не стемнело, и вдруг я понял,  что больше вальдшнеп не прилетит.  И тогда резка боль пронзила меня и я прошептал про себя

 

         - Охотник -  охотник отчего ты ее тогда не удержал"

 

 

 

         Сравним этот эпизод с финальной сценой в Жень- Шене.

 

"Каждый год туманной весной, когда олени сбрасывают свои старые костяные отмершие рога, у меня тоже происходит какое-то обновление. Несколько дней я не могу работать ни в лаборатории, ни в библиотеке, и в своей семье не нахожу  ни отдыха ни успокоения. Какая- то слепая сила с острой болью и тоской гонит меня вон из дома, и я брожу в лесу, и в горах, и непременно попадаю в конце концов на скалу из бесчисленных трещин которой как из слезниц вытекает влага и сбирается крупные каплями, и кажется что скала эта вечно плачет.

 

И тогда я вспоминаю прошлое, и делаю сам совершенно таким же, каким  был в молодости. Перед глазами моими в виноградный шатер олениха Хуа- лу просунет копытца. Является все прошлое со всей его болью, и тогда как будто совсем ничего и не нажил, я говорю вслух

 

- Охотник, охотник! Зачем ты тогда не схватил ее за копытца?"

 

 

 

         Как мы видим, и в первом и во втором случае идет перекличка образа несбыточности, неуловимости, но в Жень-Шене это финал, а в Фацелии -напротив, начало поэмы. Иными словами мы видим логическую связку, между эпизодами, написанными с десятилетним  интервалом между собой, но еще не знаем всей эволюции "любовной темы" у Пришвина, ее следует искать даже не на последних строчках "Фацелии", а скорее в "Корабельной чаще", последней значительной пришвинской работе.

 

         Итак, в улетевшем вальдшнепе и в убежавшей оленихе мы видим - образ ускользающей любви, мечты, счастья. И в этом образе заложено важное смысловое противоречие: обладание (в тч прекрасной женщиной) препятствует полету поэтической фантазии. Для поэтического вдохновения женский образ должен быть недосягаемым, несуществующим в реальности (как Фрези Грант у Грина и Беатриче у Данте), мистифицированным (как Прекрасная Дама у А.Блока). Еще до того, как символисты оказали на Пришвина свое влияние, он сам пришел к идеализации женщины, и недаром он  приводит в "Корабельной чаще" пример с Дульсинеей Дон Кихота.

 

         Итак, "стартовая" точка в писательском мировоззрении: женщина для писателя объект, но не субъект творчества.  Об этом Пришвин. оглядываясь назад, говорит в "Корабельной чаще" в миниатюре "Мартин Иден".  

 

         "Жизненные мысли, в которых растет человек, обращаются, как кометы: придут, почешутся, и опять уйдут дозревать. Вчера в разговоре "почесалась" постоянная моя тема о женщине, сознающей, что поэты любят не ее, а свою мечту.

 

         Прочитал у Д.Лондона «Мартин Иден». Был вовлечен в чтение, вспоминал и сравнивал свой роман с В. П. Измалковой. Меня волновала большая  любовь Мартина к Рут, совершенно похожая на мою любовь как стимул поэзии.

 

         Мне бы надо написать тоже личный роман в этом духе. Я увидел себя, как в зеркале, как я тогда в Париже тоже влюбился в призрак и потом, стремясь достигнуть этот призрак, стал прокладывать к нему себе путь.

 

         Самое интересное в этом романе было то, что даже в момент разгара моей безумной страсти я сознавал, что простое обладание женщиной, брак и т.п. невозможен, и это не удовлетворяет меня, что эта женщина — только повод к моему полету.

 

         И только теперь, наконец, я стал видеть себя самого, как необразованного парня вроде Мартина с нераскрытым и самобытным талантом в душе.

 

         Я очень хорошо помню, что стремление напечататься исходило из стремления «выйти в люди», сделаться «как все нормальные и успешные». И недаром потом я, когда вышел в писатели, свою первую повесть послал «призраку» в Лондон. Теперь же я так ясно вижу свое писательство, как лучи народной наивной души - моей матери."

 

 

 

         Итак, свое писательское дело Пришвин начинал как социализацию,  как выход из провинциальной среды несчастного разоренного помещика, в общество "нормальных" и "успешных" людей.

 

 

 

         "Когда я открыл в себе способность писать, я так обрадовался этому, что потом долго был убежден, будто нашел для каждого несчастного одинокого человека выход в люди, в свет. Это открытие и легло в основу жизнеутверждения, которому посвящены все мои сочинения".

 

 

 

         Но Пришвин и не подозревает, что само-по-себе пребывание среди "успешных горожан" и даже в роли популярного писателя, не защитит его от чувства одиночества и непонимания. Благодаря упорному  писательскому труду и своему дебюту "В краю непуганых птиц" (1907) молодой Пришвин  обрастет кругом новых и престижных знакомств, (включая символистов, А.Блока, Д.Мережковского, А.Ремизова) но не найдет среди этой городской интеллектуальной элиты по-настоящему близких себе друзей. Идея же соцреализма и пропаганды индустриального строительства в прозе Пришвину органически чужда. На каком-то этапе он, правда, поддавшись влиянию времени едва не начинает писать роман про нефть, и даже покупает билет в Баку. Но Пришвина во-время отговаривает от "производственного романа о нефти" редактор "Нового мира" И.Скворцов-Степанов: "вы убьете себя на этом невозможно сложном деле. Пусть за солнечную нефть молодые берутся. Сдавайте билеты и растрогайте договор...". Пришвин, вскоре севший писать "Кащееву цепь" после этого разговора, понял, что редактор был прав.

 

         Однако, "проза про зайцев и птиц" многим среди "пролетарских писателей" выглядит несовременной. Доходит дело до того, что М.Пришвину отключают электричество, и он в дневнике фиксирует: "Натравили газетчиков... Писал Жень-Шень при керосиновой коптилки. Мне, писателю отключили электричество! А у соседа, запойного пьяницы, оно горело!" М.Пришвина от нападок защищает М.Горький, и даже помогает ему издать собрание сочинений. Но Пришвин все равно будет продолжать себя чувствовать "гадким утенком", так и не нашедшим свою лебединую стаю. Напомним, эпиграфом к "Корабельной Чаще" автором выбраны строки "Весь мой путь- из одиночества в люди".

 

         Однако, после того как М.Пришвин завоевывает определенную  социальную ступеньку, творчество остается для него необходимым, как реализация потребности в любви. "Люблю - значит пишу", говорит он в "Корабельной чаще".  Образ нереализованного потенциала любви к женщине  в творчестве Пришвина подметит даже А.Солженицын.

 

         А.И.Солженицын писал своей жене Н.А.Решетниковой из Марфинской "шаражки" 23 октября 1948 года,- "Прочти "Фацелию" Пришвина! Это поэма в прозе ... огромный мастер. В этой "Фацелии" очень красиво проведена мысль о том что как автор, поэма автобиографичная,  - самое красивое и ценное в своей жизни только потому и сделал, что был несчастлив в любви (...) Прочти обязательно! ( жур."Человек", 1990, № 2, с. 151)

 

         Эстетической доминантой всей жизни  Пришвин провозглашает идею "мир спасет не красота, как у Достоевского, а доброта". Идеалом добра и, одновременно, красоты для Пришвина и становится природа.

         Миниатюра "Кредо".  (из "Корабельной чащи")

 

 

         Почему я все пишу о животных, о цветах, о лесах, о природе? Многие говорят, что я ограничиваю свой талант, выключая свое внимание к самому человеку.

 

         А пишу я о природе потому, что хочу о хорошем писать, о душах живых, а не мертвых. Но, видимо, талант мой невелик, потому что если о живых людях напишу хорошо, то говорят: «Неправдоподобно!» Не верят, что есть такое добро среди людей.

 

         Если же станешь писать о мертвых человеческих душах, как Гоголь, то хотя и признают реалистом, но это признание не дает отрады.

 

         И вот мое открытие: когда свое же человеческое, столь мне знакомое, столь мне привычное добро найдешь у животных, верят все, все хвалят и благодарят, радуются.

 

         И так я нашел себе любимое дело: искать и открывать в природе прекрасные стороны души человеческой."

 

 

 

         Это кредо для Пришвина сохранит актуальность на протяжении всего его творчества. А вот женская тема (это точнее, чем "женский образ",  подразумевающий прототип) будет играть у него совершенно разными гранями любви, счастья, благодарности, радости и в этой многогранности претерпевать изменения.

 

         В прозе Пришвин работает  по возвышенным канонам поэтики.

 

         "Будучи по природе своей живописцем, а еще точнее, музыкантом, но не владея ни кистью, ни нотами, я вынужден был прибегнуть к силе иного искусства - Слова. А что делать-то? А быть может, и все художники так работают, обращаясь к чужому искусству, пользуясь их родственной силой..."   

 

 

 

         Реальная женщина, "из жизни" для Пришвина на этапе развития его творчества до сер.30-х, т.е. "Жень Шеня". - близка к представлениям символистов, она - стимул для творчества, вдохновения, и ее роль в жизни писателя объектна, но не субъектна. В дневниках Пришвин даже сравнивает художника слова с самцом певчей птицы, который будет петь даже не видя перед собой реальной самки. Именно поэтому подобной женщине не находится места для со-творчества. Это близко к представлениям символистов. Творит - поэт, а прекрасная Муза его лишь вдохновляет. и обладать этой бестелесной Музой, как и метафизической Синей Птицей нельзя, как нельзя достигнуть вечно ускользающего  и вечно манящего горизонта.

 

         Это хорошо проиллюстрировано  в следующем эпизоде Жень - Шеня.

 

         "Между тем, Хуа-Лу, сделав несколько шагов к моему шатру, вдруг поднялась на задние ноги, а передние положила высоко надо мной и через виноградные сплетения просунулись ко мне маленькие изящные копытца. Мне было слышно, как она отрывала виноградные листы- любимое кушание пятнистых оленей - довольно приятное и на наш человеческий вкус.

 

         Как охотника меня соблазняло приподняться и тихонечко схватить за копытца оленя! Да, я сильный человек и чувствую, что возьмись я крепко обеими руками чуть повыше копытцев  -  поборол бы ее, и сумел бы связать поясным ремешком. Всякий охотник поймет мое почти неудержимое желание схватить зверя и сделать своим. Но во мне был и другой человек, которому, напротив, не надо хватать, а если приходит прекрасное мгновение  то хочется это мгновение сохранить нетронутым и запечатлеть в себе навсегда.

 

         Во мне боролись два человека. Один говорил, "Упустишь мгновенье - и никогда оно к тебе не возвратиться, и ты вечно будешь о нем тосковать! Скорей же, хватай и держи! И у тебя будет самка Хуа-лу! - самого красивого в мире животного!" "Другой же голос мне говорил, -  Сиди смирно! Прекрасное мгновение можно сохранить, только не прикасаясь к нему руками! "  Так я боролся с собой и не дышал. Но чего мне стоила эта борьба! Удерживаясь, я стал мелко дрожать, как собака в стойке и, возможно, это дрожание перешло в нее как тревога и Хуа- лу тихонечко вынула из виноградных сплетений копытца стала на все свои  тонкие ноги, поглядела с особенным вниманием в темноту кущи, повернулась и пошла. Вдруг - остановилась, оглянулась и довольно долго смотрела мне прямо в глаза, а потом скрылась в кустах таволожки".

 

 

 

         О прекрасной Оленихе с женскими глазами Пришвин говорит как о предмете обладания, собственности, - охотничьем трофее.  Понятие "любовь" для него смещено в объектную сферу (собственность). В этом случае невозможно говорить об эмоциональной близости - но именно отсутствие близкого друга, душевной связи у Пришвина звучит как величайшая  личная трагедия, ведущая к непереносимому  и болезненному чувству одиночества.

 

         В сюжете Жень Шеня рассказчик пытается приручить олениху Хуа-Лу игрой на дудочке, кормежкой бобов. Однако в ритуале приручения, одомашнивания дикой природы никакой эмоциональной связи между рассказчиком и прекрасной Оленихой не возникает. Словами рассказчика Пришвин даже с горькой иронией уточняет, что Хуа-лу приходила к нему лишь из корыстных побуждений - чтобы цинично поесть бобов из корыта, и ей не было никакого дела до его мелодичной дудочки, а ласку и восхищение она воспринимала как угрозу. Именно поэтому при первом же испуге Хуа- лу убегает в лес, уводя за собой весь олений табун.

 

         Если переносить эту метафору на "женскую тему", то можно отметить, что  и здесь угадывается  отсутствие душевной связи с "миром женщин". Причем это справедливо и для его ближайшего окружения. И не случайно в своих дневниках писатель говорит, что имея жену Фросю и троих детей (родные Лев и Петр и приемный Яков), он жил полу-монахом. 

 

 

 

         А в Жень- Шене об этом еще красноречивее говорят строки:

 

" Я не хотел бы говорить, но если уж говорить, то говорить до конца. Пришла ко мне не та женщина.

 

Сила Корня Жизни такова, что я нашел и другую женщину, чтоб полюбить ее. Итак, вот у меня есть заманчивое дело. У меня есть жена и милые дети. Если смотреть на людей и как они живут, то я могу себя назвать одним из самых счастливейших  людей на земле. Но опять, повторяю, говорить  - так говорить до конца!

 

         Есть одна мелочь в моей жизни. Иногда мне кажется, что это такой же исходный момент жизнетворчества, как смена рогов у оленя. Каждый год туманной весной, когда олени сбрасывают свои старые костяные отмершие рога, у меня тоже происходит какое-то обновление. Несколько дней я не могу работать ни в лаборатории, ни в библиотеке, и в своей семье не нахожу  ни отдыха ни успокоения."

 

 

 

         Образ несбыточной, но желанной любви будет постоянно преследовать Пришвина, он будет возвращаться к нему и анализировать, пытаться понять, почему же "к нему пришла не та женщина" и зачем он себя влюблял в нее и почему не сложилось союза с той женщиной, которая подвигла его на творчество,  и была ли это реальная женщина или лишь призрак. 

 

 

 

         Он также пытается понять, можно ли совместить семью и творчество, и ищет ответ у своих коллег по перу, писателей.

 

         "Есть писатели, у которых чувство семьи и дома совершенно бесспорно (Аксаков, Мамин). Другие же, как Лев Толстой, испытав строительство семьи ставят в этой области большой вопрос. Третьи, как Розанов и Тютчев чувство семьи трансформируют в чувство поэзии. Четвертые, как Лермонтов и Гоголь  являются демонами его, разрушителями. И наконец - я так о себе думаю - есть такие, что остаются в поисках Марьи Моревны, всегда недоступной невесты".

 

 

 

         Спустя пятнадцать лет после Жень-Шеня, Пришвин в "Корабельной Чаще", обращаясь к самому себе, скажет:

 

         "Итак, все пятьдесят лет своего писательства ты провел, как образумленный Дон-Кихот, и теперь ты можешь по себе нам сказать, почему именно Дон-Кихот потерял здоровье свое и с ним способность внимания к частному и через это невнимание нанес всем обиду, начиная с мельницы, кончая Дульсинеей. Тут было вначале, как взрыв, ослепительное обобщение.

 

         Чем больше, и дальше, и глубже прохожу свою жизнь, тем становится все яснее, что женщина мне необходима была только в ее недоступности: необходима была для раскрытия и движения моего духа недоступная женщина, как мнимая  величина.

 

         Как будто это было задание набраться духа в одиночку, чтобы малый, слабый ручеек живой воды мог налить живой бассейн и эта скрепленная сила воды потом могла вертеть большую мельницу."

 

 

 

         Среди факторов, оказывающих значительное влияние на эволюцию пришвинского мировоззрения следует назвать знакомство с символистами. Но Пришвин, сближаясь с ними, проходит этап символизма в своих взглядах, и движется дальше, и философский итог, к которому он приходит, уже невозможно поставить рядом с эстетикой символистов.

 

          "Символизм" во взглядах Пришвина приходится на рубеж 20- 30-х гг. В этой системе координат женщине отводится по отношению к мужчине -творцу "почетное второе место". В наихудшем варианте это выглядит как "объект творчества", в наиболее "цивилизованном" - как "помощница творца". Быть рядом- но не вместе, вдохновлять но не участвовать в со-творчестве, вот суть идеальной Музы, согласно представлениям символистов.

 

         Жена символиста Д.Мережковского, поэтесса Зинаида Гиппиус об этом говорит так "Что же такое Беатриче, как не объект в высшей степени. существующий лишь постольку, поскольку существует субъект - Данте?"  Иными словами,  женщине в этой системе координат отводится роль  объекта и предмета искусства, принадлежащего мужчинам, но не реальной личности, тем более участницы и субъекта  творческого процесса.

 

         Символисты отрицательно относились к женской эмансипации, вступив в полемику с А.Коллонтай и другими женщинами, вооруженными фундаментальным трудом Августа Бебеля "Женщина и социализм" и тому подобными социально значимыми работами. Известно, что в марте 1917 года в день, когда проходила 40- тысячная демонстрация женщин за свои социальные и политические права Зинаида Гиппиус записала в своем дневнике "всякое женское движение возбуждает в мужчинах чувства, весьма далекие именно от равенства". Таким образом, З.Гиппитус полагала, что эмансипация приведет лишь к открытой конфронтации полов и роль Музы, вдохновительницы, остающейся в тени мужчины - для женщины наилучшая.

 

         Женщины - "Музы" символистов, подобно сиянию Луны отражали "солнечный свет" своих мужей, и практически никогда не воспринимались в обществе как самостоятельные фигуры (как, например, А.Коллонтай, Е.Фурцева), а лишь "в паре" с мужчиной.  Музе отводилась роль вдохновительницы, а роль творческого субъекта остается маскулинной. Лидия Зиновьева-Аннибал воспринималась как Муза своего мужа Вячеслава Иванова. Поэтесса, прозаик, критик Зинаида Гиппиус воспринималась как Муза и как жена Д.Мережковского. Поэтесса  и прозаик Поликсена Соловьева, воспринималась как сестра известного философа Владимира Соловьева. Поэт и прозаик Людмила Вилькина практически всегда идентифицировалась с творчеством мужа Николая Минского, а также как возлюбленная Бальмонта, Брюсова, Мережковского, Розанова, Сомова. Имя поэтессы Нины Петровской ассоциировалось с ее другом  поэтом Андреем Белым и стало синонимом Ренаты - героини романа Брюсова "Огненный ангел".

 

         М.Пришвин дружит с символистами. В своем дневнике он фиксирует любопытный диалог с А.Блоком. (цит. по "Корабельная чаща").

 

         "Помню, Блок, прочитав какую-то мою книгу о природе, сказал мне:

 

         — Вы достигаете понимания природы, слияния с ней. Но как вы можете туда броситься?

 

         —  Зачем бросаться, — ответил я, — бросаться можно, лишь вниз, а то, что я люблю в природе, то выше меня: я не бросаюсь, а поднимаюсь.

 

         Все живое в природе поднимается от земли к солнцу: травы, деревья, животные — все растут. Так точно и человек, сливаясь с природой, тоже возвышается и растет."

 

 

 

         Но кардинальные перемены в женской теме у Пришвина произойдут после знакомства с Валерией Лебедевой, филологом, выпускницей Института Слова, которую ему "сосватают" для обработки архивов. Именно ей - будущей жене Пришвина, Валерии Лиорко- Лебедевой предстоит изменить представление Пришвина о женском образе как объектном, и поднять этот образ до уровня субъекта совместного творчества.

 

         Именно Лебедева заставит М.Пришвина сказать неожиданные для себя самого  слова,  когда сам женский образ из  охотничьего "трофея" (Жень-Шень) вдруг перейдет в категорию объектов почитания.

 

         "Если в творчестве женщина мешает, то с ней надо как Стенька Разин. Но если женщина помогает создавать жизнь, хранит дом, или участвует в творчестве с мужем, то ее надо почитать как царицу. Суровой борьбой такая женщина дается,  и оттого, может быть,  я ненавижу слабых мужчин" 

 

 

 

         Символистов Валерия Лебедева не любила и спорила с ними. В дневнике (февраль 1940г) она записывает

 

         "Я бы не хотела, чтоб к нашему столу пришел Блок, Мережковский, и другие из тех людей. Мне тяжела "замороженность" в симпатиях к гностицизму, пристрастие к Белому, к Штейнеру, и схематизм в вопросах духовной жизни, и в двух известных путях, от ума к сердцу и обратно. Возможно, это печать петербуржцев, от большой формальной культуры. Но я не браню Розанова. Он чистейший и трогательный человеку даже, к нему душой можно привязаться, вот только нельзя с ним вместе расти".

 

 

 

         Слово "рост", а точнее "личностный рост" оказалось ключевым для мировоззрения как В.Лебедевой так и М.Пришвина. И это их сблизило.

 

         Из дневника М.Пришвина (см. "Мы с тобой")

 

         "Ты, Ляля, не унимаешься в своих ночных сомнениях и спрашиваешь, - Что это, - человек пришел или пришло твое время любить? - Милая моя, не хочу времени - хочу человека, хочу при помощи живущего в тебе ангела создавать свое новое время". (запись. - апрель 1940г)

 

 

 

         И вот еще слова М.Пришвина о Валерии Лебедевой.

 

         "Мне стало вдруг понятно, что такие переходы, скачки из старого в новое  - и через катастрофы совершаются постоянно. Взять хотя бы даже эту нашу любовь- это чувство радости, рождается в  страдании разрушения привычной моей жизни. Вот откуда родился в религии образ Страшного Суда! Вот откуда в истории - революция. И вот еще почему всякая большая любовь с точки зрения устроенного быта - преступление!"

 

         "Физический плен - и освобождение через "Люблю", потому что другой, пусть и разумный путь, но не вдохновенный - нельзя. Это будет искажение духа". Коренное свойство Ляли, - есть то, что она находится в постоянном и в вечном движении. Она - смертельный враг всем костенеющим формам, с ней всегда интересно и она всегда в духе, если только ты только сам движешься вперед. В ней есть та возрождающая сила, которая вела Ботичелли в его борьбе с Савонароллой".

 

 

 

         И в связи с этим приходят на ум строки из - повести- поэмы Пришвина Жень -Шень, сказанные о том же самом, о необходимости личностного роста и движения, еще в 1932 году. Без движения самая "пафосная" и высокая философская категория превращается в мертвечину.

 

         "Я однажды увидел с горы, - на пастбище пасся бессмертный олень, с ветвистыми костяными рогами. Мне нужно было разгадать тайну бессмертия оленя, и оттого я уже было решив никогда не стрелять пятнистых оленей, на  этот раз не пожалел убить одного и послал пулю. Тогда тайна несменных рогов и открылась. По всей вероятности во время осенних боев на гону этот рогач потерял свои маральи органы, и молодая жизнь, напирающая снизу на старые рога, прекратилась. Живые рога не росли а старые костяные оставались без перемен. Но там где нет перемен и в старом все остается  по-старому, легче всего увидеть бессмертие. Да, пожалуй это самый правдивый и понятный образ бессмертия - мертвые бессменные костяные рога. "

 

 

 

         Валерия Лебедева, окончившая Институт Слова, не могла пройти мимо религиозной философии. У Николая Бердяева, в частности есть такие строки, датированные 1907г, по отношению к женщине как субъекту творчества, "Женщина уже не хочет быть прекрасной, вызывать к себе восхищение, быть предметом(!) любви. Она не хочет быть произведением искусства, она хочет сама  создавать произведения искусства. Это - глубокий кризис".

 

         Это и в самом деле - мировоззренческий кризис для патриархально-ориентированной философии. Но можно ли однозначно утверждать, что этот кризис вреден для искусства, или же быть может, даже наоборот, он расширил творческие горизонты? Создавая образ "новой женщины" символисты пришли к тому, что в этом художественном образе опирались не на социальный тип реальной женщины, (в том числе и женщины преображенной Октябрьской революцией), а воображаемой- идеальной.

 

         У Пришвина было свое представление о том, что такое любовь на языке библейских символов.

 

         "Итак, любовь как творчество есть воплощение каждым из любящих в другом человеке своего идеального образа. И оба эти найденные и новые существа соединяются в единого человека, происходит восстановление разъединенного Адама".

 

 

 

         Религиозная философия Владимира Соловьева, провозглашала принцип "Вечной Женственности", - восходящий к традициям романтизма. Тот же термин использовал в своих работах и Н.Бердяев, с пафосом утверждая,  "Без мистического влечения к женственности, без влюбленности в Вечную женственность не было бы мировой культуры" (Н.Бердяев, Метафизика пола и любви.). Религиозный философ В.Соловьев попытался подобный пафос конкретизировать. В основе мировоззрения В.Соловьева лежит дуализм, (мир делится на земной и небесный, идеальный - реальный, женский и мужской) По мнению философа, (см. "О смысле любви") именно любовь способна освободить человека от этих антагонизмов. Любовь и Эрос становятся по Соловьеву символами соединения и синтеза. Однако вместо четкой логики, далее идут философские абстракции, наподобие "женщина как София", "Душа мира", "Душа человечества", и так далее, аморфные образы, которыми так восхищались символисты, и над которыми иронизировала Лебедева и сам Пришвин.

 

         Обращаясь к тем же религиозным образам, Пришвин не боялся  их трактовать по-своему ортодоксально.

 

         "Никогда не соглашусь, что первым человеком в раю был Адам. первым человеком в раю была Женщина, это она насадила и устроила райский сад. И уж после этого в обустроенный сад пришел Адам со своими мечтами". 

 

 

 

         А вот еще красноречивая запись в дневнике М.Пришвина о В.Лебедевой

 

         "Самое большое, что я до сих пор получаю от Валерии - Это свобода физического отношения к женщине, - то есть, при духовном сближении стыд исчезает, и главное, уничтожается грань между духовным и физическим".  (см "Мы с тобой", запись, март 1940)

 

 

 

 

 

         Как мы видим, Пришвин начинает отводить женщине весьма активную роль в жизни и в творчестве. и при этом не делает из нее бестелесную "Музу".

 

         "Русалка, русалка! А если человек в болоте и русалка его выманивает -  вылезти из тины, то чем плоха женщина, даже если она и русалка?!"

 

 

 

         Особенно много иронии досталось образу "идеальной женщины" на примере блоковской "Прекрасной дамы".  История возникновения стихов о Прекрасной Даме у А.Блока связана с его переживаниями в отношении Любови Менделеевой. Однако Менделеева-Блок превратилась в абстракцию уже при жизни и стала через эти стихи неузнаваемой даже для себя самой (см. дневники Л.Менделеевой- Блок, и воспоминания М.Бекетовой о молодом А.Блоке)

 

         из дневника М.Пришвина:

 

         "...Когда Замошкин (друг Пришвина - А.Г.) повернул разговор на "Прекрасную даму", Лебедева резко  сказала

 

         - Не люблю я Прекрасную Даму!

 

         - Я тебе служу, - сказал я (т.е. Пришвин - А.Г.) - не как Прекрасной Даме рыцарь, а как служили друг другу Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. (имеется ввиду повесть Гоголя "Старосветские помещики" - А.Г.).

 

         Лебедева  этому обрадовалась, и помирила нас с Замошкиным."

 

 

 

         На наш взгляд, это очень красноречивый пример, поскольку он сразу же дает представление Пришвина о любви и о семье, и о роли в ней женщины.

 

         Из дневников М.Пришвина и В.Лебедевой-Пришвиной  (см."Мы с тобой")

 

         "Вот в этом и есть разделение любви и наше общее непонимание, одна любовь - какая-то проходящая а другая вечная. в одной любви человеку необходимы дети, чтобы через них продолжиться. а другая усиливается, соединяется с вечностью, Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна были бездетны. Любовь к детям может стать частью общей любви, но также любовь к детям может исключать всякую другую любовь - и самое злобное и хищное существо может иметь нежную любовь к детям. Так неужели это и называется любовью, - любовь как связь? Итак всякая любовь есть связь но не всякая связь есть любовь. Истинная любовь  - нравственное творчество"

 

 

 

Из "Корабельной чащи"

 

         "Чувство любви содержит в себе возможность рождения и роста нового человека, и если у любящих и не родится физическое дитя, все равно мы измеряем любовь по делам их, направленным к счастью нового человека.

 

         "В таком понимании любовь называется браком. Скорее всего творчество определяется таким же гармоническим соотношением мужских и женских элементов души человека, как и в браке, и рождением долговременных произведений искусства, и их влиянием на потомство".

 

 

 

         Творчество для Пришвина - понятие почти святое. Не случайно в одном из снов (он это зафиксировал в дневнике) ему снится, что он идет на Страшный Суд с чемоданами своих рукописей, - отчитываться о своей земной жизни. В этой системе координат близкая женщина как соратник и друг, служащая творчеству своего мужа приобретает ореол святости.  И поэтому в дневнике в 1949 году (т.е. они с Валерией уже 9 лет вместе) Пришвин пишет даже такую скандальную, с точки зрения Церкви запись о себе и своей жене Валерии Лебедевой.

 

         "Пусть у нас в браке не будет детей, но все равно брак наш навсегда будет таинством, и пусть он был не в церкви, а где-то в Тяжино но через нас Тяжино станет церковью"  

 

 

 

         Конечно, можно этому найти объяснение, мол у Пришвина уже выросли дети от первого брака, Лев и Петр, вот он и озаботился теперь новой "жизненной программой"- взаимопониманием. Но разве эта "программа" не была для него значима раньше? Просто не встревалась раньше ему в жизни Лебедева... Приведем еще фрагмент из дневника М.Пришвина, чтобы понять, насколько женщина как Друг была для него важна и значима.

 

         Из дневника М.Пришвина. .

 

         1 января 1940 года.

 

         "Собрались кое-то из немногих друзей. Приехала жена (выделено мной - А.Г.) и дети. Каждый Новый год сын Лева приносит маленькую кумирню, вывезенную им из Бухары, и жжет на ней арчу- кусок душистого дерева. Пока щепоточка сгорает, каждый должен загадать про себя "новогоднее" желание. Мгновенно пронеслось во мне через все годы одно- единственное желание  ПРИХОДА ДРУГА.

 

         Страстная жажда такого друга сопровождалась по временами приступами такой отчаянной тоски что я выходил на улицу совсем как пьяный, и в этом состоянии меня тянуло броситься под трамвай. В лесу же я спешил в такой момент - домой, чтобы отстранить от себя искушение близости ружья. Нередко, как магическое слово-заговор я вслух произносил неведомому другу "приди!",  и мне на некоторое время становилось легче.

 

         Тоска стала так меня донимать,  что я заподозрил болезнь в себе и даже обращался к докторам. Однажды в такую минуту отчаянной тоски я рассказал все Аксюше, и церковница посоветовала мне надеть крест. Вскоре она даже принесла мне маленький медный крестик на шнурке, но бессознательная сила отстранила меня от пользования святыней, крестик превращался в лечебную пилюлю моего душевного здоровья.

 

         И вот теперь мгновенно встали во мне эти два желания в борьбе между собой, или крестик надеть и с чем-нибудь навсегда покончить, или же сказать "приди" и начать жизнь новую.

 

         "Крест" - значило покончить. "Приди" - значило начать.

 

         В записочке своей я написал "крест" и протянул руку ко огню, но в последний момент руку отдернул. Написал "приди" и эту записочку сжег.

 

         Никто из сидящих за столом не мог знать, что со мной было. Каждый про себя в этот миг жил по-своему".

 

 

 

         Все эти цитаты необходимы для понимания "Фацелии" и дальнейшей творческой эволюции Пришвина. В дневнике М.Пришвин делает запись, в которой он подчеркивает роль Валерии в своем творчестве:

 

         "Еще в 1916 году я сделал набросок, запись  по "Фацелии"  и 26 лет вертелось лишь в голове, пока был написан рассказ. И только сейчас, когда я встретил Лялю и спустя 36 лет с того момента, как я увидел полевую фацелию - родилась поэма".

 

 

 

         Из поэмы М.Пришвина "Фацелия".

 

"Я боролся еще в ранней молодости с одиночеством пустыни, обращаясь в дневниках своих с призывом к неведомому другу. В этом преодолении пустыни и состоит цель моего писательства и смысл того "оптимизма" и радости жизни о которых столько говорили критики. Никогда соблазн легкого сочинительства не привлекал меня  и если отбросить все несущественное- я остаюсь автором записок о непосредственных своих переживаниях.

 

И вот пришел долгожданный друг мой. Мы разглядывали с ним  записи как это  бывает - разглядываешь узор на замороженных окнах,  и  мы увидели образ моей  любви -  Фацелию"

 

 

 

         Итак, сам Пришвин называет Фацелию образом его любви. И эта любовь уже существенно отличается от представлений о любви в те годы, когда он работал над Жень-Шенем.

 

         Из "Корабельной Чащи"

 

         "Подлежит анализу явление Фацелии, — это как бы склад всех собранных мною богатств сознания.

 

         Итак, чтобы понять мою «природу», надо понять жизнь мою в трех ее периодах: 1) от Дульсинеи до встречи с Альдонсой (детская Мария Моревна — парижская Варвара Петровна Измалкова), 2) Разлука и пустынножительство, 3) Фацелия — встреча и жизнь с ней.

 

         И все вместе как формирование личности, рождающей сознание."

 

 

 

         В "Фацелии" и особенно в "Корабельной чаще" М.Пришвин расширяет понятие "личной любви" ( как семейного счастья) до мощного  личностного мотива, - делать общество и мир людей счастливым, почти по "Фаусту".

 

 

 

Из "Корабельной чащи".

 

 "Большая вода выходит из своих берегов и далеко разливается. Но и малый ручей спешит к большой воде и достигает даже и океана.

 

         Только стоячая вода остается для себя стоять, тухнет и зеленеет.

 

         Так и любовь у людей: большая обнимает весь мир. И есть любовь простая, семейная, ручейками бежит в ту же прекрасную сторону.

 

         И есть любовь только для себя, и в ней человек тоже, как стоячая вода".

 

 

 

         Однажды, в разговоре с В.Лебедевой  об эгоизме и альтруизме в мире природы, (см. "Мы с тобой"), Пришвин говорит о том, что есть животные -эгоисты, но есть и те, что способны делать добрые дела и для других существ- бескорыстно. Например, пчелы. Фацелия- медонос, цветок, привлекающий пчел, благодаря которому пчелы делают добрый мед не только для себя но и для людей.

 

         Вот, по сути, итог эволюции образа "любви" у М.Пришвина.

 

         Вообще,  двигаясь от Жень Шеня к Фацелии и к Корабельной Чаще, мы наблюдаем любопытнейший художественный феномен в творчестве  М.Пришвина. - Если в "Жень- Шене" эстетика природы дополнялась философской этикой доброты, то в "Фацелии", и особенно в "Корабельной Чаще" скорее наоборот, - философия доброты проиллюстрирована эстетикой природы.

 

 

 

         И вот еще несколько цитат из дневника М.Пришвина (см "Мы с тобой").

 

         "Акт соединения духа и материи,- творчество, - воплощение и преображение мира. И творчество это непременно требует двух лиц и называется любовью".

 

 

 

         Подводя итоги своей жизни, Пришвин сказал;

 

         "Сейчас я один из самых счастливых граждан, на свете. Свое счастье я могу сравнить только с счастьем Грига, который забирался куда-то в горы, встречал там прекрасную Фею и сочинял для нее свои симфонии.

 

         Жизнь моя разделена на две половины. До тридцати лет я делала то что надо, а затем стал делать то что хочется и получил свое право на счастье.

 

         И часто бывает так, где другим-  труд,  там мне - отдых, а где другим отдых - мне труд. Потому что и работа и отдых для меня лично входят в одно понятие счастья". 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

***

 

Шаргунов, октябрь, роман.

 

 

 

Семья Брянцевых на фоне Парламента

 

 

 

или

 

 

 

Вульгаризация профессиональной темы в литературе как проявление художественного кризиса современной прозы.

 

 

 

 

 

         У истоков темы. Проза или публицистика? 

 

         Одна из причин очевидного понижения общего уровня художественности современной прозы, упрощения ее стилистических конструкций и литературных портретов героев, на мой взгляд, состоит в том, что современный писатель активно путает художественную прозу с публицистикой.

 

         Тенденция эта не нова, весьма ярко она успела себя проявить в жанре производственного романа, (далее- ПР), изначально создаваемого в качестве  воспитательного направления прозы, когда "главным романным героем" (!) с трибуны первого писательского съезда 1934 года был провозглашен человек труда. В послереволюционные годы, статус рабочего был достаточно высок, во всяком случае в сравнении со статусом крестьянина царской России.

 

         Читаем у И.Эренбурга в романе "День Второй". "Одни из них надрывались, чтобы получить леденцы к чаю или отрез на штаны. (...) Четвертые мечтали выйти в люди, стать обер-мастерами, попасть на курсы в Свердловск, поменять кирку и кувалду на портфель красного директора. Пятые боготворили завод. Машины для них были живыми…»[1]

 

         Однако, уже во времена "хрущевской оттепели", получивших свое имя также с легкой руки И.Эренбурга, высокий статус рабочего вытесняет новая профессиональная элита - ученые. Писательская когорта в лице, прежде всего Д.Гранина, бросается писать о новом профессиональном лидере в социуме, престиж рабочего резко сходит на нет, и вот тут у писателей появляются доселе невиданные -  вульгаризованные образы "человека труда".

 

         В повести Г.Владимова "Большая руда", шофер Виктор Пронякин приезжает на карьер "обустроиться", и с ироничным презрением отзывается о тех, кого вдохновляет горнодобыча. Рабочий Пронякин даже подыскивает своей жене "денежное местечко" кассирши в буфете, и пишет ей соответствующее письмо.

 

         "Дорогая моя женулька! - вывел Пронякин с сильным наклоном влево и аккуратными закорючками, - Можешь считать, что уже устроился. Дали пока что старый "МАЗ" (...) Есть такая надежда, что и комнатешку дадут, хотя здесь многие нуждающиеся. А я бы лично, если помнишь наш разговор на эту тему, своей бы хаты стал добиваться. Хватит, намыкались мы у твоих родичей, да и они над нами вдоволь поизгалались..."[2]

 

         Дальше - больше. Хрущевская "оттепель" воспринимается авторами не как снятие определенных цензурных барьеров, и, соответственно, возможность для творческого простора, в том числе, ухода от политической конъюнктуры, а как повод "ковыряния в грязном белье профессии".

 

         Любопытный парадокс при всем богатстве выбора тем и художественных образов?  Не так ли?

 

         Одной из причин этого творческого парадокса, на мой взгляд, становится популяризация в те годы социального очерка, (жанра, в котором работают такие звезды, как В.Овечкин, Т.Тэсс и А.Аграновский, и издаваемого отдельными книгами), и функционального сращения очерка, (образного, но все же газетного жанра), со стилистикой и содержательной стороной художественной прозы. Для газетчика "развенчание мифов"- одна из доминант профессиональной деятельности. И не отсюда ли идут валом рассказы, напоминающие очерки, и очерки, трудноотличимые от рассказов?!.

 

         В социальном очерке ("Известиями" издана целая книга очерков "социальный портрет"), знаменитого советского очеркиста А.Аграновского "Водители" мы  читаем[3].

 

         "В воскресенье сижу дома у Пироговых. Мы рассчитываем бюджет семьи. С чего начнем? С еды? Нет, Пирогов предлагает иную систему подсчета. давайте, говорит он, прикинем все траты за минувший год, а все что останется - и есть еда. Я догадываюсь, что так они и живут, в основном, экономя, если уж приходится экономить на пище. Именно поэтому есть в доме и холодильник, и телевизор и радиоприемник, и ковры на стенах, и швейная машина. Живут Пироговы "со всеми удобствами" (см. стр. 11). "Считают ли шоферы деньги? Да, считают! И ничего худого в этом нет. Все расценки Пирогов возит с собой. "Мы народ простой", - говорит Михаил Федорович, - Скупиться не скупимся, но и кидать не кидаем. Таково отношение к деньгам" ( там же, см.  с 16)

 

         Именно тема денег становится едва ли не главным мотивом поведения героев прозы эпохи "оттепели". Деньги, а не профессиональная самореализация, не человеческие взаимоотношения, а именно деньги как самоцель, хотя в любом учебнике по психологии (особенно показательна  философская работа Э.Фромма "Иметь или быть?") можно прочитать, что деньги это не самоцель - а средство, в противном случае, никакого ощущения счастья к человеку не придет. Но герои эпохи "оттепели"  мыслят отнюдь не философскими, а рутинно- "бытовыми" категориями, читатель же вместе с литературными критиками изумляется отсутствию психологизма в такого рода "романах".

 

         В романе "Жажда" Ю.Трифонова многие герои работают на карьере исключительно ради денег, как например, эскаваторщик Нагаев. Никаких "высоких" идеалов и возвышенных целей участия в строительстве новой страны, как это было у героев раннего производственного романа, у героев "оттепели" нет.

 

         "Есть такой эскваторщик, Нагаев... Так вот, я у Нагаева спрашиваю, "Зачем, говорю, вы себя так дьявольски изнуряете"? - Ведь работают, они.  звери, без выходных, и ночей не спят, жадность к этим самым кубам- лютая. - А что ж говорит, пока рубль длинный, теряться не приходится. Понятно? У него, ребята сказали, тысяч примерно сто двадцать на книжке! - Деньги не ворованные, зазорного ничего нет!"[4]

 

         Зазорного в зарабатывании больших денег, конечно же, ничего нет, но и героического - тоже. А для романа главное- масштабность личности. Иными словами, это характер, преодолевающий сложные обстоятельства. Нет  масштабности личности героя - нет жанра романа, нет художественной прозы. Сравним всех этих Нагаевых, Пронякиных и очерковых Пироговых скажем с Дмитрием Бахиревым из романа Галины Николаевой "Битва в пути", которому вместе с любимой женщиной Тиной Карамыш приходится преодолевать чудовищное количество барьеров на пути к оптимизации (современным языком) и совершенствованию производства.

 

         "Такова его натура, - думала Тина. - В Дмитрии все сильно. - И любовь к делу и любовь ко мне и любовь к сыну. Потому нам и трудно. И все же - она снова возвращалась к прежним мыслям, - работа превыше всего". (...) В этот день завод получил лимиты и разрешение на организацию участка кокильного литья и литья в скорлупчатые формы. Дмитрий Бахирев вызвал Тину на совещание. Он сиял счастьем начинающего спринтера, рвущегося к финишу и уверенного в победе "[5]

 

                Однако, как нам это хорошо известно из истории советской литературы, индустриальная проза пошла по пути измельчания образа героев, фактически отказавшись от жанра романа. Печальный итог, для громко заявившего о своем рождении в годы первой пятилетки, жанра! А ведь производственный роман, -  жанр с фантастическим  художественным  потенциалом! Достаточно вспомнить Т.Драйзера и А.Хейли. Но это за рубежом выходили и экранизировались  производственные романы. У нас- же все измельчало до очерка.

 

 

 

         Сергей Шаргунов. Возрождение жанра или "знакомые грабли"? 

 

         На прошедшей в Москве осенью текущего года на ВВЦ традиционной книжной выставке- ярмарке прозвучало возвращение интереса к рабочей теме. Стало любопытно. Еще бы! Радовало, что кто-то из наших современных авторов решился дать "второе дыхание" безнадежно угасшему жанру производственного романа.

 

         В роли реаниматора жанра производственного романа оказался известный публицист, редактор сайта "Свободная пресса", радиоведущий, и автор романов "Ура!", "Птичий грипп", Сергей Шаргунов  Все бы  прекрасно звучало его в яркой биографии, если бы не одно обстоятельство. Сергей Шаргунов - выпускник престижного журфака МГУ. Иными словами, менталитет у него ВУЗ сформировал журналистский, а не писательский. Значит, в основе творчества - торопливость, дедлайн, бэкграунд, и "развенчание мифов" в приоритете над философским осмыслением жизни.

 

         Роман Сергея Шаргунова "1993 год", изданный четко к информационному поводу, к 20- летию "русской буржуазной революции", сопровождающейся расстрелом Парламента (Верховного Совета), претендовал, как значилось в аннотации на роль "семейной хроники", переплетенной с историческим расследованием. Читаем на обложке книги: "Он и она по разные стороны баррикад. История одной семьи вдруг оказывается историей всей страны".

 

         Я взяла в руки книгу Шаргунова, надеясь увидеть новый, свежий, молодой взгляд на индустриальную прозу. Литературоведы не много могут привести художественных шедевров по данной тематике. Мои ближайшие  коллеги, например, первым делом вспоминают В.Кочетова и его роман "Журбины". Семья простых рабочих на большом судостроительном заводе живет одним и дружным коллективом. Но, по правде говоря, и в "Журбиных" избыток социального пафоса перекрывает собой подлинную драматургию характеров. Но если мы "выбросим" из списка "удачных индустриальных романов" произведение Кочетова, то нам не хватит пальцев на одной руке, чтобы набрать художественно успешные  романы "о трудовом человеке".

 

         Но даже у такого "просоветского" романиста как Кочетов, проглядывает в романе "Журбины" обязательная, на мой взгляд, для художественной прозы характеристика. У В.Кочетова строительство кораблей героев романа объединяет, для них это - позитив, радость, и в "Журбиных" семья и завод- синонимы. У Шаргунова же, напротив, чем бы люди в "1993" годе ни занимались, (работали бы электриками, монтерами, диспетчерами, поварами, слесарями), у нет ни на одной  работе подлинной радости, у них нет гармонии в доме, а отчаянные попытки обрести счастье напоминают бег по замкнутому кругу с повторяющимися ошибками во взаимоотношениях между людьми.

 

         Читаем у В. Кочетова[6]:

 

         "Иван Степанович отдавал заводу все силы, все свое время, ничто иное, кроме завода для него и не существовало. Он не ездил в театр. почти не бывал в кино, читал только техническую литературу. От семьи оторвался, домой приезжал пообедать да переночевать. Он думал, что так и надо. Но дед Матвей наговорил об этом таких слов, что Иван Степанович не мог их забыть".

 

         У Шаргунова все иначе.

 

         Ведущий лейтмотив для романа "1993 год" я бы назвала вульгаризацией человеческих отношений.

 

         Что я имею ввиду? Да то что подлинно романное понятие "смысла жизни" превращено в душевный вакуум, и этот вакуум заполняется всяческим случайным мусором жизнепрожигательства, - бытовое пьянство, мордобой и измены становятся элементом повседневного быта.

 

         Героям романа "1993 год" С.Шаргунова - несчастным, замученным жизнью, разочарованным, - нечего передавать детям кроме своих горьких ошибок, опыта предательства, озлобленности, истории несчастных разбитых семей, нелюбимых отпрысков, плохеньких сельских домишек, пьянства и других вредных привычек.

 

         И это - с точки зрения проблематики романа, принципиально.

 

         Читаем, как тема людских взаимоотношений обсуждается в "аварийке" московского метро, где работает Виктор Брянцев, герой С.Шаргунвоа.

 

         "Недаром говорят,"добра до брака, а после брака- собака". Жена одну истерику закатила, другую, третью. Такое вот счастье! То я в ванной кран свернул, то денег мало, то на психа похож, то машинным маслом воняю, то ходить со мной стыдно... Унижала. Просто волчицей смотрит. То наорет, то сдохнуть пожелает. Потом начала издеваться, называть "оно", - "домино". С работы приходишь, "Вот и оно!" (цит по:  стр.  294 - 295).

 

         Можно возразить, что мол, рабочие есть рабочие, что с них взять! Какие там высокие чувства и мотивы? какая там высокая лексика,  когда повсюду ненорматив? Не скажите. Привожу в качестве примера, как можно работать с образами простых чернорабочих, если задаться целью показать в человеке все лучше, что в нем есть, его моральный выбора, а не действовать по шукшинскому принципу  литературного "акына",  что вижу- то пою.

 

         Пример из великолепного производственного романа 30-гг XX столетия "Сладкая каторга" Николая Ляшко[7].

 

          "Мальчики сгрудились вокруг Васьки Камышина, и он стал рассказывать как карамельщик Степан Шевардин бросил свою невесту,  беременную Таню Завьялову, как она в темноте вместо него облила кислотой незнакомого человека, и тот лежит теперь в больнице, а она даже во сне стонет и мечется у его, Васькиной матери.

 

         Мальчики выслушали его, убитого, разошлись и легли. От двери лампочка слезила на них грязной, желтоглазый свет.

 

         - Гаси эту холеру!

 

         Силен, сладок сон, но загладить обиды и боли не может. Из храпа и тяжелого дыхания вырвались крики; "Ой, не буду! Пусти!". Даже в забытьи мальчики жили фабрикой, - обжигались, взмахивали руками, ойкали, бранились. И оттуда из бреда вырвался желчный голос.

 

          - За это убить мало!

 

         - Кого же?  - Вздрогнул Васька.

 

         - Шевардина, кого ж еще!

 

         Голос потонул в липкой тишине. Затем кто-то охнул, заскрипел зубами. Васька вслушивался в звуки до тех пор, пока на запах тела из щелей не выползли клопы. Он давил их на себе, мысли то вспыхивали, то угасали. Через щель на потолок спальни взбежала острая желтая стрела. В полосе света через порог шагнул Якваныч в валенках, широченных кальсонах и пиджаке. Он нес над собой керосиновую лампу."

 

         Можно пойти еще дальше и привести в пример еще и Виктора Гюго и его роман "93". Для сравнения масштабности героев романа о Великой Французской буржуазной революции и героев русской буржуазной революции. Парадоксальным образом романы В.Гюго и С.Шаргунвоа названы почти одинаково. Но стоит ли сравнивать, когда и так все более чем очевидно?

 

         В своей монографии "Литература после "оттепели" д.ф.н., литературовед Вадим Ковский[8] по поводу возрождения направления "производственного романа" пишет так, "Справедливости ради надо сказать, что уже появились первые приметы возвращающегося интереса к этой, уходящей литературе, ее смыслам и стилистике. Сошлюсь в частности, на статью популярного ныне молодого прозаика Сергея Шаргунова в "Новой газете" от 14.07.2011. Автор размышляет о том, как перспективно было бы сегодня возрождение жанра семейного и исторического романа, и о том, что не хватает "романа о деле", того романа, который можно вульгарно обозвать производственным, - о харизматичном образе героя, вокруг которого нарастает сюжет итп",

 

         Однако, можно ли сказать о том, что декларируя объективную потребность литературного процесса в данном направлении, а также пустеющую тематическую нишу книжного рынка, и тем самым, вольно или невольно обозначив для себя соответствующие писательские задачи, Шаргунов успешно с ними справляется?

 

 

 

         "На фоне горящего дома". Размышлизмы и вульгаризмы.

 

         Спецификой романа С.Шаргунова "1993 год" является то, что его нельзя сравнивать с вроде бы тематически "родственными"  произведениями, ни советской индустриальной прозы, ни социального романа. Я попыталась изначально это сделать, но в своем анализе не смогла никуда продвинуться.

 

         Слишком велик контраст, и едва начинаешь сравнивать Шаргунова и Николаеву, Шаргунова и Малышкина, просто опускаются руки, а что говорить о свежевышедшем романе "1993" год?  Контраст между публицистикой Шаргунова и художественными образами русской советской прозы - чудовищен, между "чернухой" Шаргунова и литературными романными характерами - "дистанция огромного размера". А потому, уж если и выискивать в романе Шаргунова глубокие смыслы - то при одном условии, никого из писателей вообще не ставить с ним рядом, ни русских ни зарубежных. На оголенном от звезд небосклоне рядом с звездой Шаргунова вообще никто не должен сиять, а только одна лишь его счастливая звезда. Вот тогда в ночной мгле при хорошем зрении и мощном телескопе  еще кое-что увидеть удается.

 

         Здесь и ниже я буду цитировать Сергея Шаргунова и его роман "1993" по изданию

 

         Шаргунов Сергей /"1993. Семейный портрет на фоне горящего дома./ Роман. АСТ, Москва, 2013г, 568с, проза. ISBN 978-5-17-080913-4

 

         Итак, начнем пожалуй с главного, - проблематики. Роман, как известно, жанр об истории взаимодействия личностей, и слово "романист" традиционно ассоциируется с темой любви.

 

         Посмотрим как тема любви отражена у С.Шаргунова (см. роман "1993",  стр.  290 - 295.)  Но для начала позвольте представить героев. Итак, персонажи первого плана - семейство Брянцевых.

 

         Виктор Брянцев, бывший ученый-физик, переквалифицировавшийся в электромонтера, мастера аварийной службы московского метрополитена, В армии служил на флоте, в Североморске, был отличным радистом, незаменимый моряк, ходили по Атлантике, в Баренцевом море, по Средиземному. После дембеля поступил в московский Физитех. Потом- ФИАН, лаборатория спектроскопии. Отправка космического аппарата на Луну, для исследования грунта.

 

         В семьдесят седьмом году (см. с.36) Виктор Брянцев познакомился со своей будущей женой, Леной.

 

         Лена Брянцева яркостью биографии Виктора не блистала. Обычный техникум, специализация - энергетика, городское теплоснабжение. На момент знакомства с будущим мужем "по энергетической линии" часто ездила в командировки "с инспекциями", но после свадьбы "пошла на понижение" - решили жить в Подмосковье, в своем доме с участком, вместо городской квартиры. Нашла работу в службе "аварийки", отвечая за подачу тепла в одном из районов, но теперь на работу пришлось ездить на электричке.  Виктору Брянцеву после переезда в Подмосковный дом также приходится менять работу, идти на понижение. Расставшись с наукой, он становится простым электромонтером московского метро, причем,  сотрудником аварийной службы. .

 

         Их дочь - Таня Брянцева, школьница, с которой все вместе проживают в загородном подмосковном доме (станция на 43-й километр), по дороге на Сергиев Посад.  И еще, не могу не упомянуть эту героиню - коза Ася, (хочется добавить "Брянцева",) эпизодам дойки которой автор романа уделяет почти треть повествования!

 

         Итак, тема любви, как ее видит С.Шаргунов.

 

         "- Правильно, крикнул Кувалда, - Словно бы соглашаясь с мудростью создателя. - Кто ж по ночам работает? Только последние люди. Мы с вами. Хороших дел ночами не бывает. Разбой, грабеж.

 

         - Любовь, - Сказал Виктор. Ему не ответили., - А как же любовь, заупрямился он?

 

         - С блядями. - Подхватил Кувала.

 

         - Любовь! - передразнил Клещ. - Ты что, в любовь веришь?

 

         - А нельзя? - Нахмурился Виктор.

 

         - Ну, за любовь! -  Выпалил Клещ.

 

         Опрокинули. Напиток знакомо попахивал жженой резиной.

 

         - Хоть из танков пали, они не проснутся. - Сказал Клещ. - Любовь, ой любовь! Не забуду я эту любовь.  У меня первую жену Любовью звали.

 

         Его звали Сергей Крехов, но в аварийке его все звали Клещом. невысокий, северного типа, с залысиной и чем-то неуловимо мышиным в облике, он всегда разговаривал насмешливо. Трезвый - сохранял  невозмутимую, здоровую иронию. Выпив, впадал в юродство, повышал голос до писклявости.

 

         - Рассказать? Значит, про любовь заказывали? Молодой был, в техникуме учился. И однажды весной на соседку загляделся. На балконе озирается, а я мамины цветы поливаю. Тогда еще романтики все были. (...) Ты какой коммунизм ни построй, а бабу не переделаешь! - Клещ сунул руку в банку и проворно извлек очередной помидор. - Никого они не любят! Никого! Они и тогда не любили, и сейчас не любят, и через сто лет любить никого не будут. Раньше-то я эту девочку не замечал, а тут весной, словно очнулся! Стою на балконе, а она с книжкой. Жду, жду. Она встала, я сразу, "Привет! Как тебя зовут?" Она - "Люба". - "Меня Сережа". - "Что ни рожа, то Сережа!" ха - ха!"- "Пойдем гулять! "- "Я не могу, у меня уборка. И через полчаса она в другом своем купальнике мокрой тряпкой по стеклу возит. Хозяйственная! Мне это нравилось. Короче, гуляли, но в гости не ходили.  Ходим, болтаем о ерунде. А вблизи она хреновой вышла. Бока толстоватые. Да не хотелось разочаровываться. (...) Потом очередные выходные, родители мои на даче, а Люба не выходит. Вдруг звонок в дверь. - Я мама Любови Соколовой. Оставь мою дочку в покое. У нее есть жених, учится с ней в институте. У нее мать в Министерстве внешней торговли. А я кто? Слесарь! Семья работящая и домик личный есть в деревне, но все работяги,  и дед был рабочим и бабка на ткацкой фабрике работала.

 

         - И просрал ты свою любовь, - Кувалда опустошил стакан. - Ваше здоровье!

 

         - Погоди! - замахал руками Клещ (...)

 

         Полтора года мы встречались. Потом поженились. Но Люба моя злой как собакой стала. Недаром говорят, "добра до брака,  а после брака- собака". (см здесь и далее, стр.  294)

 

         Позиционируя роман 1993 год Сергея Шаргунова, как "производственный", однако, на его обложке, читаем, что это "семейный портрет на фоне горящего дома", при этом, издательство допускает определенную игру слов, двусмысленность, указав в заголовке "горящий дом", как если бы речь шла о семейном очаге, вместо "горящего Белого Дома".

 

         Таким образом, можно предположить, что сам Сергей Шаргунов закладывал в свой роман как минимум три семантических пласта, - производственный, семейный и политический.

 

         Справился ли он со своей творческой задачей?

 

         Скажу откровенно, роман "1993" год читать тяжело.  И не из-за невольного сравнения с почти одноименным "Девяносто Третий" Виктора Гюго, романа о Французской Буржуазной революции, а просто в силу того, что сталкиваться с вульгаризмами и арго, экспрессивной ("подзаборной?") лексикой пьяниц и социальных маргиналов по десятку раз на странице, невыносимо.

 

         Если первые десять страниц подобного текста, где идут "говно", "дерьмо, "где шлялась", " всюду бляди", " опять накололся", "рожа поганая", "всякая дрянь", "убирайся, придурок", "дурында, не хами!", "а ну, дыхни!" "во-во, проблюйся!",  читать еще с трудом можно, зажав нос и заткнув уши, то к 500-й странице книжной верстки это уже становится тяжело. Ощущение такое, что ты не читатель, а унитаз, в который автор все свое то ли душевное, то ли жизненное "дерьио" и сливает. Но в этом случае автору нужен не читатель, а психотерапевт.

 

         Не секрет, что большинство нашего российского населения (особенно в провинции) не слишком довольно образом жизни, который приходится вести. И что же будет, если все наши 150 миллионов начнут писать романы? Некоторые, кстати, так и делают, - ведут дневники, изливая "всю желчь и всю досаду" на бумагу, она не краснеет и все стерпит. Литературная ценность подобных "размышлизмов" равна нулю, зато их автору каждый раз после вождения ручкой по бумаге становится на душе легче. Но какое все это отношение имеет к искусству?

 

         Писательское творчество рассчитано на вполне осязаемую читательскую аудиторию, и потому подчиняется определенным композиционным и стилистическим законам.

 

         Скажу откровенно, только литературоведческая привычка вынудила меня, преодолевая бурелом экспрессивной лексики, дочитать роман Сергея Шаргунова до 400-й страницы, откуда, собственно и начинается тема политического конфликта у Брянцевых, - расстрела Парламента - массовых беспорядков.

 

         В чисто журналистских традициях, - "1993" опубликовали аккурат к 20- летнему "юбилею" расстрела Парламента, информационный повод работает на продажу тиража. Боялся ли этого Виктор Гюго, создавая "93" независимо от "юбилеев" французской буржуазной революции? Опасался ли этого Николай Ляшко, создавая на рубеже 20- 30 г.  XX века "Сладкую Каторгу" независимо от очередной "годовщины" Октября 1917 года? В классическом романе перелом эпох и людских судеб, служит основой для драматургии, для сюжетного конфликта и для развития романного действия. Но Сергей Шаргунов спешит, старается успеть создать роман к информационному поводу, 20- летию расстрела Парламента. Для него расстрел парламента - не основа сюжета, а всего лишь инструмент продажи своей творческой работы. И это принципиально.

 

         Можно возразить, мол, до 19-й главы, с которой, собственно и начинается "настоящая политика" ( соответственно, 401- 570 сс. книги),  шло нормальный, предваряющий эту "кульминацию" сюжета, рассказ об участниках штурма Белого Дома, биография сотрудницы аварий     ной службы, специалиста по теплоснабжению Лены, и ее мужа, электрика, работающего на аварийной службе московского метрополитена, Виктора Брянцева. Автор подробнейшим образом описывает, как они познакомились,  как поженились, как родили дочь Таню, и что более всего умиляет, добрую половину описания всей их "семейной" жизни занимает описание процесса дойки любимицы семьи - козы Аси. Которую в итоге отдают леснику - а он поднадоевшую животину пускает под нож.

 

         Остальное пространство текста "семейной хроники" занимает детализированное описание измен, мордобоев, побоев и запоев.  Причем, с физиологическими подробностями, и так что, читая роман, периодически себя чувствуешь то психиатром, то ассенизатором, то полицейским, то прокурором, то наркологом, то сексологом. Но никак не читателем.

 

 

 

         Читатель в роли юриста, журналиста, психиатра и ассенизатора?

 

         С первой же главы романа (а всего избыточно раздробленного на главы романа аж 28), читатель окунается в подробности семейного "быта".

 

         Автор подробно излагает, как героиня романа Лена Брянцева воспитывалась у мачехи, как провинциальные свадьбы проходят без любви, но с выяснением интимных отношений и мордобоем (с.150), как женщины разошлись со своими мужчинами, а другие тут же подхватили их "объедки" (с.80), как мужья по-собственнически наказывают своих подозреваемых в изменах жен, разрывая в клочья их новые сарафаны (с. 360),  а жены, например Лена Брянцева, и в самом деле, смотрят на сторону, выбирая партию получше, "из нефтянников" (с. 376), и обманывают мужей (с. 398), и как жены хамят мужьям, а мужья бьют своих жен (с.342), и угрожают женам ножами (с. 204), как герой романа Виктор Брянцев работал "на космос",  но все, чего он смог, так это отправить на Луну пятно краски от своего пальца, (с. 166) шаловливо поставленное на деталь лунохода, как подмосковные мужики играют в бандитский "бизнес" ( 194), спаивают школьниц и делают им "под хмельком" детей (с.226), как "работяги" неделями не выходили из запоя, (с.216), а когда трезвели, бросались насиловать "на правах новых русских" (с. 56-57), направо и налево все, что подворачивалось под руку, (с.217) а девчонки в поисках "хахалей" осваивали навыки девиц легкого поведения (с.62) ...

 

         Так и хочется воскликнуть, - "автор, ау"!? Мы не подмосковные психиатры и не адвокаты, не следователи и не журналисты, и какого черта вы "просвещаете" нас такими подробностями художественной прозы, и какое все это отношение имеет к сюжету?

 

         Одним словом, ощущение такое, что перед тобой не роман, а "Дело номер... История Брянцевых, ДСП".  К 400-й странице подробнейшего описания нечеловеческих семейных отношений звереешь от ушатов помоев, заботливо вылитых автором "романа" на твою голову.

 

         После Сергея Шаргунова меня потянуло перечитать роман современной британской романистки Джоанн Харрис "Шоколад", покоривший миллионы сердец по всему миру, - роман о семейном кафе внешне неблагополучной (в русской системе координат, так как без мужа, но с дочкой), женщины. Героиня "Шоколада" нашла в себе точку опоры и потому она щедро дарит счастье всем жителям маленького провинциального городка, выигрывая моральный спор у местного пастора за духовное лидерство в городе. Добро побеждает. И героиня побеждает.

 

         У Шаргунова же все проигрывают. Победивших нет.

 

         "Игра на понижения" начинается у Шаргунова с самого начала повествования. Леня Брянцева, выросшая у мачехи, переходит с инженерной работы в Минобороны в простую подмосковную "теплушку", в "аварийку (с.166), а Виктор Брянцев - увольняется из "космического" КБ, ФИАНа, и становится простым электриком-монтажником чтобы в московском метро (с. 166) каждую ночь проходить километры тоннелей по колено в воде, слизи, среди крыс и тараканов. Все это у Шаргунова чередуется с подробными описаниями измен, от похода в магазин до командировок, а также яркие эпизоды пьянок.

 

         Вчитываясь в эти подробности рутинного существования неудачников, начинаешь недоумевать. а какое все это отношение имеет к жанру романа? Фактуры в произведении "1993 год" Шаргунова много, но она не выстроена в сюжет. Роман предполагает драматургию сильных характеров, преодолевающих обстоятельства, на этом и строится классическая композиция романа. В противном случае никакого развития действия не выйдет, а лишь мысленная жвачка, история душевной болезни, достойная психотерапевта, назойливая рутина будней - как в жизни. Но не как в искусстве.

 

         Представления о литературном обобщении и типизации, о том, как выстраивается характер и какую роль герой призван сыграть в сюжете, из романа "1993 год" не вынесешь. Можно увидеть элементы большого очерка, на 570 типографских страниц, но не романа. Потому что роман обладает законами сюжетной (а не фабульной!) драматургии. Если бы эти законы развития сюжетного действия отсутствовали, художники слова не вырабатывали бы их столетиями во всем мире, да и литературные полотна объемом в 30 печатных листов, все равно как написанных, читались бы на одном дыхании.

 

 

 

         Подмосковный "Декамерон" или дневник ветреницы?

 

         Что собой представляет романный сюжет, по сути? Драматургия сюжетных коллизий, перипетий, это прежде всего эмоциональные переходы от счастья к несчастью, это проявление литературных характеров в преодолении обстоятельств или же их борьба с антагонистом. Романист близок к кинодраматургу, который по меткому выражению А.Митты, (см. его книгу "Кино между адом и раем") отбирает из жизненного материала самые сочные куски, и нанизывает их на сюжетный стержень, как шашлычник нанизывает мясо на шампур. Без стержня никакого шашлыка не приготовишь и роман не выпустишь, а лишь кашеообразную "правду -матку жизни",  и без книги всем достаточно хорошо и так известную, и потому не интересную.

 

         Еще раз, проговариваю ключевую мысль:  книга это не информация. Книга - это эмоции и это история личностей, имеющих эмоциональные образы.  Именно поэтому работа самого блестящего журналиста, сотрудника СМИ очень далека от работы писателя, работающего даже в простых жанрах.

 

         Именно поэтому, остается загадкой, в чем же сюжетная интрига в романе "1993 год" Сергея Шаргунова. Подробное и вялое биографическое описание семьи Брянцевых со всеми маргинальными подробностями их быта, пропахшего смесью винных паров, курева и мужского пота, не имеет отношения к тому, что в литературоведении принято называть сюжетом, т.е. развитием действия, основанном на эмоционально-волевом проявлении личности в экстремальных обстоятельствах морального выбора.

 

         Но самое грустное для романа Сергея Шаргунова, так это, декларируемый "семейный портрет на фоне горящего дома", и слово "дом" как понятие нарицательное, а не собственное. История Брянцевых- это не история расстрелянного Белого Дома. В семье Брянцевых горит все, что можно было бы назвать "семейные ценности", причем начиная со свадьбы.  Фактически, перед нами роман о том, как не сложившаяся семья планомерно идет к своему распаду.

 

         "Логически точно выверенный брак" оказывается обречен на неудачу.  Лена Брянцева смотрит на своего потенциального мужа меркантильно, расчетливо, и рационально. Но подлинной симпатии к этому "ватному мужчине" (словами подруги Холодец) у Елены нет. И потому гниение в семье Брянцевых, согласно роману, началось едва ли не с момента знакомства Лены и Виктора, когда вернувшись с киносеанса, Лена "делилась с мачехой не без удовольствия" (с. 135) своим мнением о потенциальном женихе;

 

         "Перед соседом опозорил. Достал он меня, сил нет! Он не просто скучный, он ревнивец ужасный. Хоть бы сначала замуж позвал, а потом ревновал. И влюбился как-то не по-людски. Я даже думала, притворщик. Все, я с ним порву. С таким радости не будет. Тяжелый характер.  (с. 135). (...) И потом он всегда в одном и том же костюме, этом черном. Что, у него другой одежды нет?" (с.136).

 

         Однако, вопреки собственным заявлениям, Лена ведет себя по отношению к Виктору прямо противоположным образом, начинает его к себе привязывать. Ни любви ни симпатии, ни уважения к Виктору в ее действиях нет, просто боится остаться одной, без крепкого мужского плеча, а главное- кошелька. Хищное желание Елены женить на себе Виктора, не мешает ей сожительствовать с соседом по дому, физруком из школы, собачником Костей.

 

         "Костя мокро елозит усами по груди. (...) Костя приходил с восьмого этажа на седьмой. Сначала с бутылкой и цветами, потом просто с бутылкой. Проведя с ней время, он шел в ночь гулять с собакой.  (с. 126).

 

         - Я забеременела.

 

         Лицо Кости залила  мгновенная бледность с синеватым отливом.

 

         - Я против, - Сказал он, как отрезал. Это не входит в мои планы. ( с.127)

 

         Как и многие провинциальные девушки Лена ищет опору не в себе самой, а в мужике, и здесь главное для женщины  не родственная душа, не близкий взгляд на жизнь и ценности, а - финансовая подпитка собственных меркантильных, мещанских интересов. На роль жертвы избран Виктор. Технология "ловли жениха", которую "изобрела" Лена, была стара, как мир. То, что не годилось на свободолюбивом Косте, прошло "на ура" с Виктором.

 

         "Четыре месяца спустя Лена снова попала в лифт с Костей. Он был без собаки, она - без Виктора. Скосил глаза на явно пополневшую талию, и черные усы шевельнула насмешка. "Соль в глаза!"- Подумала Лена суеверно, - Так и живи с усачом над головой. Родится ребенок..." - Последнее время она вспоминала о соседе с сильной неприязнью". (с.162).

 

         Виктор, став мужем Лены, и чувствуя в ее характере жилку гулящей женщины, не может ужиться и смириться со всеми "усатыми соседями". Именно поэтому он и предлагает Лене сменить перспективную Москву на область!

 

         - На воздухе ребенку лучше!, - Выпалил Виктор. - да и я о природе мечтаю!

 

         - Один дипломат продает свой дом. Со всеми удобствами. С ним общается друг их Хотькова.  До Москву добираться несложно. Узнать?

 

-        Узнайте, - Грозно сказал Виктор, заинтересованно глядя в борщ, словно обнаружив там сцены измен и отмщения" (с163).

 

         Но, перетащив свою жену и свое еще не родившееся чадо в район подмосковного Сергиева- Посада (это полтора часа на электричке),  Виктор Брянцев, конечно же не смог ей исправить характер. Для Лены Брянцевой, ничем в жизни серьезно не интересовавшейся, связь с первым встречным-поперечным была чем-то вроде развлечения на досуге. Усатый сосед- Костя с овчаркой по кличке Радар был не первым и не последним в ее списке. Этот список пополнялся из года в год. Однажды последовала случайная связь прямо в поезде с нефтяником.

 

         "Стыд был за то, что все случилось так унизительно, наспех. С ласковым барабанщиком Женей было не так стыдно. Она скривилась от этой мысли. Какой Женя? Для чего? Она уже привыкла к Виктору. С Вадимом было гораздо хуже. Возможно, и Вадим был бы неплох, но чтобы это оценить, требовалось время. (...) Измена прибила ее к мужу. "Ну что, сорока-воровка, кому чего дала?" - Спросил он вернувшись с работы и внезапно услышал, - "Все для тебя берегла. Что-то я соскучилась!" Целую неделю после Перми Лена была кроткой. Но вскоре поняв, что огню не хватает масла, снова отвечала грубостью на грубость. и начинала скандалить первая." (с. 358).

 

         А очень скоро проявляется и "перспективный попутчик" из поезда,  нефтяник, для которого Лена - всего лишь случайное развлечение. Но Брянцева (где же любовь, желание быть опорой и поддержкой для мужа?) уже строит планы.

 

         "Она протянула замужем тринадцать лет. И сейчас чувствовала себя уверенным бабцом. Нефтяника она не боялась. Ресторан - неплохо. Сто лет не была в ресторанах. Подарки тоже кстати. Серьги, кулончик. А может замуж второй раз? То-то Витю "обуем"! А что, еще ребенка рожу?!" (с. 376).

 

         Подобные случайные встречи не мешают Лене и щедро одаривать своим вниманием и соседей по деревенскому дому. Это становится то ли игрой, то ли способом манипулирования мужем...  (с.242) В этом плане очень показательны сцены дойки козы, они идут параллельно со сценами унижения мужа.

 

         "Лене пришлось растолкать мужа, раздевшись до цветастых семейных трусов тот прикорнул на диване.

 

         - А кто козу доить будет? - Она щипала его за задницу сквозь сатиновую ткань и стыдила в ухо.

 

         - Соседа попроси, - Лепетал он сонно.

 

         - Уже просила. Он не умеет ничего. Только целоваться". (с. 242).

 

         Парадокс этой "семейной идиллии" в том, что рассуждая перед мачехой изначально о "тяжелом характере Вити", хитроумная и расчетливая  Лена не только его себе женит, но и делает жертвой собственного дурного, лишенного внутренней этики, характера. Своим распутством, в сочетании с желанием растоптать и подчинить себе мужа, героиня "семейного романа" начинает Виктора доводить до бешенства, и на одном из застолий он в лицо гостям бросает:

 

         - Да кто ее поймет! -  Виктор облокотился о стол, - Ты что думаешь, я сам ее нашел? Встретил где-то? Подсунули! - Он хохотнул. (...)

 

         - Зачем ссоритесь? - Повезло тебе. Хорошая твоя жена...

 

         - Тебе бы такое добро. - Виктор взял бутыль тряскими руками, и, расплескивая самогон, разлил по  стаканам. Потом вдруг положил голову на  клеенку и замолчал. Он мог заснуть за столом (с.366).

 

         А вот продолжение той же самой сцены. Пьяный Виктор спит  прямо за обеденным столом, а его жена пытается развлечься с заезжим гостем по имени Аман, который только что назвал ее "хорошей женой".

 

         "-  А Витька что?

 

         Она снова выждала и сказала просто, с усталым вызовом.

 

         - Отрубился.

 

         Теперь выждал Аман, чтобы сказать легкомысленно и ветрено

 

         -Точно?

 

         -Точно! - Ответным бессильным ветерком пролепетала Лена- Я его знаю! ( с.367) - Лена покачнулась, он чиркнул спичкой. Она увидела, он сам напуган своей смелостью.  (...) То ли отступая от нее, то ли приглашая, он пошел вглубь огорода.

 

         - Хочешь? - Он поджидал возле затаенной яблони.

 

         - Хочу!

 

         Она схватилась за дерево, и он начал осыпать ее лицо и шею поцелуями. Несколько яблок, стукнув по листьям, стукнули в землю. Он, точно захватчик, впился губами в ее губы, одно яблоко хлопнуло ее по плечу, другое- садануло по темени".  (с. 368)

 

         "После отъезда Амана ее охватило знакомое по девичеству ощущение, - загадочности противоположного пола. Раньше дурманное, а сейчас тоскливое. Вскоре во сне она изменила мужу с поселковым жителем, сухоруким дедом Серовым, на которого без слез не взглянешь, испытав острейшее наслаждение от этого ветхого призрака... (...) Иногда рядом с Витей ей было весело воображать незнакомых людей, хоть бы дикарей из кино, меднокожих, в перьях, голых индейцев. (...) Аварийщики Лену не вдохновляли, вечно с руганью, темный народ. Разве один женатый Кувалда был ничего (...)" (с.370)

 

         - Лен! - Кувалда навис над ней, громадный, мордастый, красный, с обезумевшей синью глаз, - Лен! - Это я пристал! Знаешь, как пристают?!- Обнял могучими ручищами, подхватил вместе со стулом, и удерживая на весу, потянулся к ней, как будто хотел ее засосать целиком. ( с.371).

 

         Виктор каждый год становился тише со своими ревнивыми подколками. Он не прекращал осаждать ее обвинениями, но произносил их как актер-комедиант, будто издеваясь над самим собой. Лена больше не ждала, что он, как в первые годы заявится взъерошенным инспектором к ней, в аварийку, она ждала другого. И дождалась. (с.372).

 

 

 

         Герои без лица и характера?

 

         О бесхарактерности окружающих нас людей, - "героев нашего времени" говорить можно долго. Однако, выбирая в качестве художественных прототипов именно такие характеры, автор романа должен отдавать себе отчет в том, что сюжетного потенциала у аморфных и безвольных персонажей нет, и развивать романное действие они не способны.

 

         Подлинная трагедия героев "семейного романа" Шаргунова в том, что ни Лена ни Виктор Брянцевы не могут найти самореализации в жизни, точки приложения своих усилий, которая бы позволила им в азарте и радости "перевернуть землю". Они и ничего не делают для того чтобы обрести себя, а лишь плывут по течению. Виктор вроде бы  пытался в жизни найти себя, пошел работать с романтической космической мечтой в ФИАН, а у Лены никогда ничего подобного в голове даже и не возникало, полоса бесконечных измен заменяет ей досуг, при этом Лена отчетливо понимает что ее цена на брачном рынке не высока, кроме унылых функций домработницы она предложить мужчине ничего не может, даже интересная беседа с ней не клеится. В отличие от приземленной Лены, в душе Виктора не умерла романтика.

 

         "Ночами небо было взбудораженным, белесые звезды пульсировали и плескались, и Виктор несколько раз запершись в своей комнате дрожащими руками настраивал телескоп у распахнутого окна" (с. 245)

 

         "Ух ты, какая!- Говорил Виктор, запрокинув голову в шапке-ушанке. - Яркая какая, всю насквозь видать. Мороз потому что. Далекая, высокая, а все же я дотянулся. Таня смотрела вверх и  думала, что смутные пятна на Луне - это отпечатки папиных пальцев" (с.167).

 

         "... Хороших дел ночами не бывает. Разбой, грабеж.

 

         - Любовь, - Сказал Виктор. Ему не ответили., -  А как же любовь? - Заупрямился он".  (с. 290)

 

         Совершенно очевидно, что внутренне пустая Лена - не пара романтичному Виктору, у которого в душе есть потребность и любить, и быть любимым, и  который изменяет своей жене не в силу особенностей своего разгульного характера, а скорее, в отместку и в ответ на ее бесконечные измены. Интересы Лены Брянцевой ограничены бытовухой, в ее жизни нет ничего, что можно было бы назвать словом культура, искусство. Романтичная жилка Виктора, собранный его руками телескоп чтобы  смотреть ночами на звезды, ее раздражает, своего мужа она не воодушевляет на подвиги, а напротив, старается опустить до собственного духовно ущербного уровня, оскорбить, унизить.

 

,        "Жестянщик! Буду тебя жестянщиком звать, - Язвила жена. - Выкинь скорей свои жестянки. А то увидит кто, подумает что в доме живет сумасшедший.

 

         - Я для Тани старался. Звезды ей показывать буду. Тебе-то, темная душа, ничего не интересно!" (с.167)

 

         Душевная пустота и будничная рутина вынуждает Лену искать опьянения в дешевых интригах, разменивать молодость на соседей, физруков,  врачей, гостей, попутчиков, нефтяников, лесников итд. итп.

 

         "Да и кому я вообще нужна? Двадцать четыре года, - и сидеть прикованной к коляске, когда молодость проходит электричками мимо платформы 43-й километр? А там и тридцаха.  А там- "неликвид". Пылись на складе. За город переехала. А кто ее здесь видит?" (с.338)

 

         В этой цитате мы видим, что интересного дела, которое заставляло бы Лену Брянцеву двигаться вперед, преодолевать и себя и обстоятельства, у нее нет. Когда у тебя есть такое дело, то все строится под него, и здесь уже не важно, живешь ты за городом или же в Москве, важно другое- где у тебя больше возможностей для любимого дела? Но у Лены такого дела нет, а лишь ощущение быстротекущей молодости. И она пытается "остановить время", заполняя его невиданным количеством мужчин.

 

         "На самом деле, она не могла ясно представить, какой ей мужчина нужен. (...) В техникуме она целовалась с худым блондином Димой Зоммером, (...) через месяц он попал под поезд, так чтобы, как представляла себе Лена, в железном свисте, гудках, снежном вихре сигнала сгинула частица ее самой". (с 338- 339)

 

         Вот собственно, и весь психологизм главной героини- бессмысленное, скучное существование, когда уже в 24 года, - время старта на пути к своей самореализации, - не знаешь, зачем жить и с кем жить.

 

         "Лена успокаивалась, но как только появлялась уверенность, что муж никуда не денется, ей почему-то хотелось чего-то яркого, и тогда она вспоминала, "а я ведь еще красивая женщина" (с.337), "ей казалось что любви-то настоящей она еще не знала". (с.338). Это правда, любви не знала и не узнает, и не случайно же, едва завидев давнишнего любовника, Костю -физрука с очередной овчаркой на поводке в дни штурма Останкино и расстрела Парламента на Красной Пресне, сразу же бросается к нему в объятья, хотя вроде бы шла "спасать" мужа (с. 556 ) И так, от внутренней пустоты, и от этого комплекса что "жизнь проходит мимо", если верить автору романа, Лена Брянцева и вступила в полосу бесконечных измен, ставшей для нее образом жизни, и Виктор невольно превращается в патологического ревнивца.

 

         "Пока я на работе... Кого- нибудь в гости пригласи. Не так скучно будет. (...) Сосед вон какой у нас.

 

         - Зачем он мне?

 

         - Нужен, наверно, раз ты у забора села!" (с. 341).

 

 

 

         Хроника скандалов как сюжетный тупик

 

         За сценами ревности в романе следуют сцены скандалов. Это своего рода эскапизм, бегство от самих себя, от внутренней пустоты. В этих скандалах Лена Брянцева пытается утвердить свою власть над мужем, унизить его и тем самым себя возвеличить в собственных глазах.

 

         "Лена наклонилась над журналом. - Мальчик, не обращай внимания! Он  (т.е. муж, Виктор  - прим АГ)  у меня психованный!

 

-        Как? - Виктор забыв о пареньке, подскочил к ней.

 

         - Так! - выдала она ему в тон. - От...бись от меня!

 

         -  Ты... - Он закинул руки назад, возбужденно щурясь., - При ребенке!

 

         - Каком ребенке? Она понимает?

 

         - Тварь!  (...)

 

         Пискнула и заворочалась в коляске девочка. Виктор не говорил до вечера, а утром убрел на работу. Вернувшись, заговорил как ни в чем не бывало. Значит, съел. С того раза она давала ему отпор. Войдя во вкус, стала вцепляться первая. Теперь они ругались все чаще. Она от скандала к скандалу Лена расставалась со страхом, что он ее бросит. (с.343).

 

         Следствие подобных "высоких отношений" вполне закономерно, Виктор в них становится жертвой, "любящая жена" доводит его до инсульта. Хотя на пути к этой трагедии, - финалу всего романа, Лена прикрывается довольно-таки сильными аргументами, мол, дочке нужен отец, и Виктор, какие бы мучения в "семье" не испытывал, бросать свою жену не должен.

 

         "- Ты меня не любишь? - Спросила Лена чуть громче.

 

         Он вздрогнул, и продолжая держать руки раскинутыми, спросил так же железно.

 

         - Лен, ты что сегодня такая?

 

         - Какая?

 

         - Не такая.

 

         - Вить, Тане нужен отец. Понимаешь меня?" (с.399).

 

         В действительности, если проанализировать психологию Лены Брянцевой, то становится очевидно, дочь Таня была лишь некой "страховкой от развода". И результат этого - закономерен.

 

"        - Мать с ума сходит, коза орет, а ты...

 

         - Она всегда орет.

 

         - Ты где шлялась?  - Таня! В каком ты виде? В чем это ты? А что с глазами? Красные! А с волосами что?

 

         - Что не так?

 

         - Ты как с матерью разговариваешь? А ну, дыхни!"  (с. 242- 243).

 

         Иными словами, ребенок Лене изначально был не так интересен, как мужнин кошелек.  В разводе Лена Брянцева совсем не заинтересована, поскольку Виктор был для нее чем-то вроде "дойного животного", недаром же в романе процессу дойки козы Аси уделено сверхбольшое внимание.

 

         Кому-нибудь из литературоведов, желающим поискать аналоги сюжетов в классике, возможно придет даже в голову аналогия с толстовской кобылой Фру-Фру, вначале Вронский ломает хребет своей верховой лошади, а затем доводит до самоубийства и Анну Каренину. Здесь же можно увидеть зеркально-противоположную ситуацию, и не случайно один из первых ухажеров Лены, блондин Дима Зоммер гибнет под колесами электрички (с.338). Вначале Лена Брянцева отправляет под нож лесника любимую козу Асю, а затем, под хирургический скальпель и умирающего от инсульта собственного мужа.  Впрочем, мы сомневаемся что автор романа "1993" держал в голове во время написания своего детища подобную антитезу, уж слишком мало в его произведении классической лексики, и слишком много подзаборно- вульгарной. Но сопоставление в сюжете романа "1993" козы Аси и Виктора как "дойного животного" в семье -  заслуживает внимания.

 

         "Доили козу как обычно, на веранде. Виктор сжимал шерстяные бока голыми рыжеватыми ногами, и разгоняя сонливость и хмель, читал торжественно стихи из газеты "Молния". (...)

 

         Коза заблеяла, мотнула головой, ударила копытом.

 

         - Ты что творишь? Лена! - Возмутился Виктор, - Ты так ей сосок оторвешь.

 

         - А ты меня не зли! (...)

 

         Провинциальная жизнь угнетает Лену. Наступает момент, когда и их ребенку Тане Брянцевой  в глухомани становится тягостно. "Таня винила родителей. - Надо же, в  Москве жили. От Москвы добровольно отказались. Винить следовало больше отца, ведь это он переправу сюда навязал. Но хотелось больше винить мать, ведь это она согласилась. Иногда Виктор нахваливал житье;

 

         - Другие деньги большие за такое платят. Сидим среди лесов. Дом просторный, свой. В Москве дети задыхаются, а  наша- цветет.

 

         - Не цветет а киснет! - Опровергала Лена.

 

         - У нас все удобства есть, природа, - говорил Виктор, - Словно в детство вернулся

 

          - А мне каково?!" (с.165)

 

         Когда Таня была маленькой, она брала сторону Сорок Третьего километра. Зимой папа иногда отправлялся с ней в лес, за железной дорогой, они брели, топая меж поваленных елей, и он говорил, "тише! Его проделки!". Выходили к огромному сугробу, и отец прикладывал палец к губам. - Тише, не разбуди. Это он спит. - "Медведь!"- Догадывалась Таня.  (...) Летом он водил ее в другой лес, показывал следы на дороге, и нараспев произносил, "А это- кабан, на кабана поставим капкан!"(с.165)"

 

         Но, подрастая, Таня Брянцева  все  больше разочаровывается в своей провинциальной жизни,  видя рядом с собой не только лесную сказку, но и вечно  пьяных мужчин, шпану, головорезов и праздно прожигающих свой век, маргиналов, итп. Однако, у нее нет выбора в окружении, - циничная школьная подруга Рита, а там и провинциальная братва, готовая пырнуть ножом, "новые русские" и, в итоге тот самый Егор, что напоил до полусмерти  Танюшу водкой, сделал ее, школьницу, беременной, и затем пьяный, разбился на машине.

 

         Провинциальная жизнь убивает в Лене Брянцевой все то хорошее, что Виктор увидел в ней при знакомстве в Москве, когда  ему "так бы и сидеть с ней, и не идти никуда, можно и без кино обойтись". (сс.120). Возможно, интерес к культуре ("больше всего балет люблю!"- утверждает Лена, с. 121) и  был в ней несколько надуманным, (ведь позже Виктор о жене скажет "это тебе душа моя ничто в жизни не интересно!)  но в лесной глухомани на 43-м километре, ей становится чудовищно тоскливо. Ее жизнь строится на том, чтобы накормить мужа, козу и ребенка или в другой последовательности, ребенка, мужа, козу. Вот собственно - весь провинциальный быт.

 

         А как, казалось бы все красиво начиналось,  43-й километр выглядел почти элегической сельской идиллией!

 

         "Тане Брянцевой нравилось читать. К некоторым остросюжетным сценам книг она рисовала иллюстрации в тетради. Некоторые книги она додумывала, сочиняя продолжение. В пятом классе им дали задание- написать сочинение "Моя малая родина". - "Я родилась в Москве, но вскоре после рождения мои родители переехали сюда, и моя малая Родина это "платформа 43-й км". Раньше наш поселок назывался Горелая Роща. (...) Мы с мамой и папой живем возле железной дороги. И иногда поезда шумят. Я хочу, чтобы у нас была  река. А если бы я в реке поймала золотую рыбку, я бы загадала желание. Я хочу чтобы у нас был театр с балетом!" (с.176).

 

         Прошли годы. И вот результат "воспитания" Брянцевых,

 

         "Таня не пробовала водку и пробовать не хотела. Но, удивляясь сама себе, буднично кивнула.

 

         - А тебе крышняк не снесет? - Он задержал бутылку в кулаке. - Тебе еще в куклы играть, какая водка? (с. 225)

 

         Она приняла у него бутылку, дрожащей рукой поднесла ко рту, влила как лекарство. Поганая мразь обожгла рот, обожгла горло, и рванула обратно. Таня задохнулась, подавилась, закашлялась. (...) Егор по-свойски повесил руку ей на плечо, - Она не возражала, как бы даже не замечая.

 

         - Батя мой, - Гнида последняя. - Рассказывал Егор, - Потише, говорит, жить  надо. Мамку до петли довел, а теперь тишины захотел. Чуть выпьет- звереет (с. 220 - 221).   (...)

 

         "- А откуда шрам? - Спросила она.

 

         - Я ж тебе сказал. Чем ты слушала? В армии засандалили. Слышь, а ты целовалась уже, а? Честно.... (...) - Он говорил несвязно, булькая и мыча, и кривился половиной рта. - А что бы и не, соседка?  Если по согласию... (...) - И куда твои родаки смотрят? - Донеслось изо рта. Поцелуй получился короткий, как всхлип". (с. 226)

 

         "Она оклемалась, и первое что увидела, - изумрудный купальник, валявшийся поодаль и смотанный в тряпку. Она плохо понимала, что произошло. Спина и плечи чесались от укусов" (с. 227).     .

 

         Итог сельской "семейной идиллии" Брянцевых грустен, но увы, вполне закономерен.  И последние строки романа звучат так

 

         "Дом состоял из окон, напоминал разлинованную тетрадь, а может, незаполненный кроссворд, но сейчас - и это было видно, хоть и показывали с отдаления, - во всем доме не было ни одного целого окна. Золотые часы на башне замерли. (...) Таня сидела, сложив руки на животе. Недавно она с ужасом поняла, что с ней происходит" (с. 569).

 

         "Я не знал своего деда. Я никогда не знал своего отца. Я думаю, что деду все-таки повезло, - участвовать в таких бурных событиях. Я думал о судьбе моего деда с самого детства, и возможно, эти мысли подтолкнули меня выйти на улицу. Брянцев Петр, Матросская Тишина." (с.570).

 

         Такова, собственно, сюжетная  линия романа "1993".

 

         И лишь когда Виктор Брянцев уходит на тот свет, его жена Лена понимает. что, оказывается, это и было единственное- настоящее и ценное в ее жизни, "бабушка говорит, что только после его смерти она поняла, как он ей был дорог, и поэтому так ни за кого и не вышла".  (с. 570).

 

 

 

         Горящий дом. Политика как бегство от себя.

 

         Планомерный развал "семьи, которой не было", становится тем самым лейтмотивом, который выгоняет Виктора на площадь. Горящий Белый Дом и потухший собственный домашний очаг, - вот, пожалуй, главный мотив для Виктора Брянцева к выходу на баррикады.

 

         Перед нами, конечно же, не "производственный роман", как было заявлено Сергеем Шаргуновым на презентации книги, а скорее хроника семейной трагедии. Нет той сферы профессиональной деятельности, которая бы позволяла людям себя реализовать, почувствовать себя сильными и успешными.. Осознанно или нет, но автор романа талантливо выбрал специальность, вернее, сферу профессиональной деятельности для Лены Брянцевой. - энергетику, сферу теплоснабжения. Отвечая за тепло в одном из районов Москвы, она оказывается не способна создать его в собственном доме. Но вот как описано знакомство Лены и Виктора.

 

          "- Работа у тебя тяжелая?

 

          Лена посерьезнела.

 

         - Вроде простое дело следить за теплом, а все равно важно. Если не досмотришь, - караул. Я сначала в домоуправлении работала. Мне любая котельная- родная. Иду мимо, о своем думаю, а сама смотрю, открыта ли форточка. (...)  Иначе перегрев и котлы лопнут.

 

         - А что в Министерстве обороны делаешь?

 

         - Служба тыла. Да те же котельные, только в воинских частях. Я с инспекциями езжу, уже пол-Союза повидала. Осматриваю, гляжу, хватает ли угля. В Иркутске была, в Чите, в Кяхте у пограничинков". (с.120),

 

         Парадоксальным образом "специалист по теплу" Лена Брянцева не смогла создать теплого и уютного домашнего очага.  Видимо потому. что для этого требуется определенный личностный уровень. Но у Лены Брянцевой развитие личности остановилось..

 

         Душевная пустота Елены Брянцевой проявляется даже в таких мелочах, как выбор подруге с кликухой Холодец, - женщину с добрым сердцем так звать не будут, - а Холодец презрительно именует Виктора "ватным богатырем". Кто ж, однако, виновен в его "ватности", кому он, бывший ученый, сотрудник ФИАНа своими "ватными" комплексами обязан?

 

         Полагаю, что если бы Виктор Брянецев всерьез интересовался политикой, то вел бы себя несколько по-иному, и время проводил не только в задушевных разговорах "про любовь"  среди пьяных коллег- работников метрополитена.

 

         А ведь начало взаимоотношений Лены и Виктора, их личного романа было красивым, многообещающим.

 

         "Да, видно что влюбился. (...) Похоже он уже сживался с бесплотностью увлечения. Лена так чувствовала. Его тревожный трепет, - это озноб страсти, способной перейти в охлаждение, когда хватит случайного окрика, порыва ветра и ухажер отпадет как сухой лист. Тогда (допустим поспешно женившись на другой, нелюбимой) он станет повторять имя Лены сквозь жизнь, но во сне, втайне даже от себя, уже не готовый к любви наяву" (с. 132) .

 

         Но выбор Виктора и Лены, павший друг на друга, оказался  изначально ошибочен. Они обращают внимание на что угодно, кроме родства душ. И эта стратегическая ошибка, и разница в ценностях срабатывает как бомба замедленного действия.

 

 

 

         Самурайское новаторство Сергея Шаргунова. 

 

         Ценность и новаторство романа Сергея Шурыгина с точки зрения жанра, состоит в попытке рассказать и показать именно семейную хронику. Большинство романов посвящается событиям до свадьбы. Роман, это как правило, история красивых и драматичных отношений, которые заканчиваются либо свадьбой либо трагедией. Но семейная хроника - подобная четырехтомной "Саге о Форсайтах" Голсуорси для советского периода русской литературы - жанр абсолютно не характерный.

 

         Но в своей авторской задумке Сергей Шаргунов, сталкивается с тяжелейшей с точки зрения драмы задачей, где взять ключевой сюжетный конфликт, вокруг которого можно будет разворачивать действие?

 

         Показать блеклые характеры- пустую душевно Лену Брянцевау, который, словами мужа,  "ничто, темная душа не интересно", и на таком характере выстроить романную драматургию? Нереально.

 

         Вложить в характер Виктора Брянцева описательную, очерковую "масштабность" личности, лишить этот образ устремления к сверхзадаче, к преодолению себя и обстоятельств, насытить этот характер  рутиной будней, пьяными разговорами рабочих в "аварийке" метрополитена, и надеяться, что такой образ сумеет удержать яркий сюжет и читательское внимание на протяжении 570 типографских страниц? Нереально.

 

         Политика как основа сюжетной драматургии? Это было бы любопытно, если бы Лена и Виктор всерьез интересовались ею, а не оказались случайно возле баррикад, и только потому, что искали бегства от себя самих. Внутренне были готовы к переменам в собственной жизни, дойдя до последней черты в собственной "семейной истории", смертельно устав от измен, ревности, предательств.

 

         В политическом противостоянии Виктора и Лены нет диалога, нет обсуждения, и политику как таковую они не обсуждают, куда как больше внимания уделяется обсуждению того, как лучше подоить козу. Психологизм героев сводится к внешним проявлениям, в ссорах и спорах. Внутренних диалогов и размышлений в тексте нет.

 

         Самое поразительное для меня при чтении текста романа, - это отсутствие художественных портретов героев. Ни внешних, описательных, ни психологических, внутренних. Вообще никаких! Это поразительно для писателя, ведь он не журналист, чтобы такие  важнейшие для прозы моменты игнорировать!

 

         По сути, перед нами роман не о штурме Белого Дома, а горький авторский рассказ для мужчин -предостережение о том как нельзя выбирать себе жен. Виктор Брянцев выбирает жену, которая не понимает и не принимает его, которая не может найти для него теплых и хороших  слов в трудную минуту, которая не способна ни вдохновить ни поддержать, а лишь занята собой, своим меркантилизмом, кошельком, удобством, ресторанами, сарафанами, кулончиками, сережками, и своими бесконечными похождениями от одного мужика к другому, которая унижает мужа, и формирует ему комплексы неудачника  и подкаблучника.

 

         Именно из-за этих комплексов Виктор и спешит встать в колонны политиков, чтобы стать сильнее, чтобы обрести наконец уверенность в себе.

 

         Политика появляется в жизни Виктора в тот момент, когда он себя чувствует наиболее депрессивным и подавленным, наиболее униженным со стороны жены, и когда понимает, что баррикады способны его возвеличить в собственных глазах.

 

         "... Виктор вытерся рукавом и заорал освежающее "Ура!".  Он вновь мчался вперед и видел множество солдат и омоновцев, которые бежали врассыпную, теряя дубинки и щиты. Вокруг не успевших убежать, закручивались людские водовороты.  (с.497- 498).

 

         "- В бой!- захрипел в мегафон неизвестный Виктору мужчина с вытянутым южным лицом.

 

         - За Русь-матушку! - И старик с гречневой головой, размахнувшись, швырнул бревном, как снарядом.

 

         Виктор неожиданно вспомнил слово, которое закатилось в темную щель памяти. выхватив из кармана куртки поджигу и коробок, он закричал его по слогам

 

         - Ре-во-лю-ция! " (с. 499).

 

         В крике героя романа - и его страсть к борьбе, и его,  возможно, неосознанное желание кардинальным образом сломать привычный "семейный" быт.  Отчаянное желание начать новую жизнь.

 

         Именно поэтому, познакомившись возле Белого Дома с девушкой Олесей, почувствовав в ней все то, что всегда напрочь отсутствовало в жене, душевную теплоту, поддержку, Виктор строит мечтательно планы.

 

         "Сейчас надо в аварийку, отрабатывать. С Леной не разговаривать. Будет жить с ней в доме, как будто ее и не знает. Если повезет- переедет к Олесе. Хорошо бы! Таня подрастет - поймет, сильно переживать не должна..." (с.564).

 

         Однако, радужным надеждам не суждено сбыться. Слишком поздно. При этом Виктор осознанно или неосознанно - ставит на патриотический стан проигравших. И в итоге сам оказывается сражен инсультом.

 

         Итак, роман 1993 - о проигравших, о неудачниках. Что же способен дать подобный роман читателю? На что вдохновить? В чем смысл произведения? Трагедия Виктора и Лены Брянцевых - это трагедия людей, живущих вместе и порознь одновременно, людей, изводящих друг друга склоками, людей,  не нашедших в жизни самих себя. У них нет общего дела, способного вдохновить на подвиги, нет общих ценностей, и в ситуации опасности, штурма Белого Дома они оказываются по разные стороны баррикад.

 

         Лена Брянцева, выходя на баррикады, отправляется к Белому Дому  совсем не для того чтобы защитить Виктора, поддержать, спасти, а скорее чтобы вернуть удобного мужа на привычную цепь домашнего пса. Верная самой себе, Лена продолжает двойную игру, заигрывая на баррикадах с давнишним любовником- соседом по дому, физруком Костей, который явился, как из сна, и снова с овчаркой на поводке.

 

         "Женщина стояла на коленях и нагнувшись щупала горло рядом с кадыком.

 

         - Лена, что такое? - Спрашивал хриплый мужчина, удерживая пса.

 

         - Скорую найди!

 

         - Кто это?

 

         - Муж мой.

 

         - Ничего не понимаю!" (с. 568).

 

         Итог романа трагичен, но увы, закономерен.

 

         "Он, не придя в сознание, умер ранним утром... (...)

 

         - Что ж за собой не следил? - Сказал врач с землистым утомленным лицом, - Сорок лет. Да, помолодел инсульт". (с.569)

 

 

 

         Автор романа "1993" год строит произведение не на образах героев, а скорее на анти-героях. У них не только нет портретов, ни психологических ни художественных, у них нет того, что называется словом "личность". Именно поэтому в переломной ситуации расстрела Парламента они оказываются жертвами обстоятельств, а не участниками, и эти обстоятельства засасывают героев в себя, как космические "черные дыры" засасывают в свои воронки все, что не обладает достаточной массой.

 

         Эфемерно-легковесные персонажи, лишенные лица и характера, не обладающие ни силой личности ни интеллекта, не способные к решительным действиям, к оправданному риску, разумеется, не могут сопротивляться драматургии исторического перелома 1993 года, удержаться на гребне волны и, поймав в паруса штормовой ветер, заставить его работать на свой корабль. Октябрьский шторм 1993 года попросту топит их утлые, безжизненные суденышки. Поэтому там, где для подлинного романных героев - история сама дает мощное начало сюжета (как у В.Гюго в романе "93") там у "очерковых" героев Сергея Шаргунова наступает всему  конец.

 

         И в этом авторском решении есть что-то самурайское. Ведь создавая подобные образы персонажей, автор не может не может не понимать, что  герои без личностного потенциала обязаны быть раздавлены колесницей революционных событий.

 

         Что ж, каждому воздается по его вере. Это в полной мере относится как к реальным, живым людям, так и к литературным персонажам. Так и хочется воскликнуть словами Воланда; "Ну, вы верите в небытие, и вы - уходите в небытие! А я верю в бытие!"

 

         Ей-богу, даже в параллельном мире - художественной прозы, хочется бытия! И - побед!

 

Анна ГАГАНОВА - ГРАНАТОВА

 

историк литературы

 

 

 

 

 

[1] Эренбург, И. День второй : роман / И. Эренбург. – 2-е изд. – М. : Худож. лит., 1934. – 255 с. см стр. 153

 

[2] Владимов, Г. Н. Большая руда : повесть / Георгий Николаевич Владимов. – М. : Сов. Россия, 1962. – 136 с, см. стр.21

 

[3][3] Аграновский, В. /Шофер: очерк // Социальный портрет. – М., 1967. – С. 5-22.

 

 

 

[4][4] Трифонов, Ю. Утоление жажды. / Юрий Трифонов. – М. : Худож. лит, 1967. – 382с., см. с. 91

 

[5] Николаева, Г. Собр. соч. В 3 т. Т. 2. Битва в пути : роман / Галина Николаева. – М. : Худож. лит., 1987. – 671 с. , см. с. 631

 

 

 

[6][6] Кочетов, В. А. Журбины : роман / М. : Вече, 2011. – 445 с. , см. стр. 280

 

[7][7] Ляшко, Н. Сладкая каторга : роман. В 2 кн. Кн. 1 / Н. Н. Ляшко. – М. : Гослитиздат, 1935. – 384 с., см. стр 79

 

 

 

[8] Ковский В. / Литература после оттепели. Процессы развития. История. Критика. - М, издат. Литинститута им М.Горького, 2012- 480с, см. 16

Общеписательская Литературная газета № 4(101), апрель 2018

Последние обновления:

16.05.2018В Москве открылся Культурный центр Андрея Вознесенского http://m-s-p-s.ru/news/2730

15.05.2018Круглый стол: «Тема подвига в детском литературном творчестве» http://m-s-p-s.ru/news/2729

14.05.2018На скрижалях времени. По страницам литературно-художественного журнала «Вертикаль. XXI век». http://m-s-p-s.ru/news/2728

13.05.2018. А полковник-то не настоящий! Поэт Владимир Кучерь (Москва) делится своими впечатлениями о XV съезде Союза писателей России. http://m-s-p-s.ru/news/2727

12.05.2018Леонид БОРОДИН: «СЧИТАЮ СЕБЯ РУСИСТОМ». Интервью главного редактора газеты «День литературы» Владимира БОНДАРЕНКО с выдающимся русским писателем современности Леонидом БородинымК 80-летию со дня рождения Леонида Бородина (1938-2011) (Из архива «Дня литературы» №4(68),  2002 г.) http://m-s-p-s.ru/news/2726

11.05.2018. Беспрецедентное для постсоветских стран по уровню поддержки писателей и литературы Постановление подписал Президент Республики Узбекистан Шавкат Мирзиёев. Многие российские писатели мечтают о чём-то подобном. Правда, когда наше государство в лице советника Президента России В.И. Толстого предложило на XV съезде Союза писателей России избрать председателем Союза Сергея Шаргунова, большинство делегатов с негодованием отвергли это предложение, лишив себя и обещанной материальной помощи.Странные люди – наши писатели (прежде всего, делегаты Съезда): с одной стороны постоянно упрекают государство в отсутствии помощи, а с другой стороны «плюют в руку», предлагающую эту помощь…  http://m-s-p-s.ru/news/2725

11.05.2018. Народный поэт Узбекистана Сирожиддин Саййид возглавил Союз писателей Узбекистана и будет воплощать в жизнь беспрецедентную по масштабам программу поддержки писателей, принятую накануне Президентом Республики.  http://m-s-p-s.ru/news/2724

10.05.2018. Станислав Куняев рассказывает о том, как Вячеслав Огрызко (главред «Литературной России») де-факто стал идеологом нынешнего Союза писателей России http://m-s-p-s.ru/news/2723

09.05.2018. Гениальная эпитафия Сергея Михалкова «Имя твоё неизвестно, подвиг твой бессмертен» – история создания. http://m-s-p-s.ru/news/2722  

08.05.2018Поэтессы-казачки представили свои стихи на презентации альманаха «Казачка» – первого в истории России поэтического сборника женской казачьей поэзии. Читайте репортаж об этой презентации, а также исторический экскурс, посвящённый русским казачкам.  http://m-s-p-s.ru/news/2721

07.05.2018При организационной поддержке Нижегородской областной организации Союза писателей России подготовлена к печати книга «Гражданская война и Нижегородский край» http://m-s-p-s.ru/news/2720

06.05.2018. Новым председателем Союза писателей Казахстана избран поэт Улугбек Есдаулет. http://m-s-p-s.ru/news/2719

05.05.2018Известный прозаик, Секретарь Союза писателей России, вице-президент Международной ассоциации прокуроров Александр Звягинцев представил в Совете Европы фильм Константина Хабенского "Собибор", в котором сам выступил в качестве креативного и ассоциативного продюсера. http://m-s-p-s.ru/news/2718

04.05.2017Первое Всероссийское собрание маринистов – деятелей литературы и искусства. http://m-s-p-s.ru/news/2717

03.05.2018Вышел в свет первый в 2018 году номер журнала нижегородской писательской организации «Вертикаль. ХХI век» (№ 53, 2018 г.) http://m-s-p-s.ru/news/2716

02.05.2018Оренбургскую областную писательскую организацию возглавил Владимир Напольнов. http://m-s-p-s.ru/news/2715

01.05.2018Военные писатели в Доме Ростовых. http://m-s-p-s.ru/news/2714  

30.04.2018Своими впечатлениями о XV съезде Союза писателей России делится председатель Правления Волгоградской региональной организации Союза писателей России Александр ЦУКАНОВhttp://m-s-p-s.ru/news/2713

29.04.2018. Книга "Приключения барона Мюнхгаузена на Полюсе холода", написанная главным редактором «Общеписательской литературной газеты», поэтом, прозаиком и драматургом Владимиром Фёдоровым, успешно продаётся в Германии и других странах (через интернет-магазин Amazon).  http://m-s-p-s.ru/news/2712

28.04.2018. Новый издательский проект МСПС и Московской областной организации Союза писателей России – альманах «Казачка». http://m-s-p-s.ru/news/2711

27.04.2018Газета «Московский комсомолец» опубликовала рецензию на роман Ивана Переверзина «На ленских берегах». http://m-s-p-s.ru/news/2710

26.04.2018«Первые». Премьера фильма по пьесе главного редактора «Общеписательской литературной газеты» Владимира Фёдороваhttp://m-s-p-s.ru/news/2709

25.04.2018Вышел из печати очередной номер «Общеписательской литературной газеты» (№ 4, апрель 2018). Обзор номера и ссылка для скачивания. http://m-s-p-s.ru/news/2708

24.04.2018. Обзор литературного журнала «ВЕРТИКАЛЬ. ХХI ВЕК» (журнал нижегородских писателей) № 52, 2017 год http://m-s-p-s.ru/news/2707 

23.04.2018. Русский мiръ в Риме. О выставке в Италии выпускников Академии Ильи Глазуноваhttp://m-s-p-s.ru/news/2706  

23.04.2018. Крепость талантов «Сухумской крепости». В МСПС прошла презентация сборника стихотворений поэтов Абхазии «Сухумская крепость» на русском языке, изданного в рамках литературного проекта МСПС «Поэты в переводах». http://m-s-p-s.ru/news/2705

22.04.2018. Два с лишним года продолжается разнузданная травля пятнадцати старейших и самых авторитетных писателей Оренбуржья. Что же ставят им в вину, чем они так насолили нынешнему руководству Союза писателей России? Об этом рассказывает оренбургский поэт Виталий Молчанов. http://m-s-p-s.ru/news/2704

21.04.2018. Депутат Госдумы и известный писатель Сергей Шаргунов выступил на всеармейском съезде писателей  http://m-s-p-s.ru/news/2703

20.04.2018. Библиотека имени Н.А. Некрасова открыла новый сайт своих оцифрованных фондов http://m-s-p-s.ru/news/2702

19.04.2018. Электронное издательство Bookscriptor учредило литературную премию http://m-s-p-s.ru/news/2701

18.04.2018. Историк Алексей Толочко: «История любит мерзавцев» (почему попытки пропустить украинскую историю через националистический фильтр во многом объясняет случившуюся в стране трагедию) http://m-s-p-s.ru/news/2700

17.04.2018. Писатель-орденоносец из Челябинской области Александр Ушков о событиях вокруг XV съезда Союза писателей России http://m-s-p-s.ru/news/2699

16.04.2016. Памяти поэта Бориса Олейника: НАЧАЛО ВЕЧНОСТИ. Окончание статьи http://m-s-p-s.ru/news/2698

16.04.2016. Памяти поэта Бориса Олейника: НАЧАЛО ВЕЧНОСТИ. Начало статьи http://m-s-p-s.ru/news/2697

15.04.2018. Исполком МСПС поздравляет Андрея Дмитриевича Дементьева с вручением ему литературной премии Минобороны России! http://m-s-p-s.ru/news/2696

14.04.2018. Стартовал Всероссийский конкурс "Самый читающий регион" – 2018 http://m-s-p-s.ru/news/2695

13.04.2018. Международный литературный форум «Славянская лира-2018» (Беларусь-Россия-Украина) приглашает http://m-s-p-s.ru/news/2694  

12.04.2018. Памятник писателю Ивану Тургеневу установят в Москве в Хамовниках http://m-s-p-s.ru/news/2692

11.04.2018. В рамках издательской программы МСПС (проект МСПС «Поэты в переводах») в издательстве «У Никитинских ворот» издан сборник абхазских поэтов «Сухумская крепость» http://m-s-p-s.ru/news/2691

11.04.2018. В издательстве «АСТ» вышел сборник малой прозы 1-го заместителя председателя Союза писателей России, депутата Госдумы России Сергея Шаргунова «Свои». Среди героев — как знаменитые предки автора Русановы, так и совершенно посторонние люди. «Потому что все — свои. Потому что всех жалко». О памяти, «головоломке и наставнице», судьбе, ее превратностях и чудесах человеческой стойкости – беседа с писателем http://m-s-p-s.ru/news/2690

10.04.2018. Исполком Международного сообщества писательских союзов поздравляет легенду отечественной журналистики Мэлора Стуруа с 90-летием, желает ему многая благая лета и публикует его новую статью о необычных встречах в Лондоне с Анной Ахматовой и Мариэттой Шагинян http://m-s-p-s.ru/news/2689

10.04.2018. Новости премиального процесса: «Объявлен короткий список соискателей премии «Национальный бестселлер» - 2018» и «Опубликован короткий список номинантов литературной премии Норы Галь 2018 года» http://m-s-p-s.ru/site/41

09.04.2018. Илья Резник вызвал на поэтическую дуэль Андрея Дементьева http://m-s-p-s.ru/news/2688

07.04.2018. Законопроект о замене 50-летнего срока охраны авторских прав произведений, срок которых не истек к 1 января 1993 года, на 25-летний срок действия авторского права внесен в Госдуму депутатом Олегом Смолиным (КПРФ) http://m-s-p-s.ru/news/2687

06.04.2018. Что происходит с Домом Ростовых (усадьбой Соллогуба) - памятником культуры федерального значения? Ремонтируется ли он? Каковы перспективы усадьбы, в которой располагается Международное сообщество писательских союзов? Об этом - в трёхминутном репортаже программы "Вести" на главном телеканале страны "Россия-1"   http://m-s-p-s.ru/news/2686

04.04.2018. Награды победителям – издание книг в издательской программе МСПС!  Литературный конкурс имени Сергея Михалкова ждёт ваши книги http://m-s-p-s.ru/news/2685

03.04.2018. В рамках издательской программы Международного сообщества писательских союзов вышло собрание сочинений известного мастера слова Ивана Савельева http://m-s-p-s.ru/news/2684

02.04.2018. Не могу молчать! Член Союза писателей СССР (ныне России) с 1977 года Елена Иванова (г. Ставрополь) делится своими впечатлениями о XV съезде СПР http://m-s-p-s.ru/news/2683

29.03.2018. Без надежды на обновление. Член Союза писателей России из Оренбурга Александр Филиппов делится размышлениями об итогах XV съезда СПР http://m-s-p-s.ru/news/2682

29.03.2018. Известный писатель и депутат Госдумы Сергей Шаргунов встал на защиту украинцев, спасающихся в России от преследования украинских силовиковhttp://m-s-p-s.ru/news/2681

29.03.2018. Мнение председателя Нижегородской областной организации Союза писателей России Валерия Сдобнякова о XV съезде СПР  http://m-s-p-s.ru/news/2680

28.03.2018. Поэт Диана Кан высказывает своё мнение о XV съезде Союза писателей России http://m-s-p-s.ru/news/2679

27.03.2018. Станислав Куняев отвечает Николаю Иванову на его заметку о съезде от 22.03.2018  http://m-s-p-s.ru/news/2678

20.03.2018 - 26.03.2018. Станислав Куняев о съезде так называемых "победителей" - XV съезде Союза писателей России:

часть 1 http://m-s-p-s.ru/news/2669 ;

части 2, 3 и 4   http://m-s-p-s.ru/news/2673 ;

часть 5  http://m-s-p-s.ru/news/2674 ;

часть 6   http://m-s-p-s.ru/news/2675;

окончание http://m-s-p-s.ru/news/2676 .

20.03.2018. Роман Ивана Переверзина «На ленских берегах» увидел свет во всемирной серии «100 лучших романов» в издательстве «Вече»  http://m-s-p-s.ru/news/2668

   
Адрес: Москва, ул. Поварская, 52
Тел.:+7 (495) 691-64-03
E-mail: povarskaja-52@mail.ru
создание сайтов
IT-ГРУППА “ПЕРЕДОВИК-Альянс”