Страницы творчества » Страницы творчества - 2012

ПЛАНЕТА  ДЕНИСА ДАВЫДОВА

 

       Подмосковная земля хранит множество памятных мест, связанных с Отечественной войной 1812 года. Это места боевых сражений и действий партизанских отрядов, здесь жили многие герои, здесь нашли свой последний приют участники великих событий. Не зря Подмосковье стало местом паломничества для всех, кто неравнодушен к истории, памяти народной. Именно Бородинское поле приковало к себе взоры всего человечества в 1812 году, когда решалась судьба всей России. Здесь пали смертью храбрых достойнейшие сыны Отечества. Тысячи героев навсегда остались здесь на поле славы, доблести и отваги. Но тысячи отстояли землю русскую и стали новыми героями. Их имена в памяти народной и из уст в уста передаются из  поколения в поколение вот уже два века. Один из таких великих воинов – Денис Давыдов, положивший начало созданию «летучего» отряда. Знаменательная встреча командующего 2-й русской западной армией генерала Петра Багратиона и подполковника Ахтырского гусарского полка Дениса Давыдова состоялась как раз в канун великого сражения. Давыдов эмоционально доказывал Багратиону выгоду создания партизанских отрядов из небольших партий казаков и кавалеристов. Последний довод молодого гусара решил «словесную битву» в его пользу: «К тому же, это обратное появление войск посреди рассеянных войною поселян ободрит их и обратит войсковую войну в народную…».

      Здесь я позволю себе сделать небольшое отступление, вернувшись на 25 лет назад, когда великая страна под названием СССР готовилась встретить 175-летний юбилей Отечественной войны 1812 года.  В то время я работал в военно-историческом отделе «Красной звезды» и, волею судьбы, выполняя редакционное задание, мне посчастливилось встретиться с интереснейшими людьми – потомками героев той войны и услышать от них много неизвестных доселе жизненных историй. Об одной из них  я и хочу поведать нашим читателям.

      …В мае 1987 года Союз писателей СССР проводил вечер, посвященный вручению свидетельств на малые планеты, которым были присвоены имена общественных деятелей, советских и зарубежных писателей, героев Отечественной войны 1812 года. Секретарь правления Союза писателей СССР Юрий Николаевич Верченко, ученые Крымской астрофизической обсерватории АН СССР вручали почетные дипломы представителям музеев и родственникам Александра Радищева, Михаила Кутузова, Дениса Давыдова, Петра Багратиона, Александра. Пушкина, Михаила Лермонтова, Константина Симонова, Джанни  Родари, Марка  Твена, Джека Лондона, Ярослава  Гашека…

 

     Среди тех, кому вручили такой диплом, был правнук Дениса Давыдова – Лев Денисович. Читаем вместе: «Почетное свидетельство о присвоении названия малой планете 3126.

 

     Институт теоретической астрономии, возглавляющий в Советском Союзе работы по малым планетам, настоящим свидетельствует, что малая планета № 3126, открытая советскими астрономами, получила название в честь Дениса Васильевича Давыдова.

        Отныне эта неотъемлемая частица Солнечной системы будет именоваться малая планета (3126) ДАВЫДОВ…».

      Далее текст шел на английском языке, но мне помог  мой друг, в то время директор музея-панорамы «Бородинская битва» Олег Николаевич Папков. Он перевел: «(3126) Давыдов. Открыта  8 октября 1969 года Л. И. Черных в Крымской астрофизической обсерватории. Названа в честь Дениса Васильевича Давыдова (1784 – 1839 гг.), офицера, писателя и поэта, героя войны 1812 года в России».

      Конечно, в тот момент Лев Денисович был очень взволнован. Легкий, порывистый в движениях, подтянутый, чем-то похожий на своего легендарного родственника. И никак бы не сказал, что ему в канун 175-летия Бородинского сражения, исполнится 80 лет. Но он достиг этого рубежа, причем побывали мы на торжествах в Бородино  вместе…

 

    А до этого я приехал на квартиру Льва Денисовича, которая напоминала музей в миниатюре. Картины, фотографии, книги, личные вещи знаменитого предка. Уникальный перстень, серебряные стопки и солонка, другие реликвии. Симпатичный альбом, изготовленный хозяином квартиры, каталог портретов, памятников и личных вещей Дениса Давыдова, находящихся в музеях и частных коллекциях. Кстати, мало кто знает, что деревня Бородино принадлежала отцу легендарного атамана эскадрона гусар летучих Василию Давыдову. Вот он знак судьбы, именно здесь в хорошо знакомых местах  Денис  Васильевич стал поистине всенародным героем.

     - Знаете, - вступает в разговор Лидия Степановна, жена Льва Денисовича, - в прошлом году он просидел целое лето в Центральном государственном военно-историческом архиве СССР.

    - Зато сколько нового обнаружил там,- Лев Денисович достает листы бумаги. – Здесь почти все потомки по линии моего деда Вадима – сына Дениса Васильевича…

     НАША СПРАВКА: Громкая военная слава пришла к Денису Давыдову в Отечественную войну 1812 года. В начале кампании он в чине подполковника командовал батальоном Ахтырского гусарского полка в армии Багратиона, к которому и обратился  с проектом партизанской войны. Кутузову понравилась эта идея, и накануне Бородинской битвы Давыдов, получив в свое распоряжение 50 гусар и 80 казаков, двинулся в тыл противника.

       Первый же выход оказался удачным, и был закреплен дальнейшими вылазками. Почти каждый день его отряд захватывал пленных, обозы с продовольствием и боеприпасами. По примеру отряда Давыдова (численность его возросла до 300 человек) появились и другие партизанские соединения из регулярных и казачьих войск.

 Особенно широкий размах действия  партизан приняли во время отступления французов.

       В последующие годы Давыдов продолжил военную карьеру, находясь в действующей армии и участвуя во многих военных кампаниях. Последняя его битва была в 1831 году — против поляков, после которой ему хоть и не дали уйти в отставку, но и особо не домогались, и вся его служба ограничивалась ношением генерал-лейтенантского мундира.

      Как известно, у Дениса Давыдова было девять детей. Сыновья – Василий, Николай, Денис, Ахилл, Вадим и дочери – Юлия, Екатерина, Софья и Евдокия. На листе ватмана аккуратно нанесена родословная рода Давыдовых, берущая начало от Дениса Васильевича. Есть и герб рода Давыдовых середины ХV века.

     Вадим Денисович дослужился до генерал-майора. Во время Крымской войны участвовал в боевых действиях русских войск на Кавказе. При штурме крепости Карс 17 сентября 1855 года был ранен в ногу. После войны попал в распоряжение начальника Кавказского корпуса, принимал участие в боевых действиях против горцев, награжден орденами. Участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878 гг.

    - У Вадима Денисовича было четыре сына – Николай, Александр, Алексей и Денис – мой отец,- рассказывает Давыдов.- Не в пример своим воинствующим предкам он был сугубо штатским, работал земским начальником 1-го участка Ливенского уезда Орловской губернии.

     Еще одна интересная деталь. Известно, что род Денисовых берет свое начало на Орловщине. Но только в наше время благодаря долгому поиску фронтовика-краеведа Ивана Филипповича Алдонова в фондах Орловского областного государственного архива найдено дело о разделе в 1787 году орловских имений деда поэта Д.В. Давыдова между его сыновьями.

     На карте Ливенского уезда 1786 года Денисовка располагалась при слиянии речушек Гранной и Кривец. Рядом обозначен хутор Давыдово: это и было родовое поместье Дениса Давыдова. В 1917 году потомки, среди которых были и Лев Денисович и Софья Денисовна, покинули поместье. Кстати, там же в  канун юбилея Бородинского сражения был открыт дом-музей Дениса Васильевича.

     Судьба правнука Дениса Давыдова сложилась непросто. Учился в строительном техникуме. Где только потом не побывал: на строительстве нефтепровода Гурьев – Орск, нефтебазы в Астрахани. Сорок первый застал его на строительстве объекта в Алма-Ате. Попросил освободить от брони, ушел на фронт.

      Сталинград и ранение в руку. Потом Курская дуга и снова ранение, на этот раз тяжелое. Осколок надолго «поселился» в легком Давыдова. Не без труда вырвался от медиков – и снова на передовую. Лев Денисович старается о себе поменьше распространяться, все больше о друзьях фронтовых, о послевоенной дружбе с правнуком Александра Сергеевича Пушкина – Григорием Григорьевичем, тоже, кстати, участником войны. Этой дружбе более полувека. Она была завещана их великими предками.

     НАША СПРАВКА: Имя Давыдова как «поэта-партизана» овеяно ореолом романтической славы. Он был связан дружбой с Пушкиным, Языковым, Вяземским, Баратынским и другими поэтами, воспевавшими его в своих стихах, большим  успехом пользовались и  собственные лирические и сатирические стихи. Литературная деятельность Давыдова выразилась не только в целом ряде стихотворений, но и в прозаических статьях. Одна из любимых его работ  посвящена  именно Бородинскому полю:

 Умолкшие холмы, дол некогда кровавый!

Отдайте мне ваш день, день вековечной славы,

И шум оружия, и сечи, и борьбу!

Мой меч из рук моих упал. Мою судьбу

Попрали сильные. Счастливцы горделивы

Невольным пахарем влекут меня на нивы...

О, ринь меня на бой, ты, опытный в боях,

Ты, голосом своим рождающий в полках

Погибели врагов предчувственные клики,

Вождь гомерический, Багратион великий?

Простри мне длань свою, Раевский, мой герой!

Ермолов! я лечу - веди меня, я твой:

О, обреченный быть побед любимым сыном,

Покрой меня, покрой твоих перунов дымом!

Но где вы?.. Слушаю... Нет отзыва! С полей

Умчался брани дым, не слышен стук мечей,

И я, питомец ваш, склонясь главой у плуга,

 

Завидую костям соратника иль друга.

 

      В статье «О партизанской войне» Денис Давыдов написал: «Огромна наша мать Россия! Изобилие  средств ее дорого стоит многим народам, посягавшим на ее честь и существование: но не знают еще они всех слоев лавы, покоящихся на дне ее… Еще Россия не поднималась во весь исполинский рост свой, и горе ее неприятелям, если она когда-нибудь подымется!»

      Мир свидетелем тому, как поднималась Россия в 1812 году, как «вставала страна огромная» в Великую Отечественную 1941 – 1945 годов «во весь исполинский рост свой». И «горе ее неприятелям» становилось явью – враг бывал разбит.

   …Ну а потом в день юбилейного сражения на Бородино правнука поэта ждал приятный сюрприз. Редакцией был заказал вертолет для фотосъемок сказочного действа и Лев Денисов мог вместе с нами лицезреть за ходом битвы с высоты птичьего полета. Скажу я вам, дорогие читатели, посмотреть было на что! Причем, вместе с нами наблюдали за прекрасно отрежиссированным  спектаклем члены Политбюро ЦК КПСС:  Воротников В.И., Лигачев Е.К., Слюньков Н.И., Соломенцев М.С., Яковлев А.Н., Долгих В.И., Ельцин Б.Н., Талызин  Н.В., Язов Д.Т., Медведев В.А., Разумовский Г.П.

       Согласитесь, неплохая компания для события вселенского масштаба.

 

 

                                                                                                            Сергей ЛАГОДСКИЙ.,

 

                                                                                                  член Союза писателей России.

***

Мар. САЛИМ

 Современные басни

 

По гороскопу я «бык» и пахал, как бык в старые времена – не как в новые, когда они не делают ничего, кроме как бегают за тёлками. В итоге вышел мой сатирический однотомник «Белым по чёрному» с предисловием Сергея Михалкова, где он, в частности, отметил: «Жанр басни нынче чрезвычайно редкий в литературе. Объясняется это, по всей видимости, тем, что он требует от писателя острого ума и виртуозного владения словом». Именно таким был сам Сергей Владимирович.

 

В последние годы, так уж получилось, я усердно работал  в этом редком жанре. Предлагаю читателям своего рода цикл современных басен. Их всех объединяет одна тема – судьба нашей  Р…  Да,  можно сказать ( на языке юмора), эти басни  –  о Реке. Но не только.

 Басни, написанные после кончины великого баснописца нашего времени Сергея Михалкова,  посвящаю его светлой памяти.

 

КАК РАЗБЕЖАЛИСЬ БЕРЕГА

 

 Два берега Реки с одной судьбой.

 

Как братья-близнецы, они согласно жили,

 

Оберегая щедрых вод покой,

 

Их мощь и глубину, сказания и были.

 

А новый мост, связавший берега,

 

Казалось, породнил совсем, навеки эти кручи.

 

Но ветры, прилетев издалека,

 

Обдали кручи моросью седой, липучей.

 

И поостыли к дружбе берега,

 

И стала в них вражда взаимная копиться.

 

Один решил, что лишь его Река;

 

Другой решил: Река к нему должна стремиться.

 

– Дорогой верною пойдём, Река! –

 

Так объявил, гордясь собою, берег Левый.

 

А Правый: – Вот тебе моя рука!

 

Направо нам! Под солнце! К свету! На пригревы!

 

Ну и дела! Как дальше быть Реке?

 

Река задумалась, остановилась.

 

Куда ей течь? Водить ей дружбу с кем?

 

Кому сейчас отдать судьбу свою на милость?

 

И уступать не хочет ни один.

 

Тут дело принципа. А принципы – святое!..

 

И рухнул мост, как некий исполин,

 

Не выдержав того, что вытворяли двое.

 

И нет теперь последней нити, той,

 

Что явно некогда надолго  их скрепила.

 

Они ж, своею тешась правотой,

 

Ушли туда, куда их даль, слепя, манила.

 

Река, пределы потеряв свои,

 

Округу мутным половодьем затопила.

 

Где та Река? Где блеск, стрекоз рои?

 

Где тот живой напор, стремительная сила?

 

---------------------

 

Вот так уходят прочь довольство, счастье

 

Из мест, где воцарилось несогласье.

 

 

 

ПРЕСКОЛЬЗКИЙ  НАЛИМ

 

 

 

Не первый год меж долгих берегов

 

Несёт Река свои большие воды,

 

Несёт большие воды далеко

 

Под синевой и светом небосвода.

 

 

 

И ширь Реки, куда ни глянь, чиста:

 

Ни бурунов, ни пузырей, ни мути.

 

Но в глубине – раздоры, суета,

 

Вражда и схватки…

 

Жизнь как жизнь по сути.

 

 

 

А правит в глубине, известно, кто:

 

Там старой Щуки давние уделы.

 

А там, где Щука, виден и итог:

 

Худы рыбёшки, да, к тому ж несмелы;

 

 

 

Боятся, ясно, скорого суда

 

И сызмальства любые беды терпят.

 

Когда ж вконец заела их нужда,

 

Всё завертелось в шумной круговерти…

 

 

 

И тут-то в самый  смутный день и час

 

Налим прескользкий всплыл из-под коряги,

 

Собрал собратьев и прищурил глаз:

 

–  Товарищи, мы в этой… в передряге…

 

 

 

Вода в Реке давно уже не та,

 

И радости в подводном мире мало;

 

Меня и то стесняет  суета;

 

Такая жизнь нам вовсе не пристала!

 

 

 

Беззубой стала Щука! Толку – ноль!

 

Ни вида, ни характера, ни воли!

 

Не то, что мы!.. Мы  – вод окрестных соль!

 

Мы – суть Реки, залог счастливой доли!

 

 

 

Нам партия сорыбников нужна.

 

А старую… ну, эту, в общем… Щуку

 

Отправим, как в былые времена,

 

На дальнюю и тихую излуку.

 

 

 

–  Толково! Правильно! – запрыгали друзья, –

 

Да, злая Щука не даёт нам хода.

 

Сместить!.. Во имя рыбьего народа!

 

Мы – демократия! Мы – дружная семья!

 

 

 

И рыбки, граждане, от радости дрожа,

 

Все лозунги, понятно, поддержали.

 

Прескользкий же Налим едва не завизжал,

 

Его главой новейшей партии избрали!

 

 

 

Но пригляделись рыбки: вот те раз!

 

А в  партии-то рыбки непростые;

 

Не пескаришко, ёршик да  карась,

 

А наглостью и жиром налитые.

 

 

 

Пора, пора, решил Налимий круг,

 

Пора на пост главнейший пробираться!

 

Увидев стайку, прокричали: –  Братцы!

 

Грядёт для всей Реки большой испуг!

 

 

 

И прокричали: – Хитрые носы

 

То там, то сям зачем-то воду мутят!

 

Хотите, что народ был вечно сыт?

 

Хотите. Значит, вместе с нами будьте!..

 

 

 

А к пескарям подход уже иной:

 

–  Глядите, пришлые меж вами затесались,

 

И потому скудеет мир речной.

 

Ох, как бы в дураках не оказались!..

 

 

 

Но как ни тужились партийцы, ничего

 

Путёвого у них не получалось.

 

Скользят туда-сюда, надув живот,

 

А дело-то не движется и малость.

 

 

 

Умеют только пузыри пускать…

 

И вот случилось спозаранку диво!

 

Спокойная Река сменила стать

 

И понеслась куда-то вбок бурливо.

 

 

 

И пескари, и караси, и голавли,

 

И Щука старая оцепенели.

 

И вот лежат все скопом на мели.

 

Могли ли думать ранее о мели?

 

 

 

И лишь прескользкий бестия Налим

 

В нежданный час, подпрыгнув, изловчился,

 

Махнул хвостом (мол, жив и невредим!)

 

И в озере другом немедля скрылся.

 

 

РЕКА, ПОВЕРНУВШАЯ ВСПЯТЬ

 

 

 

Не первый век текла в степях  Река –

 

То медленнее, то, глядишь, бойчее.

 

И были тихим раем берега

 

Для тех, кто в прошлом породнился с нею.

 

 

 

Река поила тот и этот край,

 

Цвели луга, и колосились нивы.

 

Плодись, работай, воды озирай –

 

И будешь жить с улыбкою счастливой.

 

 

 

И человек, и зверь, и муравей

 

В ладу на берегах привольных жили

 

И радовались участи своей,

 

И то, что им положено, вершили.

 

 

 

Но вот однажды бурю принесло

 

В спокойный мир неведомо откуда.

 

Свистели ветры над водою зло,

 

Взбивали пену грязною запрудой,

 

 

 

Взлетали вверх… И у Реки большой

 

Померк рассудок, память помутилась.

 

Где ложь?.. Где правда?.. Где уклад простой?..

 

Перемешалось всё… И всё забылось.

 

 

 

Былое устье – ил сплошной и сор,

 

Прозрачная вода затмилась мутью…

 

Река несёт какой-то дикий вздор,

 

Не связанный никак с живою сутью:

 

 

 

– Из века в век я трачу столько сил,

 

Я  на тебя работала не споря!

 

Никто, увы, того не оценил,

 

Что стало ты благодаря мне Морем!

 

 

 

Я извиваюсь, тороплюсь, бегу –

 

Даю тебе величие и славу,

 

Тружусь, тружусь, себя не берегу,

 

Чтоб ты не стало жалкой переправой…

 

 

 

Но Море, видевшее всё и вся,

 

Познавшее и славу, и искусы,

 

Послушав речь, смолчало, пыл гася

 

Улыбкою на лике седоусом.

 

 

 

Тут в самый раз одуматься бы ей…

 

Река же взбеленилась, забурлила:

 

– Воды я столько отдала своей!..

 

Ни капли больше!.. Как ты мне  постыло!

 

 

 

– Да-с, так! Да-с, с-совершенно так! –

 

Зловещие ей ветры подсвистели. –

 

Ты – дочь с-свободы! Море – глушь и мрак!

 

С-стремись к с-свободе, к благородной цели!..

 

 

 

И вот, коварному совету вняв,

 

Река решила вырваться на волю.

 

Назад, назад… Не ценишь ты меня?

 

Что ж послужу Свободе, а  не Морю!

 

 

 

Но воды вспять струиться не хотят,

 

А вширь текут просторами степными,

 

Губя хлеба, сады, привычный лад.

 

И это всё содеяно во имя?..

 

 

 

Теперь Река та  вовсе не река  – болото.

 

Скажи, читатель, на него глядеть охота?

 

И кто ликует от такого поворота?

 

 

 

С башкирского перевёл Иван Тертычный.

 

 

 

***

 

Как уже сообшалось на сайте, состоялось вручение Литературной премии им. Сергея Михалкова. На церемонии вручения один из лауреатов, Виктор Широков, прочитал своё стихотворение, которое посвятил этой премии, которая носит название "Облака".

 

Виктор Широков

 

 

 

ОБЛАКА

 

 

 

Вот и пришла желанная весна…

 

Покрашены и двери, и скамейки…

 

Я, как медведь, стряхнул остатки сна,

 

а ты, мой друг, попробуй так, сумей-ка.

 

 

 

И свежим взглядом оглядись вокруг,

 

зеленый шум окутал все деревья;

 

а воздух стал прозрачен и упруг,

 

и укрепилось к климату доверье.

 

 

 

Какие новые на небе облака!

 

Они то перистые вдруг, то кучевые…

 

То подставляют солнышку бока,

 

то вдаль летят, такие кочевые…

 

 

 

Весна, весна! Я крокусы твои

 

ценю изделий Фаберже сильнее;

 

я снова полон ласки, и любви,

 

и веры в то, что многое сумею.

 

 

 

Душа готова вылететь в предел

 

астральный, и с другой соединиться;

 

а я, такой тяжелый, захотел

 

на облако легко облокотиться.

 

09.04.10

 

 

 

***

 

О ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКЕ

 

 

 

Критиковать сделанное другими куда как проще, чем то же сделать самому. Это я по себе знаю. Напишешь книгу о событиях, в которых принимал участие – и вокруг тотчас формируется хор голосов: не так всё было. Так казалось бы: напишите сами, напишите правильно, как было!. Нет, очереди желающих не видать. Критиковать легче.

 

Это я сейчас такую преамбулу сделал к своим заметкам о книге Игоря Головко «Сирия 1967 год. НЕОКОНЧЕННАЯ ВОЙНА. Записки участника».

 

Представляю себе состояние автора, который сейчас, вот в это самое мгновение читает данные строки. Ведь каждый из нас, издав книгу, жаждет успеха, мечтает, чтобы произведение хвалили, чтобы появлялись положительные отклики… Это нормально. Ведь сколько сил, времени, нервов положено на то, чтобы твои мысли воплотились в слова, облеклись в книгу, попали в руки читателю. Ну право же, хочется адекватного морального вознаграждения, хочется! (Материального, понятно, тоже, но просто коль речь идёт о рецензии, то на первое место выплывает моральный аспект).

 

А тут появляется некто, кто начинает тебя свысока поучать, что ты что-то сделал не так, что надо было иначе… Конечно, берёт обида, конечно, хочется швырнуть в ругателя чем-нибудь потяжелее. И душу охватывает тягостное: ну зачем я старался, коль такая реакция!..

 

Так что я перед Игорем Головко и в самом деле испытываю неловкость – потому что сам бывал в его шкуре, и знаю, насколько неприятно читать критику в свой адрес. Причём, если бы книга оказалась просто дерьмом – тут бы никакого такого чувства неловкости не присутствовало бы. А так ведь и книга неплохая – а вот даже до конца её не дочитал, бросил на середине. Почему? Расскажу – положение обязывает. Это и в самом деле не некий разбор полётов – просто мысли, которые «Сирия…» вызвала.

 

Итак, перво-наперво книга должна иметь какую-то цель, книга должна быть изначально адресована какой-то аудитории. Как не бывает таблетки от всех болезней, так не существует книги, интересной для всех.

 

Книга «Неоконченная война» (как удобно обращаться с таким сложным названием – вариантов, как называть книгу и не повторять одно и то же словосочетание, множество) вроде как ориентирована на читателя, который интересуется историей событий на Ближнем Востоке в 1967 году. Однако на деле это не так. Автор настолько подробно описывает быт и взаимоотношения людей внутри «контракта» (об этом термине мы ещё поговорим), что далеко не у всякого читателя хватит терпения добраться до 210-й страницы текста, где, собственно, и начинается война. Скрупулёзная детализация повествования о жизни людей напрочь затмевает то, ради чего я, во всяком случае, взял в руки книгу, что ожидал увидеть: анализ причин, которые привели к той войне, разбор её, в конце концов, личное отношение к происходившему самого автора и участника. Оно всё это, конечно, присутствует, однако как-то вязко и безнадёжно утопает  в бесконечном бытописании.

 

Таким образом получается, что реальный основной читатель книги – отнюдь не человек, интересующийся  историей арабо-израильских войн. В первую очередь она заинтересует выпускников старшего поколения Военного института иностранных языков (ВИИЯ), а также ветеранов, причастных к тем событиям, по причине самой банальной: потому что им интересно будет вспомнить молодость.

 

Это как рассматривать альбом с порыжевшими фотографиями, всматриваясь в давно полузабытые лица, вспоминать ситуации, происходившие полвека назад… Такие альбомы имеются у каждого. Посмотреть его вместе с теми, кто некогда вместе с тобой попал в кадр – это одно, а демонстрировать посторонним просто нелепо.  Гость станет вежливо кивать, а думать о чём-то своём.

 

С подобной постановкой вопроса автор книги может не согласиться, даже попытается это сделать. Ведь в книге множество фактов, которые детализируют развитие ситуации лета-67. Согласен, есть. Но они, повторюсь, просто тонут, теряются среди бесконечного множества второстепенных, не играющих на основную идею книги деталей. Повторюсь и ещё по одному поводу: эта детализация  интересна только непосредственным участникам тех посиделок, тех возлияний, тех разговоров.

 

Но тут мы упираемся в другой принципиально важный вопрос: будут ли они этого в восторге?

 

Игорь Николаевич очень подробно выдаёт характеристики своим бывшим товарищам. И при этом характеристики эти далеко не всегда лицеприятные. Я понимаю, что личные отношения между людьми – штука сложная. И если имеешь возможность, припечатать в книге человека, на которого некогда заимел зуб, очень хочется. Однако при этом надо бы как-то придерживаться неких моральных ограничений! Все мы по молодости допускали некие ошибки, все мы грешны. И о некоторых грехах можно, а то и должно упомянуть, они простятся читателем, который примет их с пониманием. Но всё же ограничения должны существовать, на мой взгляд.

 

(Тут я должен признаться, что и сам на эти грабли наступал, лишку про людей писал, а потом обиды выслушивал, так что знаю, о чём говорю!).

 

Так, про одну семейную пару автор рассказывает (открытым текстом имена называет!), что они зарегистрировали брак исключительно ради командировки за границу, что супруги дали друг полную свободу иметь связи на стороне, пользуются этим правом, да ещё и живописует, как мать жёстко обращается с дочерью, торопясь поскорее вернуться к прерванному застолью, от которого дочь отвлекла. Стоит ли сегодня, когда у тех людей, которых автор называет по именам, уже внуки взрослые, писать об этом?.. Походя названо подлинное имя эпизодически возникшего в книге человека и тут же дана ему характеристика «совершенно никчёмного человечишки» - за такие слова, в общем-то, можно и по физиономии схлопотать. Или открыто называть имя и фамилию другого своего коллеги – бездари и халявщика, который любит занимать у всех подряд спиртное и не возвращать…

 

Поверьте, я не ханжа, и не призываю стыдливо отводить глазки от куч навоза. Но описывать навоз следует только при необходимости, когда это играет на пользу повествованию в целом. А в данном случае эти фрагменты служат лишь иллюстрацией к теме «Вот какие люди служили за границей в составе советнического аппарата». Если именно это и являлось целью книги – тогда пожалуйста!

 

Следует отметить такую особенность книги: в ней очень много прямой речи. Само по себе это здорово, прямая речь всегда играет на пользу произведению. Только ведь здесь в уста реальных людей вкладываются слова, якобы произнесённые ими почти полвека назад. Будь это художественное произведение – тогда пожалуйста. Но в документальном повествовании цитировать реальные речи – дело скользкое, особенно если написано, что именно данный человек сказал некую гадость про третьего человека. Неужто автор обладает настолько уникальной памятью, что помнит сотни диалогов, которые тогда происходили?.. И главное – может это доказать!

 

Дальше. Автор во всех подробностях описывает, как стал негласным осведомителем резидента ГРУ Алексея Назаревского. Мир тесен, и так случилось, что я с Алексеем знаком. Я, например, не знал, что он являлся резидентом нашей разведки. Вполне допускаю, что это не является тайной, однако вот не знал же! И сколько ещё знакомых у Назаревского не знали о том же?.. Так стоило ли об этом сообщать всему свету?.. Впрочем, быть может, сам же Назаревский и разрешил… Так что данный абзац я оставляю исключительно как размышление – в конце концов, у разведки свои секреты, и быть может, сегодня как раз выгодно о том этапе её деятельности приоткрыть завесу тайны.

 

Впрочем, в связи с данной темой меня больше царапнуто другое. Автор рассказывает, как его привлекли к сотрудничеству с разведкой. Тут всё понятно, кто из нас в молодости не мечтал пополнить ряды «рыцарей плаща и кинжала». Но в этой части повествования я ожидал описание вполне закономерных моральных терзаний автора – ведь он не скрывает, что докладывал своему куратору о том, что происходит в коллективе…

 

Я отдаю себе отчёт, что в каждом коллективе имеется такой осведомитель, и уж за границей особенно, признаю, что в этом  имеется определённая необходимость. Что скрывать – и сам когда-то оказывался в ситуации, когда приходилось информировать руководство о некоторых негативных фактах, которые считал необходимым пресечь… Но ведь каждый такой поступок неизменно натыкался на некий внутренний моральный барьер,  который заставлял анализировать, о чём следует говорить, а о чём умолчать, чтобы до «кого следует» дошла исключительно нужная информация и не повредила бы кому-то информация излишняя. Потому и не собираюсь откровенничать о случаях своей подобной откровенности – потому что признаю, что это выглядит некрасиво, какими бы первопричинами ни было вызвано.

 

А здесь – никаких моральных колебаний, никаких сомнений в правоте принятого решения. Наверное, автор просто не счёл нужным акцентировать на них внимание. На мой взгляд, напрасно – так бы он показал свою планку представлений, что дозволительно по отношению к своим товарищам, а что выходит за эти рамки.

 

Я просто представляю, что прочитал бы в какой-то книге воспоминаний о том, как мой сослуживец имярек после наших дружеских посиделок ходил в особый отдел (или в политотдел)  и докладывал о содержании разговоров. О том, что такие были, в том я не сомневаюсь! Но в открытую признаваться в этом?!. Не знаю, не знаю… У меня лично к такому человеку отношение несомненно изменилось бы к худшему.

 

Несомненная удача автора – это большое количество арабских поговорок, которые приведены в книге. Нет, правда, это здорово! Приобщение к культуре других народов – это всегда замечательно, и честь и хвала авторам, которые помогают нам в этом деле.  Тем более, что абсолютное большинство приведённых эпиграфов – просто замечательны по своему смыслу.

 

Однако и тут не обошлось без некоторой толики дёгтя.

 

Я, конечно же, не знаю, откуда Игорь Головко черпал эти жемчужины народной мудрости. Наверное, в каком-нибудь переводном сборнике. Потому что не думаю, что он сам, профессиональный переводчик-арабист, выразил бы некоторые мысли другого народа настолько небрежно. Если же брал из готового сборника, то, очевидно, занятый мыслями о своей книге, порою просто не вдумался в смысл афоризмов, полагаясь на мудрость своих коллег.

 

Вот пример. «Живой осёл лучше мёртвого философа». Это, простите, как понимать? Прежде всего, осёл – это дикое непарнокопытное животное. Философ – это учёный человек. Приведите мне хоть одну шкалу ценностей, по которой можно осуществить  сравнительный анализ живого дикого животного и умершего человека, склонного к абстрактным размышлениям… Даже не так… Я просто не в силах сформулировать аргументацию, которая объяснила бы изначальный абсурд приведённой поговорки. Быть может, речь идёт об осле в переносном смысле, как о глупом человеке? Но тогда это необходимо оговорить...

 

Дальше. «Чтобы люди были довольны – цель недостижимая». Это как понимать?.. О чём тут вообще речь?..

 

Ну и ещё одна поговорка: «Если хозяин дома любит играть на тромбоне, домочадцам приходится плясать». Я просто представляю себе великое множество арабов, которые играют на тромбонах перед пляшущими домочадцами… Ведь народная поговорка – это не что-то придуманное интеллигентом за чашкой кофе, это те фразы, которыми обмениваются простые люди в некой повторяющейся ситуации. Так вот, я отнюдь не уверен, что все бедуины, да и оседлые феллахи знают, что такое тромбон. Я сомневаюсь, что этот весьма недешёвый музыкальный инструмент перевозят на верблюдах во время кочевий, чтобы играть на нём во время стоянок. Ну и потом под тромбон вряд ли можно плясать – ещё танцевать, быть может, да и то навряд ли, но плясать…

 

А теперь – резюме, то, ради чего и взялся я писать данные размышления.

 

…Главная беда данной книги – это отсутствие редактуры. Книга рассказывает об интереснейшем, но малоизвестном фрагменте истории Ближнего Востока, об участии в нём наших соотечественников. Она ведь сама по себе довольно интересна и познавательна. Однако вот не доведена до совершенства, и из-за этого утратила немалую часть своих потенциальных читателей.

 

Автор указывает, что весомый вклад в редактирование книги внесли два человека с той же фамилией, что и у него (без сомнения – его родственники),  а также Анна Гранатова. Родственники – понятно, они могут высказать суждение, но переспорить авторское видение книги мало кому удаётся. А Анна Гранатова – замечательный писатель, публицист. Литературное редактирование – не её сфера творчества; к тому же непосредственно редактировать и вносить в этот процесс весомый вклад – всё же не одно и то же.

 

Сейчас пошло всеобщее поветрие выпускать книги в авторской редакции. Конечно же, такое явление получило распространение не от хорошей жизни. Это – подлинная беда современной отечественной литературы. Великолепная советская школа редактирования умирает у нас на глазах. Не слишком искушённые авторы недооценивают роль этой важнейшей составляющей рождения произведения. И напрасно.  Несколько лет мои книги обрабатывала замечательная наша «литмама» (как она любила себя называть) Нина Матвеевна Беркова – вот благодаря кому я постиг важность данного творческого процесса.  Сейчас её, к сожалению, уже нет в живых… И вообще уходит поколение истинных редакторов.

 

А ведь именно они являлись тем свежим оком, которое вылавливало огрехи в наших произведениях, подмечало нелепости, указывало на ляпсусы, заставляло переписывать неудачные места.

 

Вот ещё пример в подтверждение вышесказанного. Уже пятое предложение в книге Игоря Головко нуждается в том, чтобы его причесать, разбить на более простые, заменить некоторые слова на более точные. Уже в восьмой строчке высказывается предположение, что всечеловеческая вакханалия страстей завершится одним большим «бухом» - и это уже само по себе вызывает ухмылку, потому что слово «бух» имеет, в том числе, и значение «выпивать», что для вакханалии как таковой в изначальном понимании этого слова вполне закономерно. Второй абзац на седьмой странице весь нужно переписать… Слово «контракт» в книге употребляется не в привычном для абсолютного большинства наших сограждан смысле, а как обобщающее обозначение советского советнического аппарата в стране пребывания в целом – и это даётся без пояснения, а потому становится понятным не сразу. Ну и так далее.

 

Или вот такая нестыковка. Несколько авторских посылов, которые противоречат друг другу, и которые при редактировании непременно ушли бы. В одном месте автор пишет, что в ВИИЯ их держали в строгости и «готовили спартанцев». А в другом описывает, как они столько выпивали в казарме и такое количество бутылок выбрасывали в форточку (будущие дипломатические работники), что пустую тару потом вывозили грузовиками, да ещё спьяну выплясывали летку-енку… Ну никак не стыкуется «спартанство» с кузовами выпитых бутылок!

 

Ещё. Книга утверждает, что в связи с пожаром 163 года город Босра упоминается в Библии. Но позвольте: собственно Библия описывает историю человечества до рождения Христа, т.е. до того условного нулевого года, который мы договорились считать началом «новой эры». Библия в широком понимании включает также Евангелия, Деяния апостолов, а также Апокалипсис. Т.е. 163 год в эти временные рамки  никак не попадает. Вполне понятно, что в столь всеобъемлющий труд, как Библия,  могли войти и более поздние фрагменты истории, но в том случае было бы логично, если бы автор это конкретизировал, а не ограничился лишь утверждением!

 

Содержит книга и несколько пикантностей. Например, автор уточняет особенности подбривания лобка женщинами-сирийками, останавливается на эпизоде, где во время вечеринки у него случилась эрекция… Если бы это было необходимо с точки зрения развития сюжета – да ничего страшного, прошло бы как по маслу, и посмеялись бы, и о с таким смаком описанной сирийке помечтали бы. Но если нет в том насущной нужды, к чему этот натурализм?..

 

Поверьте, я не придираюсь! Но как читать изданный в виде книги неотредактированный черновик! Я ведь не об огрехах автора – когда пишешь, непременно утратишь чувство меры и непременно куда-то тебя занесёт, это неизбежно. Я об отсутствии редактуры!

 

Впрочем, говоря откровенно, тут я как раз автора понимаю. Редактированием должен заниматься профессионал. И эта работа стоит немалых денег. Раньше оплатой труда редакторов занимались издательства. Сейчас они из экономии на это дело особо не тратятся. Ну а автору отдавать свои кровные, чтобы кто-то исправлял твои мысли, жалко. Предвосхищая выпад оппонентов, уточняю: и меня тоже жаба душит!

 

…Как учил нас Тихонов-фон-Штирлиц, запоминается последняя фраза. Надеюсь, что Игорь Головко прочитает всё до конца, прежде чем бросится разыскивать меня с мстительно-хулиганскими намерениями.

 

Так вот, те моменты, на которые я указывал, абсолютно любой внимательный читатель смог бы адресовать и мне, если бы взялся прочитать мои книги. И небрежность со словом, и неточность употребления выражений, и излишняя детализация, и избыток эротизма у меня случался… Всё было. Прежде всего, в тех книгах, которые вышли в «авторской редакции». Так что я не брал на себя роль критика, разбирающего данное произведение. Эти мои записки о том, как же плохо, когда по сути своей хорошее произведение так много теряет именно из-за того, что оно не прошло процесс редактирования.

 

Ну и несколько фраз в завершение – фраз, которые напрочь перечёркивают едва ли не всё сказанное выше.

 

Три года назад ко мне обратился человек, издающий свои произведения под  псевдонимом Иван Днестрянский, который написал книгу о Приднестровской войне. Я её прочитал, высказал ряд суждений по её улучшению, свёл с хорошим редактором, с помощью которого книга стала значительно лучше… Потом она увидела свет под названием «Рожденный в РССС»…

 

Так вот, нет сомнения, что книга та увидела бы свет и в первоначальном виде – за счёт неизбитости темы. Она оказалась бы чуть ниже качеством, но всё равно пользовалась бы спросом. Разница только в том, что автор не потратился бы на оплату труда литературного редактора – к слову, это нелёгкий труд, а потому и не дешёвый.

 

…И вот передо мной лежит книга Игоря Головко «Сирия 1867 год. НЕОКОНЧЕННАЯ ВОЙНА. Записки участника». У неё непременно найдётся свой читатель. И на имеющиеся огрехи будут смотреть не столь придирчивые глаза, как у меня (всё же 30 лет журналистского стажа, из них семь лет на посту главного редактора журнала). Ну право же – сойдёт и без редактуры!

 

Да, от редактирования она бы заметно выиграла. Но автору обошлась бы дороже.

 

Такая вот диалектика.

 

Николай СТАРОДЫМОВ

 

***

 

Комментарии к одному переводу

 

 

 

 

 

Для всего тюркоязычного мира нынешний год – особенный. Он объявлен Годом Тукая. Дело в том, что на днях исполнилось 125 лет со дня рождения этого выдающегося деятеля татарской культуры. Этому юбилею посвящён целый ряд мероприятий. Вполне естественно, что центром празднования стала Казань. Однако талант Габдуллы Тукая настолько велик, что торжества просто не могли ограничиться лишь столицей Татарстана.         Так, в частности, в Москве появился памятник поэту.

 

Однако все же главным памятником поэту являются все же его произведения. Повсеместно издаются заново произведения Тукая на различных языках, появляются новые переводы его стихотворений и прозы.

 

Появление новых переводов – явление естественное. Практически в каждую литературную эпоху многие классические произведения прошлого, например, Гомера, Шекспира, Гёте, наше «Слово о полку Игореве» и другие, не говоря уже о таких вечных Книгах человечества, как Авеста, Библия, Евангелие, Коран переводились заново на языки народов мира. Это обусловлено тем, что стремительное время модифицировало языки, культуру и традиции людей. И чтобы точнее донести смысл и дух первоисточника до современного читателя, новое поколение переводчиков брались за нелёгкую эту работу, робея и склоняя головы перед трудом своих предшественников.

 

              Много замечательных переводов стихотворений  выполнил признанный мастер поэтического перевода с восточных языков Семён Липкин. Благодаря ему труду русскому читателю открылся истинный дух поэзии Тукая, его богатство и самобытность. Чудесный перевод сказки Тукая «Шурале», передающий характерные для татарской речи интонации, лёгкую иронию и мягкое лукавство, напевность и ритмичность, - большая творческая удача С.Липкина.

 

Складывалось впечатление, что переводчик владеет языком подлинника, а не работает с одним подстрочником, как бывает в большинстве случаев. Известно, что  лучшие переводы сделаны мастерами, владеющими языком оригинала произведения, и, безусловно, имеющими поэтический дар. Ведь «вес» одних и тех же слов в разных языках различен, спектр синонимов различается, расширительный смысл может зависеть от контекста – и в различных языках вплоть до противоположного. Если не учесть эти и многие другие факторы, то может произойти казус сродни тому, как с известным переводом русской песни «Ах вы, сени, мои сени», первые строчки которой на французском прозвучали как «Вестибюль мой, вестибюль». Существует ещё неуловимая субстанция как дух народа – носителя языка.

 

 

 

        Трудности перевода

 

 

 

Названье, Автор, ритм, подстрочник, -

 

За дело трудное — вперёд!

 

Бубнит и шепчет полуночник,

 

Шлифуя грубый перевод.

 

 

 

Словам, потёртым в нашей речи,

 

Синоним ищет посвежей.

 

Метафорой крутой подлечит

 

Несовпаденье падежей.

 

 

 

И вот, уж мысль в стихах клокочет -

 

На верном, стало быть, пути!

 

Но… есть ещё душа меж строчек,

 

А как её перевести?

 

                                     (Х. Бедретдинов)

 

 

 

        Огромное, если не первостепенное, значение для переводимых стихов имеют образующие их ритмы, характерные, как правило, для устного и песенного народного творчества. Эти ритмы впитываются органически поэтами и присутствуют в их творчестве, определяя их национальную окраску.

 

          Одно из любимых в татарском народе стихотворений Тукая -  «Родной язык», которое давно уже стало народной песней.  К сожалению, в переводе  С. Липкина этого стихотворения применённый ритм не соответствует ритму оригинала (кстати, у Тукая он тот же, что и в сказке «Шурале»). Переведённый текст потерял присущую оригиналу напевность. В оригинале меньше пафосности, хоть и много пронзительных по силе строк. Исходя из этого, напрашивается вывод, что в данном случае переводчик всё-таки работал с подстрочником и, не владея языком подлинника, не уловил ритм стиха. Само по себе стихотворение получилось сильным,  по существу авторским, но звучит достаточно холодно, не трогая душу так, как первоисточник. Сегодняшние татары, особенно те, которые волею судеб разбросаны по огромной России и даже дальше, в силу полученного образования, места проживания  и круга общения, порой лучше владеют русским языком, чем татарским. Но всё же тянутся к своей культуре и родным корням. Поэтому особенно для этой категории так важна возможность знакомиться с произведениями соплеменников не только в оригинале, но и на русском языке.

 

          Будучи от рожденья двуязычным, воспитанный в двух культурах, имеющий некоторый опыт переводов и сам слагающий стихи на двух языках, но большей частью на русском, рискну представить свой вариант перевода этого любимого с детства стихотворения Тукая.

 

 

 

        Член Союза писателей России, лауреат премии им. Н.А.Некрасова

 

        «За вклад в сохранение народной традиции в русской поэзии»

 

        поэт Хайдар Бедретдинов

 

 

 

 

 

Туган тел  -  Г.Тукай

 

 

 

            И туган тел, и матур тел, Әткәм-әнкәмнең теле!

Дөньяда күп нәрсә белдем син туган тел аркылы.

Иң элек бу тел белән әнкәм бишектә көйләгән,

Аннары төннәр буе әбкәм хикәят сөйләгән.

И туган тел! Һәрвакытта ярдәмең белән синең,

Кечкенәдән аңлашылган шатлыгым, кайгым минем.

И туган тел, синдә булган иң элек кыйлган догам,

Ярлыкагыл, дип, үзем һәм әткәм-әнкәмне, ходам!

 

 

 

                     РОДНОЙ ЯЗЫК – подстрочник

 

 

 

О родной язык, о прекрасный язык, матушки-батюшки язык!

 

На свете так много узнал я благодаря тебе, родной язык.

 

В самом начале на этом языке моя матушка пела над колыбелью,

 

А потом ночами моя бабушка сказки сказывала.

 

О родной язык! Всегда была помощь твоя мне,

 

С малолетства пришло пониманье радости и печали.

 

О родной язык, тобой  впервые сотворил я молитву,

 

Прости меня и матушку-батюшку, Боже!

 

 

 

 

 

                   РОДНОЙ ЯЗЫК - перевод  С.Липкина

 

                   ( Издательство Советская Россия 1974г.)

 

 

 

Родной язык – святой язык, отца и матери язык,

 

Как ты прекрасен! Целый мир в твоём богатстве я постиг!

 

Качая колыбель, тебя мне в песне открывала мать,

 

А сказки бабушки потом я научился понимать.

 

Родной язык, родной язык, с тобою смело шёл я вдаль,

 

Ты радость возвышал мою, ты просветлял мою печаль.

 

Родной язык, с тобой вдвоём я в первый раз молил творца:

 

- О боже, мать мою прости, прости меня, прости отца.

 

 

 

 

 

                  РОДНОЙ ЯЗЫК -  перевод Х.Бедретдинова

 

 

 

О язык родной прекрасный, о родителей язык,

 

Сколько в жизни истин разных с помощью твоей постиг.

 

Ты впитался с колыбельной, что над люлькой пела мать,

 

Чтоб ночами упоенно сказкам бабушки внимать.

 

О язык родной, всегда ты понимал и выручал,

 

С детских лет с тобою радость познавал я и печаль.

 

Как в младенческой молитве и сегодня я молю:

 

«Господи, меня помилуй и отца, и мать мою!»

 

 ***

 

 

 

Юрий ПАХОМОВ

 

Вечер в Стамбуле

 

 

 

 

 

Максим Чупраков несколько лет не летал самолетом, но даже ему, привыкшему к обшарпанным бортам военно-транспортной авиации, Ил-154 показался загаженным сараем. Соседкой справа оказалась этакая бизнесвумен, красивая, ухоженная и надменная. Он отметил, с какой брезгливостью она отдернула руку, когда, доставая из-под кресла привязной ремень, он случайно коснулся ее локтя, и со злостью подумал: «Сучка».

 

Ужинать Чупраков не стал, глотнул виски из бутылки, купленной в магазине дьюти-фри, и сразу уснул. Проснулся, когда самолет заходил на посадку в аэропорту Стамбула. Женщины рядом не было, видно, она пересела на другое место – Чупраков после ранения дергался во сне и скрипел зубами. И это окончательно испортило ему настроение.

 

На кой черт его занесло в Турцию? А все тетка: «Тебе нужно встряхнуться, совсем бирюком стал. У меня в Стамбуле знакомый директор турфирмы, я все устрою. Поживешь в приличном отеле в старой части города, рядом собор Святой Софии. Хочешь – ходи на экскурсии, хочешь – не ходи. А лучше возьми в аренду машину и погоняй по окрестностям Стамбула». Это его и подкупило.

 

 

 

В аэропорту Чупраков взял такси, водитель турок, свободно говоривший по-русски, за двадцать долларов с ветерком докатил его до отеля «Гелал Султан». Отель Максиму понравился – тетка Мария подсуетилась: одноместный номер чисто прибран, ковры, на стенах картинки с дервишами-мевлеви и мечетями, из окна вид на собор Святой Софии. Туристы – в основном японцы и англичане. Чупраков в последние годы поднаторел в английском и чувствовал себя за ужином свободно. Порадовался: нет надоевших ему новых русских, хотя отель не из дешевых. Не хватало еще здесь, в Стамбуле, встретить кого-нибудь из  своих клиентов.

 

Каково же было его удивление, когда за завтраком на террасе за соседним столиком он увидел вчерашнюю бизнесвумен. Та была в неброском, но дорогом прикиде, из украшений – золотой крестик с бриллиантами на шее. Стильная девка, ничего лишнего. За ночь бизнесвумен выспалась, посвежела. А может, искусно положенный макияж? Но главное, с лица исчезло холодно-надменное выражение, а глаза наполнились теплым светом. «А ведь хороша», - подумал Чупраков и, тронув пальцем изуродованную щеку, нахмурился.

 

Несмотря на ранний час, было уже жарко, купол на соборе Святой Софии матово отсвечивал. За сдвинутыми столиками громко спорили англичане. Рыжий верзила предлагал отправиться на Египетский рынок, остальные настаивали прямо сейчас ехать в Чанаккале. Внезапно небо померкло, над городом проплывала стая крупных птиц – сколько их, не счесть. Максим с изумлением подумал: «Неужели аисты? Надо же!»

 

Чупраков закурил любимую сигарку «Кэпитэн блек» - иных не признавал, и, почувствовав первый сладкий толчок никотина, вспомнил Ольгу, как в их последний вечер она вдруг заплакала, горько, безутешно, по-детски. Может, предчувствовала? И радостное настроение, с которым он проснулся, погасло.

 

От оплаченных экскурсий Чупраков отказался, чем немало удивил гида, и отправился разыскивать фирму, сдающую в аренду автомобили. Безупречные международные водительские права и щедрые чаевые произвели на агента фирмы должное впечатление. Максим выбрал новенькую «мазду», небольшой автомобиль с просторным салоном, и, только сев за руль, успокоился. Еще вечером, в номере, едва распаковав вещи, он тщательно изучил карту Стамбула – ничего сложного, нужно только приноровиться к особенностям вождения в этом древнем городе. Ему было все равно, куда ехать, но прежде всего хотелось по одному из мостов пересечь Босфор, а дальше – куда глаза глядят. Азиатская часть Стамбула ему не понравилась: обычный спальный район, каких тысячи: офисы, серые пятиэтажки, магазины, лавки с сувенирами, уличные овощные рынки, в переулках груды мешков с мусором, около которых бродили тощие кошки. Босфор тоже не произвел на него впечатления, слишком все ярко, как на любительских фотографиях: голубое, в солнечных бликах море, белые пароходы, яхты, прогулочные катера под тентами, а вдалеке, где должно начинаться Черное море, лежала  плотная серая дымка, и городские предместья тонули в ней. На загородном шоссе стало свободнее, по обе стороны потекли обожженные поля, перебиваемые густо-зелеными рощицами оливковых деревьев, а то вдруг возникали плантации подсолнечника, с тяжело обвисшими, уже зрелыми шляпками.

 

Пообедал в ресторане при заправочной станции. Турецкая кухня ему понравилась: чечевичный суп, острый кебаб с картошкой и маслинами, салат, крепкий кофе по-восточному, виноград. Над головой вились осы. И даже здесь, километрах в ста от Стамбула, было много туристов и почему-то одни японцы: немногословные осанистые мужчины, старухи в широченных шляпах и юные японки с оголенными животами.

 

«Мазда» раскалилась на солнце, в салоне было не меньше сорока градусов. Чупраков включил кондиционер и покатил в Стамбул, уверенно ориентируясь по информационным знакам. Хотелось поскорее встать под душ, смыть липкую испарину, перебить острые, пряные запахи, которыми, казалось, было пропитано все - дома, придорожные кусты и даже серое полотно шоссе.

 

 

 

Жизнь Чупракова как бы разделилась на две части. Первая была яркой, наполненной ощущением бешеной скорости, риска, удачи. Вторую, после ранения, захлестнули пустота и темное, как стылая осенняя вода, одиночество. Если в первой жизни он был всеобщим любимцем, баловнем судьбы, удачливым спортсменом, боевым офицером, то во второй он ощущал себя никому не нужным изгоем, избегающим появляться на людях.

 

…Его группа из взвода разведки, прихватив брошенный «Урал», катила по сизой, щербатой от воронок грунтовке – нужно было оторваться от преследования. По обе стороны дороги дышала зноем зеленка. Преодолев подъем, «Урал» с грохотом свернул к комендатуре. Чупраков сразу оценил обстановку: не ко времени – по всему периметру шел бой, стучали очереди калашей, гулко, как в бочку, ухал станковый гранатомет, со стороны кирпичного с сорванной крышей дома короткими очередями огрызались боевики. Ребята сыпанули из кузова, кинулись к КПП. Максим пересчитал бойцов, порядок, все целы. Ну и рожи у пацанов: загорелые, раскрашенные пылью в два цвета, бороды, как у боевиков, головы повязаны косынками – бандюганы, а не разведчики. На каждом разгрузочные жилеты, ножи под левым плечом.

 

Выстрелы, как по команде, смолкли. Зависла тишина. Встретили их на КПП неласково – настороженными стволами.

 

-Вы что, охренели, мать вашу, - хрипло крикнул Чупраков, пытаясь унять дрожь в отяжелевшем вдруг теле. Через несколько минут разведчики сидели во дворе у стен комендатуры, вяло ковыряя ножами в банках тушенки, а комендант, давний знакомец, чисто выбритый, в свежем камуфляже, присев на корточки, рассказывал:

 

-С час назад просочилась небольшая группа боевиков. Засели в развалинах. Упорные чехи попались, только «шмелем» и выкурили. А вообще у нас тихо. Ты-то как, Макс?

 

-Нормально. Может, нальешь ребятам по соточке? Нас ведь боевики уже за штаны хватали.

 

-Погоди маленько. Место перед сарайчиком хорошо пристрелено,  а в нем, в погребе, ящик водяры припрятан.

 

Чупраков с завистью глянул на коменданта:

 

-Чистенький, аж хрустишь. Небось воды – залейся?

 

-А то! Горячий источник рядом. Ничего, вас тоже выстираем. – Комендант настороженно прислушался, пошкрябал в кармане, отыскивая сигареты. – Знаешь, отчего мы такой концерт устроили? Из-за сюрприза.

 

-Какого сюрприза?

 

-Утром мой помощник по тылу бензовоз из Грозного пригнал, зил, доверху залитый горючкой. Мы его чуток мешками с песком прикрыли, да чем черт не шутит, саданут чехи из гранатомета, тогда полный отпад. Считай, вакуумная бомба.

 

-Почему не отогнал?

 

-Горючки жалко. Тут она под прикрытьем. Да и тихо было у нас.

 

-Ничего себе, сюрприз.

 

Комендант встал и крикнул в проем двери:

 

-Кирпич, тащи из сарайчика три флакона. Ребятам нужно стресс снять.

 

Из двери возник боец поперек себя шире. Точно, Кирпич.

 

-Понял, командир, я мигом. – И двинул вразвалку к крытому шифером сараю. И тотчас у его ног защелкали, вздымая пыль, пули.

 

-О, блин, опять начали, паскуды.

 

Выстрел из подствольника отколол часть стены комендатуры, брызнула кирпичная крошка. У косой тени от бензовоза взметнулся серый султан разрыва.

 

-Ты куда, Макс? - завис в воздухе крик коменданта.

 

 Но Чупраков его уже не слышал, пружинистыми скачками кинулся он к зилу, рывком распахнул дверь, ключ от зажигания предусмотрительно торчал в скважине, сипло заурчал движок. Максим нажал на газ,  одним махом снес ворота КПП и уже облегченно вздохнул – вроде пронесло, как белая от солнца бетонка слилась в одну сверкающую полосу и, кувыркаясь в чадном дыму, все же успел подумать: «А ведь попали…»

 

Дальше был госпиталь в Моздоке, грохочущее брюхо самолета «Ил-76», госпиталь имени Бурденко, ожоговый центр, три пластические операции, унылые, лишенные красок месяцы ожидания, и, когда Максим наконец нашел в себе силы взглянуть в зеркало, первое, о чем он подумал: «Лучше бы мне оторвало ногу». Из мутного, в разводьях зеркала на него взирал человек, разительно не похожий на прежнего Максима Чупракова: правой половины лица не существовало, ее заполнил бледный, спаянный из разных лоскутов кожи рубец, оттого голубой, в пушистых ресницах глаз походил на пуговицу, наспех пришитую пьяным портным. Многочисленные процедуры, повторные операции у дорогих пластических хирургов особых результатов не дали. Не спасла и густая прядь волос, ниспадающая на изувеченную часть лица. Теперь Максиму постоянно казалось, что люди сторонятся его, провожают удивленными взглядами, шепчутся за его спиной, и он стал выходить на улицу только поздними вечерами, выбирая наиболее затемненные места.

 

Максим мог бы остаться служить, на его камуфляже поблескивали боевые ордена, а раненое лицо лишь бы укрепило его авторитет, особенно перед молодыми бойцами, но он не принял новой жизни, подал рапорт на увольнение и вернулся в Москву.

 

Большую часть времени Чупраков теперь проводил в своей комнате, на звонки друзей и знакомых не отвечал, от всех встреч отказывался, и потому дни тянулись медленно, вяло и безрадостно. Он рано потерял родителей, воспитывали его дядька с теткой.

 

Дядька Иван Степанович в самом начале «перестройки» ушел с завода и организовал кооператив по ремонту легковых автомобилей. Как-то вечерком он заглянул в комнату Максима и, грохнув бутылкой водки по журнальному столику, сказал:

 

-Разлей, сынок.

 

Чупраков еще в госпитале дал себе слово не пить, а то крыша окончательно съедет, но в голосе дядьки послышалось нечто такое, что он безропотно достал два стакана и плитку шоколада на закуску. Выпили молча, как на поминках. Иван Степанович налил еще, отломил кусочек шоколада, понюхал его и тихо сказал:

 

-Хреновые дела, Максим. Меня тут за хорошие бабки прокрутили в онкоцентре на Каширке – рак и, похоже, с метастазами. Нужно ложиться на химию, только проку от нее – ноль. Упущено время. Ты только Машке не проговорись. Успеется. Короче, принимай дела в фирме, иначе все пойдет прахом. Фирма на подъеме, от заказов отбоя нет. Жаль, крепкое дело пропадет.

 

Максим минут пять не мог унять дрожь в подбородке,  пытаясь осознать, вникнуть в услышанное. Дядьку он любил, тот заменил ему отца, многому научил, и вот такое. Переборов себя, с трудом разжал непослушные губы:

 

-Какой из меня фирмач с этакой рожей? Только клиентов отпугивать.

 

-Не ной, ты мужик, с головой, руками и ногами. И руки у тебя золотые. Я все продумал, было время. Только не перебивай. Владельцем фирмы будешь ты, с правом первой подписи и прочим, а для представительских функций я тебе компаньона подыскал – Костю Горобца. Юрист с опытом, надежный, порядочный мужик. Я еще его отца знал, работали вместе. Хотя приглядывать и за ним нужно. В дело я тебя введу. Думаю, успею. На себя возьмешь всю производственную часть, мастера, то-се. Сведу тебя с нужными людьми, с поставщиками запчастей у нас и за рубежом. Приоритет – иномарки, за ними будущее, пока еще сервисные центры раскрутятся, а мы уже вот они. Я прикинул создать бригаду перегонщиков подержанных тачек из Владивостока, Польши, Германии, Дании. Дело прибыльное, но опасное – нужна надежная крыша. Да ведь ты не из трусливых и с людьми сможешь договориться. Сейчас что мент, что бандит, считай, одно и тоже. А ты пацанов знаешь, в спорте тусовался, да и тебя знают. Ухватил?

 

-Типа того. Слушай, а может, лекаря из онкоцентра не волокут? Может, все туфта? Обойдется?

 

-Не обойдется, сынок. Меня светило смотрел, самый-самый. Академик. Куда уж выше? Машку не бросай, единственная у тебя родня. Давай еще по стакану.

 

Дядьку через три месяца сожрал рак. Здоровенный мужик превратился в мешок с костями, но до последнего вздоха не терял присутствия духа, подшучивал над женой, выпивал, курил.

 

Максим быстро вошел в дело. У него обнаружились способности к бизнесу, с куражом, разумным риском, азартом. Костя Горобец вполне подходил для представительства: полный, румяный, седые волосы зачесаны на пробор, очечки в золотой оправе, носил кашемировые пиджаки от Палло Поверри. Джентльмен, гарант надежности. Владельцем фирмы считался он, Максим управлял из тени и большую часть времени торчал в мастерской, обслуживая постоянных клиентов. Фирма Чупракова поглотила три других и успешно  прижимала конкурентов. В охране – крутые пацаны, дружки Чупракова по Чечне. Тетка, промышлявшая переводами с английского, погоревав, навострилась писать детективные романы. Какие-то суетливые люди приносили ей странички с текстом, напоминающим подстрочник, и она, шпаря на компьютере, превращала это варево в пристойную литературу. Зарабатывала хорошо, особенно, когда по телевизору пошли сериалы – экранизации ее романов.

 

Чупраков в том же доме на улице Свободы в Тушино купил однокомнатную квартиру, сделал евроремонт, обставил по своему вкусу. Столовался по-прежнему у тетки, стараясь не мелькать на людях. Так и жил. Была, правда, еще одна проблема, но он решил и ее, пользуясь услугами дорогих проституток, ухоженных, хорошо одетых женщин, чем-то напоминающих надувных резиновых кукол, что он видел однажды в секс-шопе в Амстердаме, откуда перегонял заказанный «мерседес». В них было что-то ненатуральное, механическое, и это примиряло его со своей, тоже ненатуральной, словно выдуманной жизнью. И лишь одна Ольга, синеглазая блондинка, его по-настоящему волновала, потому с ней он был особенно резок и груб.

 

Ольга обычно приезжала в субботу с корзиной закусок и французских вин из супермаркета на Новом Арбате и никогда не брала денег. «Дурак, это я тебе должна платить, а не ты мне. Иногда мне кажется, что я тебя люблю, хотя слово «любовь» при моей профессии звучит вульгарно. Ты единственный, от кого бы я хотела ребенка».

 

В воскресное утро она в его рубашке, наброшенной на голое тело, готовила ему завтрак, и при этом лицо у нее было домашней хозяйки, которой нравилось смотреть, как муж ест. В эти часы он жалел и ненавидел ее, ненавидел себя и ждал, пока она наконец уйдет. А, оставшись один, скучал по ней. В таких случаях единственным спасением была скорость, он спускался в гараж, выводил свой отлаженный, как швейцарские часы, «ягуар» и уносился километров за двести по Ленинградскому шоссе, на Волгу, и только там чувствовал себя хорошо. Инспектора ГБДД недолюбливали Чупракова, хотя он расплачивался с ними за превышение скорости по самой высокой таксе. И ни один отморозок не рискнул бы угнать его «ягуар», в криминальной среде хорошо знали, каким серьезным людям Макс обслуживает лимузины, – те из-под земли достанут и строго накажут.

 

Ольгу изнасиловал и зарезал беспредельщик из Новосибирска, изуродовал так, что девушку трудно было узнать. Родителей ее так и не удалось разыскать – жила по чужому паспорту. Чупраков похоронил ее на Хованском кладбище, заказал памятник и запил, неделю не появлялся в офисе фирмы, тетке дверь не открывал, с Костей Горобцом общался только по мобильнику.

 

Как-то вечером его навестил один из его клиентов, известный авторитет. Брезгливо оглядев грязную посуду на столе, батарею бутылок в углу, спросил:

 

-Киснешь? На вот, ополоснись пивком и завязывай. Ты же не пьешь, в натуре.

 

-Не пью, - эхом откликнулся Максим.

 

-А теперь рассказывай, что знаешь.

 

Прощаясь, он сказал:

 

-Сам не лезь, без тебя управимся.

 

Спустя несколько дней бомжи на одной из подмосковных свалок нашли труп новосибирского гастролера, в рот ему был забит отрезанный половой член.

 

 

 

К завтраку Чупраков выходил поздно, когда туристы уже разбредались по городу. Бизнес-вумен он больше не встречал, видно, она завтракала раньше или, управившись с делами, уехала. В эти утренние часы он особенно остро чувствовал одиночество. Сидел, курил, равнодушно глядел на купола и минареты Святой Софии, на автомашины, взбирающиеся по горбатой улочке на площадь перед дворцом Топкапы, снизу доносились крики уличных торговцев, и все ему казалось бессмысленным: поездка, блуждание по магазинам и лавкам, затянувшиеся ужины в ресторанах. Его уже не радовала езда по окраинам Стамбула. Он вспоминал тихие волжские плесы и тосковал. Беспокоили мысли, как идут дела в фирме. Нужно было уезжать, но что-то его удерживало, он томился, никак не мог принять окончательного решения и злился на себя.

 

Как-то вечером Максим сидел в ресторане «Метрополис» на соседней с отелем улочке. Смеркалось. Август стоял жаркий, даже вечером было душно, от стен домов, брусчатки проезжей части дороги тянуло зноем. Столик стоял на тротуаре, тихо наигрывала турецкая музыка, в темнеющем небе проступали звезды. В этом вечном, кишащем туристами городе никому не было до него дела. И он вздрогнул от неожиданности, когда за спиной прозвучал низкий, с едва заметной хрипотцой голос:

 

-К вам можно, воин?

 

Он обернулся. Перед ним стояла бизнесвумен. На этот раз на ней был белый, подчеркивающий фигуру костюм, туфли на шпильках. Она успела загореть и в сумеречном свете походила на мулатку.

 

-Присаживайтесь, - он указал на стул слева от себя, так, чтобы меньше бросалась в глаза изуродованная часть лица.

 

Женщина небрежно повесила сумочку на спинку стула, щелкнула зажигалкой, закурила и, зажмурившись от дыма, сказала:

 

-Уж извините. В мусульманской стране женщине не принято сидеть в ресторане одной. Могут принять за проститутку. А скажите, что делать пустым вечером?

 

-Пожалуй.

 

-Я навела на рецепшен справки. Вас зовут Максим?

 

-Да. Кстати, почему вы решили, что я военный?

 

-Ну, это за версту видно. И, скорее всего, бывший. Действующий офицер вряд ли может себе позволить жить в номере за сто долларов в сутки.

 

-Вы ясновидящая?

 

-В чем-то да. Зовут Еленой. Где вы целый день пропадаете? Спите в номере?

 

-Развлекаюсь ездой на автомобиле.

 

-Счастливчик. А я мотаюсь по делам фирмы. Несколько магазинов в Москве. Обслуживаю средний класс. Добротно и сравнительно недорого. Сегодня подписала выгодный контракт на поставку женского белья. Здесь оно приличное. А вы чем занимаетесь?

 

-Автосервис.

 

-Я так и подумала.

 

-Это почему?

 

-Руки у вас не банкира. У тех лапы суетливые и часто липкие.

 

Чупраков сглотнул ком в горле:

 

-А лицо?

 

-Да бросьте вы свои комплексы! Вы же красивый мужик, воин, от вас разит такой силищей, что у меня, как только вас увидела, ноги подкосились. Эх, Лена, Лена, где твоя гордость? – она невесело рассмеялась. – Хотите нестандартное предложение? У меня в сумочке фляжка с бурбоном. Рядом на площади есть фонтан, там можно разыскать свободную скамейку. Пить из горла вы обучены, тут без вопросов. Потом побродим по ночному городу. Я одна боюсь.

 

-На вас не похоже.

 

-Перестаньте! Обычная я баба и трусиха к тому же. Позавчера таксист ко мне привязался, дикарь из восточной провинции. Пришлось в полицию обращаться. – Лена брезгливо оглядела ресторан: - Терпеть не могу этих туристических забегаловок со сладко-приторными гарсонами. Ну, так как?

 

-Годится.

 

В этот поздний час толпы туристов не поредели. Все скамейки у фонтана были заняты. Молодежь обосновалась прямо на газоне под деревьями. Стеклянные струи фонтана не рождали ощущения свежести. Мимо беззвучно проплыл трамвай – четыре сцепленных вагона, широкие окна отсвечивали голубизной, оттого пассажиры напоминали разноцветных рыб в аквариуме.

 

-Лучший транспорт в Стамбуле. Кондишн, информационное табло, - сказала Лена, провожая трамвай взглядом. – Пройдемся, я знаю одну кафешку, где красивый мальчик выжимает отличный сок из грейпфрутов.

 

Позади осталась громада Святой Софии, в глубине парка Гюлхане за чугунными решетками лежала густая тьма. Витрины магазинов и лавок были ярко освещены. Чего там только не было! Дорогие шелковые ковры ручной работы, молитвенные коврики попроще, горы тюбетеек, фесок, кальяны, утварь из меди, декоративные ятаганы, антиквариат, яркие ткани, струнные музыкальные инструменты, изделия из кожи. Мимо этого великолепия струилась разноязыкая толпа. Туристы курили, жевали, целовались, замирали у красочных витрин или неторопливо рассаживались за столиками многочисленных кафе, расставленными прямо на узких тротуарах. В затененных переулках шла своя жизнь – там звучала музыка, мигали огоньки реклам, возникали и исчезали тени, от контейнеров с мусором тянуло сладкой гнилью.

 

Мальчишка турок и в самом деле был красив, рослый, кудрявый, с профилем эллина, а сок терпким и свежим. Лена достала из сумочки фляжку с виски и протянула Максиму:

 

-Давайте по чуть-чуть, а потом двинем на набережную, я покажу вам ночной Стамбул без прикрас.

 

Набережная бухты Золотой Рог была тускло освещена, светлыми пятнами выделялись окна лавок с фруктами и прохладительными напитками. В сутеми слышались крики торговцев, уличных зазывал. Дешевый бросовый товар для бедняков был разложен прямо на асфальте, кое-где горели свечи, выхватывая из темноты груды обуви, белья, одежды, пластиковых пакетов с дешевыми рубашками, а рядом – меховые жакеты и дубленки, пованивающие овчиной. Морем не пахло, все перекрывал запах жареной рыбы, которую готовили тут же на жаровнях, установленных на тележках. В толпе шныряли подозрительного вида типы. У парапета на корточках сидел старик, перед ним на столике высилась горка чего-то серого.

 

-Чем это он торгует? – спросил Максим

 

-Табак, - пояснила Лена. – Здесь можно и травку купить. Полиция избегает посещать эти места. Следите за карманами, обчистят. Хочу рыбы. Одна подходить не решалась. Женщин с непокрытой головой они не жалуют.

 

Турок, поблескивая зубами, положил на картонную тарелочку жареную рыбу, полил ее соусом и, причмокнув губами, сказал Лене:

 

-Кушай, вкусно. Твой хозяин после рыбы сильный станет, сильно любить тебя будет.

 

Елена засмеялась:

 

-Тешекюр эферим, уважаемый.

 

Турок заговорчески подмигнул ей.

 

-Что вы ему сказали? – спросил Чупраков.

 

-Поблагодарила.

 

На мосту Галата было ветрено. Огни дробились в темной воде. Под мостом прошел теплоход, на ярко освещенной палубе отплясывали туристы, визгливо свистели дудки, трещали барабаны. Японцы, англичане, французы, немцы, африканцы танцевали восточный танец. Вечный город был отдан на откуп туристам, и никто не хотел думать о том, что в Южном Ливане идет война, небо дырявят ракеты, а приземистые израильские танки гусеницами утрамбовывают развалины, под которыми еще слышатся крики обреченных.

 

Лена прижалась к плечу Максима и пожаловалась:

 

-Меня что-то подташнивает. Может, от рыбы?

 

-Пойдемте скорее в бар. Только пить уж лучше водку. Дезинфицирует.

 

Они спустились с моста на набережную, пошли вдоль трамвайных рельсов, в которых отражались огни реклам. В баре было пусто.

 

-По соточке? – спросил Чупраков, отодвигая меню.

 

-Обижаете, воин. Бутылку. Мне сегодня нужно выпить. – Лена горько усмехнулась. – Никогда я еще так откровенно не предлагала себя мужчине. Совсем сдурела баба.

 

-Не боитесь испортить вечер?

 

-Боюсь, ох, как боюсь.

 

-А вот теперь вы отбросьте свои комплексы. Нас ведь Бог свел. По-местному – Аллах.

 

-Не кощунствуйте.

 

-Не буду. – Чупраков поманил к себе официанта и на беглом английском сделал заказ.

 

-Ну и ну. А мы, оказывается, и на аглицком ботаем? – Лена покачала головой. – Вы не перестаете меня удивлять.

 

-Не то еще будет. А феню бросьте, вам не к лицу. Как, по-вашему, я бы объяснялся с иностранцами. Моя фирма специализируется по иномаркам.

 

Официант принес маленькую бутылку водки в ведерке со льдом, жареный миндаль, рюмки.

 

Лена, не обращая внимания на Максима, выпила подряд две рюмки водки, похрустела миндалем. В бар ввалилась шумная компания подвыпивших поляков. Один из них полистал меню, выругался, остальные захохотали и, хлопая друг друга по спинам, вышли.

 

Лена презрительно усмехнулась:

 

-Эти младонатовцы ведут себя на удивление по-хамски. Чем незначительнее страна, тем больше амбиций. А у поляков их всегда было через край. Что же вы за мной не ухаживаете? Действуйте, воин!

 

Минут через двадцать Лена заметно опьянела. Алкоголь подействовал на нее странно. Она поблекла, под глазами залегли тени. Курила, прикуривая одну сигарету от другой. После продолжительного молчания сказала неожиданно трезвым голосом:

 

-Эх, Максим, знали бы вы, как я по мужику соскучилась. Ведь настоящие мужчины совсем перевелись. Вы – реликт, вроде стегозавра. У меня было два мужа. Один – телеведущий, сладкоголосый говорун. По нему все мурманское бабье тащилось. Мечтала, что он меня на областное телевидение протолкнет. Я же Институт кукльтуры закончила, немножко пою, музицирую, да и внешность вроде подходящая. Куда там, не пробьешься. А муженек к тому же бисексуалом оказался, больше по мальчикам ударял. Я его и турнула. Шмотки с балкона выкинула.

 

Второй был абсолютно правильный и столь же безответственный. Валялся на диване и философствовал на тему, как обустроить Россию, а сам для этого и мизинцем не пошевелил. Считал себя религиозным мыслителем. Показания с электросчетчика снять не мог. В сочетании цифр видел мистическое предзнаменование. Словом, шизанутый. Я редактором в мурманском издательстве работала, домой приду – под глазами круги, а он мне Бердяева вслух читает. Два года промучилась. А тут отца в Москву перевели. Так и простились. У отца за семнадцать лет на Севере серьезные деньги скопились, я на них в самом начале перестройки открыла кооператив, и поехало. Хорошо, вовремя остановилась, успела до гайдаровских реформ деревянные в доллары перелить. А как устаканилось, открыла свое дело. Благо, начальный капитал был. И откуда во мне предпринимательская жилка? Родители – нормальные люди. Тут-то и открылась мне изнанка человеческого бытия. И откуда всплыло столько подонков? Одноклассники, близкие подруги, нежные любовники при случае продадут, сдадут, а то и закажут. Сама по неволе волчарой становишься…

 

Бизнес завораживает, как наркота, целиком берет, - мертво шелестел голос Лены. – Работаешь с утра до ночи, вроде гонки по вертикальной стене, остановишься – рухнешь, костей не соберешь. Какие там десять заповедей! Попробуй полюби ближнего, так он придушит тебя и еще спляшет на твоем трупе. И все путем. Однажды проснулась с жуткой мыслью: зачем все это? Счет в банке, да еще в оффшорах, тряпки от Версаче, жратва на выбор, тусовки, а жизни нет. Все мимо. Не помню, когда в консерватории была. Родить и то некогда. Кому я добро оставлю? А мне тридцать пять, скоро старуха…

 

«А ведь она чем-то напоминает Ольгу, - с горечью подумал Чупраков. – Внешне – благополучны, хотя и заняты разным делом, упакованы – супер, деньги не считают, а внутри – полный облом.  И у обеих на самом донышке лежит тоска по простому бабьему счастью».

 

«А я, - вихрем пронеслось в голове, - сломался, как битая тачка с выработанным моторесурсом. Может, ресурса и вовсе не было? А как же другие пацаны, что в инвалидных колясках в метро побираются? Хлипкое поколение. Вон дядька, помирал - виду не показал, отшучивался. А ведь и войну захватил, и тяжело ранен был».

 

На его руку легла теплая ладонь Лены:

 

-Прости меня, дуру, Максим. Потянуло на исповедь. А все ты виноват. Удивительное ощущение, будто я двадцать лет шастала по свету и вдруг встретила школьного товарища, в которого была влюблена в девятом классе. Да и пить мне нельзя. Все, больше не буду. Пошли, погуляем по ночным улицам. Что-то меня сегодня на подвиги тянет.

 

В отель они вернулись в начале первого ночи. Поднимаясь по лестнице, Лена остановилась на площадке и, коротко взглянув на Максима, насмешливо спросила:

 

-Ну что, воин, будем изображать целомудрие или…

 

-Или, - улыбнулся Чупраков. Давно он не чувствовал себя так легко, так свободно, словно все тяжелое, мрачное, что давило его в последние годы, разом отринулось, отошло, и он, словно по волшебству, вернулся в ту, прошлую жизнь, где был счастлив и уверен в себе. И еще – он давно так не желал женщину – простую и вроде бы доступную, но при- том загадочную и очень близкую.

 

В номере Лены пахло французскими духами и царил такой порядок, будто это было не временное жилище бизнесвумен, способной на неожиданные поступки, а монашеская келья в каком-нибудь монастыре, заброшенном в горах.

 

Елена зябко повела плечами:

 

-Иди в душ, Максим, я потом. Нужно немного прийти в себя. И не смотри на меня так, а то я расплачусь. Я боюсь, боюсь счастья. Ведь за все придется платить…

 

-А ты не бойся. И вообще, никогда не бойся, никому не верь и ни у кого ничего не проси.

 

-Закон зоны? Ты и там побывал?

 

-Пронесло.

 

-А верить тебе можно?

 

-Мне можно.

 

-Знаю.

 

 

 

С этого вечера все и началось. Потом, вспоминая дни, проведенные в Стамбуле, Чупраков не мог выделить какой-то отдельный эпизод – все слилось в одну яркую, сверкающую, наполненную предощущением счастья картину.

 

…Вот они на белом прогулочном теплоходе, солнечный день, Босфор, зависшие в небе мосты, мимо проплывает громадный нефтеналивной танкер, лодочка рыбака рядом с ним кажется бумажным корабликом. Гид что-то молотит на украинском, туристы в основном из западных районов республики. Дебелые женщины, бритые наголо усатые мужики. Западенцы недобро косятся на москалей. Одна,  с рачьими глазами толстуха говорит товарке: «Дывись, Надейка, на дивку, на неи ничого не мае, бачишь, титьки сторчать. От страмота!» Лена улыбается ей и неожиданно отвечает на украинском: «Ой, титко, та я  ж и штанцив не ношу. Человик заборонуе. Так ему краще мацать». Мужики ржут, а толстуха яростно отплевывается. Лицо у нее покраснело от негодования, на майке проступили пятна пота. Лена поясняет: «У меня мама украинка». А рядом толчея на Египетском рынке, воздух так насыщен запахами пряностей, что становится трудно дышать. Банки, баночки, пестрые пакеты, серые, зеленые, красные пирамиды ароматного разнотравья, разноголосый гул и треск голубей под сумрачными сводами.

 

…Они несутся по шоссе в Чанаккале, «мазда» ловко обгоняет один автомобиль за другим, иногда выскакивая на встречную полосу.

 

-Ты что, гонщик? – спрашивает Лена.

 

-Был. Мастер спорта, призы выигрывал. И вообще, я умею водить все, что движется: танк, БТР, катер. Могу поднять в воздух вертолет. Вот посадить сложнее. – Он смеется. Ему весело.

 

-А еще что ты умеешь?

 

-Чинить автомобили. Могу двумя пальцами убить человека. И с бизнесом тоже получается.

 

-Только не о бизнесе. Где будем обедать?

 

-А вот здесь. – Максим лихо разворачивается и осаживает автомобиль в нескольких сантиметрах от бампера роскошного «мерседеса».

 

В ресторане – самообслуживание. Лена деловито расставляет на подносах закуску, не задавая Чупракову вопросов, словно давно знает его вкусы.

 

-Йогурт возьми, - просит он.

 

-После салата?

 

-Самое то.

 

С поварами она разговаривает на беглом турецком. Те почтительно улыбаются, что-то советуют.

 

-Ты знаешь турецкий? – удивляется Максим.

 

-Милый, я бываю в Турции раз в месяц, а то и два. Поневоле освоишь.

 

…Дворец Топкапы, столетние платаны, фонтан, в котором мыл руки палач после казни, синее небо, треск воробьев, и вдруг этот мир раскалывается от звона литавр и рокота барабанов – во двор входит строй янычар. Впереди воины в кольчуге, железных шлемах, блестят отливающие синью мечи, за ними красочно одетые визири в высоких тюрбанах со спадающими на спину отрезанными рукавами. Строй замыкают музыканты и одетые в желтое юноши. Колонна движется рваными зигзагами, участники процессии через каждые два шага поворачиваются то влево, то вправо, лица неподвижны, у каждого усы, у кого свои, у кого искусно наклеенные, музыка грозная, воинственная. Такой строй столетия назад шествовал во главе войск, отправляющихся в походы.

 

-Страшно, - говорит Лена.

 

-Фуфло! – усмехается Максим. Для слабонервных. Наши мужики в таких случаях крестились и вламывали туркам аж по самые помидоры. Только задницы сверкали.

 

-А тебе бывало страшно?

 

-Разок. В Чечне. Наступил на мину. Ногу уберешь – разнесет в клочья. За несколько секунд вспотел, хоть выжимай. Хорошо, в метре был обрыв – туда и сиганул, осколками лишь спину посекло да каблук на берце срезало.

 

-На чем?

 

-Ботинки такие, высокие, со шнуровкой. Потом пацаны меня водкой отпаивали, трясло, как в лихорадке. Умирать-то не хочется.

 

В отель они возвращаются поздно, за полночь. Портье улыбается, ожидая чаевых.

 

-А сегодня к кому? – спрашивает Лена. – К тебе или ко мне?

 

-Сначала к тебе, а потом ко мне.

 

-Годится. Заметь, твое словечко. Только потом снова ко мне и снова к тебе.

 

-Это уж как получится.

 

-Не прибедняйся. Я хочу тебя до конца вычерпать, до самого донышка, а потом забыть.

 

-Не выйдет.

 

-Да, не выйдет. Ах, попалась птичка, стой, не уйдешь из сети.

 

…Они лежат обнаженные на смятой постели. Холодная струя кондиционера не освежает. За окном начинает светлеть, вот-вот закричи муэдзин, призывая правоверных к молитве. Голос у него, как у оперного тенора. «Ему бы в Большом петь», - как- то сказала Лена.

 

Лена гладит Максима по груди и говорит сонным голосом:

 

- Хочешь, я расскажу о своем детстве.

 

- Расскажи.

 

- Жила - была девочка… Хорошенькая, с косичками. Папа у нее был командиром атомной подводной лодки, мама учительница. И жили мы в самом замечательном месте на свете – в Гремихе. Скалы, тундра, чистый снег, чистые люди. Я потом таких людей уже нигде не встречала. Ветры в Гремихе дули такой силы, что сбивали с ног. На улицу не сунешься поодиночке. А когда лодка выходила на боевую службу, женщины собирались у кого-нибудь на квартире, немного выпивали и пели. Каждая приходила со своим песенником. Ты можешь себе представить поющих людей на какой-нибудь тусовке?

 

- Могу. Если по пьяни.

 

- И чтобы задушевное пели? Брось…

 

- Пожалуй. Отец у тебя каперанг?

 

- Контр-адмирал. «Мухи» на погоны он получил, когда в штабе флота служил. Гремихинского воспитания мне надолго хватило. Даже в институте не скурвилась, а уж там такие оторвы были, печать негде ставить. Это в Москве меня ветерком подхватило… Я очень маму с папой люблю.

 

Голос Елены гаснет, она тыкается носом в плечо Максима и засыпает, а он лежит, боясь пошевелиться, потревожить ее.

 

Однажды Лена сказала ему, глядя твердо в глаза:

 

- Теперь я тебя никому не отдам, буду ревновать к каждому столбу и убью первую же сучку, на которую ты положишь глаз.

 

Чупраков по привычке попытался усмехнуться, но рот, точно судорогой свело, и он подумал: «Мы поладим, мы, как две шестеренки, зубец к зубцу».

 

В Москву они улетели бизнес-классом и прямо из аэропорта Внуково поехали к Чупракову в Тушино.

 

 

 

***

 

 

 

ИРОНИЧЕСКИЕ СТИХИ

 

 

 

Георгий Сергеевич Мельник – член Союза писателей России, член Союза русских писателей Восточного Крыма, автор двух поэтических сборников. Тренер по футболу. Живёт в Коктебеле. Поэт – юморист.

 

 

 

 

 

 

 

«Здравствуй, кризис!»

 

 

 

 

 

 

 

Я перестал читать газеты,

 

 

 

Быть завсегдатаем премьер,

 

 

 

В «Яру» заказывать банкеты

 

 

 

На расточительный манер…

 

 

 

 

 

 

 

Массажем тайским холить тело,

 

 

 

У пирамид встречать рассвет…

 

 

 

Не потому, что надоело,

 

 

 

А потому, что денег нет!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                 8 марта

 

 

 

 

 

 

 

Вместе с цветами для тебя,

 

 

 

Я б подарил всего себя:

 

 

 

С остатком пламенной любви,

 

 

 

Нехватку РОЭ во крови,

 

 

 

Подагру, ларингит, артроз,

 

 

 

Периодический невроз,

 

 

 

Недельный, в месяц раз, запой…

 

 

 

Желаешь? Я навеки твой!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

               ***

 

 

 

Когда тебе не пишется,

 

 

 

Когда на сердце гнёт,

 

 

 

Когда мотив не слышится

 

 

 

И не зовёт в полёт,

 

 

 

Читай поэтов книжицы

 

 

 

В полуночной тиши,

 

 

 

Когда тебе не пишется,

 

 

 

Тогда и … не пиши.

 

 

 

 

 

 

 

                                          ***

 

 

 

 

 

 

 

Писать стихи — нет дела проще,

 

 

 

Перо, бумага — не обуза,

 

 

 

Когда с вином в тенистой роще,

 

 

 

Подальше от жены и тёщи,

 

 

 

Воркуешь с упоённой музой!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Белый лист

 

 

 

                               Вик. Пронину

 

 

 

 

 

 

 

Я б написал, как среди скал

 

 

 

Шторм разъярённый бесновался,

 

 

 

А после галечник ласкал,

 

 

 

Росой холодной умывался.

 

 

 

 

 

 

 

Я б написал, как Млечный путь

 

 

 

С Луною в небесах шептался…

 

 

 

Но тут пришла пора кутнуть

 

 

 

И лист нетронутым остался.

 

 

 

 

 

 

 

***

 

МИР ВОЛНУЮЩИХ СТРОЧЕК

 

 Пётр МЕЖИНЬШ

 

 

СТРОКИ О СТИХАХ

 

 

       Стихи и Поэзия. Если поэзия это чаще отдельные строки, прорыв в другой мир энергий, то стихи – всё остальное, что люди, не вникая, называют поэзией. Стихи рождаются из внутренней музыки, внутреннего гула и ритма. Появляется какая-то форма ритма, в неё-то и ложатся возникшие в уме слова. Конечно, формой можно управлять, но очень важно поймать гармонию созвучий, иначе стихи не будут естественными.

 

 

Стихи-монологи, стихи-диалоги, стихи-рассказы, стихи-песни, частушки, молитвы и многие другие виды стихов проходят сквозь нашу жизнь. Что-то мы запоминаем, иногда декламируем про себя или вслух, а что-то идёт мимо нас, не хочет запоминаться. Причины здесь, конечно, разные – или мы не готовы воспринимать эти стихи, или поэт не нашёл ключей к нашим душам. Да, слово – веришь...

 

 

В стихосложении, словно на сцене, пишущий проговаривает или пропевает свой монолог, свою исповедь на бумаге, а читающий, про  себя, внутри, говорит себе – «верю» или «не верю». И, если стихотворец смог найти слова, которые ложатся на душу, то стих получился. Что мешает этим доверительным словам?

 

 

Причин много – декларирование истин, штампы, красивости, философствование на пустом месте, прозаичность строк, слова и метафоры, которые «вылезают» из общего содержания стиха, бывает,  что мешает стремление сказать что-то «высокими» словами. Чем проще, народнее, слова, тем лучше они доходят до  читателя или слушателя и тем доверительнее беседа. Но нельзя упрощать стихи, в простоте должно быть глубокое внутреннее содержание, эмоциональный накал, тогда из простоты слов рождаются правдивые  высокие стихи. Я не навязываю своё мнение, а исхожу из своего опыта, и как бы вслух рассуждаю.

 

 

Конечно, во многом есть свои условности и свой субъективизм. Поэт – не только актёр, умеющий перевоплощаться, но также и режиссёр. Он строит весь сюжет стихотворения, наблюдает за поэтом-актёром, не фальшивит ли он, к месту ли эти «декорации» в этом стихотворном спектакле. Часто писатели живут по принципу – «ни дня без строчки», но если писать очень много, до усталости каждый день, то и на стихах тоже появится след усталости, они станут однообразными, скучными, и наводят на мысль, что стихослагатель «исписался».

 

 

Я не говорю, что надо ждать вдохновение и тогда писать, пусть каждый выбирает для себя ритм своей работы, место и время, но главное, – чтобы произведение получилось интересным, живым, эмоциональным. Анатоль Франс сказал: «Ласкайте фразу и она улыбнётся вам».

 

 

Поэзия – особый мир языка. Язык в стихе отмечается как возвышенностью, так и низменностью регистра. Народ создаёт язык, а поэт предлагает народу своё понимание эстетики языка. Большое заблуждение некоторых «критиков» в том, что «поэзия у всех народов и во все времена была одно и то же в своём существе». Эти «критики» с позиции своего времени судили и бичевали тех поэтов, которые жили до них 100-200, а то и более лет назад, когда и язык-то совсем по-другому звучал, и обычаи были другие.

 

 

Поэт – это певец своего времени. Мы можем говорить о Ломоносове, Сумарокове как о выразителях своего времени, оценивать их с позиций нашего времени – невежественно и бестактно. Ломоносов, Сумароков, Жуковский, Пушкин, Тютчев, Лермонтов, Кольцов, Фет, Некрасов, Блок, Есенин и другие – это великие творцы своего времени, внёсшие огромный вклад в развитие русской словесности и литературы. Но писать, например, таким языком, каким писал Ломоносов, нынешнему поэту – бессмысленно. Язык развивается, меняется, приобретает гибкость, красочность и другие качества, и стихи современника звучат иначе, чем в былые времена. О степени таланта пусть судят современники. Хочу повторить, что форму стихов определяет начальная внутренняя музыка, внутренний ритм, и от ритмического настроя зависит размер стиха, его душевный настрой.

 

 

 

«Курила конопатая пацанка

 

на прибайкальской станции Слюдянка.

 

А он, Байкал, дымился, голубел.

 

Тащили бабки тёплую картошку,

 

редиску, лук (мы брали понемножку).

 

И парень в куртке под гитару пел.

 

Он пел о глине, сопках и о БАМе.

 

Гудели расфуфыренные бабы,

 

и сосны в небо двигали стволы.

 

Кого-то матерщинно обругали.

 

Кедровые орехи предлагали

 

и свежий омулёк из-под полы.

 

А впереди нас ожидала стройка,

 

речушка Нюкжа и в общаге койка,

 

танцульки в клубе, и работы шум.

 

И гордость очарованных скитальцев –

 

на рельсах отпечатки наших пальцев,

 

на стройке отпечатки наших дум.

 

И было столько солнечного рая,

 

что не манила нас судьба иная

 

и мысль о доме не слезила глаз.

 

Сиял Байкал, – мы ехали к Амуру,

 

с девчонками крутили шуры-муры,

 

и, как хмельных покачивало нас».

 

                                     Евгений Юшин

 

 

 

       Здесь поэт, в своём раннем стихотворении простыми словами, без «высокого штиля», достигает нужной цели – стих получился. Порой стихи могут достигать высокого эмоционального накала.

 

 

 

«Перед горькой памятью людской

 

разливалась ненависть рекой.

 

Трудно было это вспоминать.

 

Вдруг с экрана сын взглянул на мать.

 

Мать узнала сына в тот же миг,

 

и зашёлся материнский крик.

 

– Алексей! Алёшенька! Сынок!

 

Словно сын её услышать мог.

 

Он рванулся из траншеи в бой.

 

Встала мать прикрыть его собой,

 

всё боялась – вдруг он упадёт,

 

но сквозь годы мчался сын вперёд.

 

– Алексей! – кричали земляки.

 

Алексей, просили, – добеги...

 

Кадр сменился. Сын остался жить.

 

Просит мать о сыне повторить...»

 

                              Андрей Дементьев

 

 

 

Основные виды интонаций стихов – это напевные и разговорные. Есть ещё и множество переходных интонаций. Если обратиться к произведениям древней русской народной литературы – былинам, сказам, песням, плачам, заклинаниям, заговорам, выкликаниям солнца, дождя и т. д., то можно увидеть их построение – повторы, единоначалия, синтаксические параллели, сходные по созвучию окончания и многое другое.

 

 РЯБИНКА

 

 

 

Как у нас было воскресенье-день,

 

Как свекровь пошла ко заутрене,

 

Сноху послала во чисто поле:

 

«Ты стань, сноха, там рябиною,

 

Там рябиною, да кудрявою,

 

Отростками – малы детушки!

 

 

 

В Коми и Вологодской области я видел людей, говорящих нараспев, они почти пели. Так вот, музыка слова заложена уже в самом народе. И поэтому-то пение в русских былинах, сказах, плачах, заклинаниях, вызываниях и т.д., почти в каждой строчке слышится. Без пения, только одним лишь «метром», русский былинный стих не измеришь, надо почувствовать его мелодию, его душу.

 

 

 

 По зелЕным, зЕленым, зеленЫм лугам..

 

.

 

В былинах ритм меняется, а иногда возникает прозаическая строчка. Я предполагаю, что когда-то былина явилась на свет гармоничной, баян пел её ритмично и красиво. Она передавалась из уст в уста, и очередной сказатель (сказитель) что-то в ней менял, что-то забывал и придумывал, по ходу пения, своё. Возьму  для примера известную песню «Тонкая рябина». Вот вариант поэта Сурикова:

 

 

 

«Но нельзя рябине

 

К дубу перебраться,

 

Знать ей сиротине

 

Век одной качаться».

 

 

 

А в народном варианте она звучит так:

 

 

 

«Но нельзя рябине

 

К дубу перебраться,

Знать судьба такая –

 

век одной качаться».

 

 

 

Как видим, третья строчка изменилась. Если какую-то строчку передавать из уст в уста через тысячи человек, то она поменяет свой первоначальный вид. Но что в русском народно фольклоре сохранилась – это уже великий памятник, великое богатство.

 

 

 

«Что везут-везут мово ладушка,

 

Что берут-берут да во солдатушки».

 

 

 

Великий русский поэт Алексей Васильевич Кольцов – как будто пропитался русским народным фольклором. Он чувствовал русскую душу. Его стихи – это песни русской земли, они созвучны древним народным песням.

 

 

 

«Раззудись, плечо!

 

    Размахнись, рука!

 

Ты пахни в лицо,

 

Ветер с полудня!

 

Освежи, взволнуй

 

Степь просторную!

 

Зажужжи, коса,

 

Как пчелиный рой!

 

Молоньей, коса,

 

Засверкай кругом!

Зашуми, трава

 

Подкошонная!

 

Поклонись, цветы,

 

Головой земле!»

 

 

 

Вот вам – красота и напевность. Принято каждый стих печатать отдельной строкой, выделяя его как основную единицу стихотворной речи.

 

Итак, основой стихотворения является строка. То или иное сочетание строк образуют строфу. Различное сочетание строф превращается в конструкцию. Стихи принято делить на три вида – лирику, эпос, драму. Разговор наедине, то есть интимное личное соприкосновение стиха с каждым воспринимающим его, и есть лирика. Хотя лирика теоретически относится  к определённому виду поэзии, но по существу она входит  и в эпос, и в драму. Лирика – это Богиня поэзии. Эпос – вид стихотворной литературы, в котором  изображаются события исторического процесса и люди, творящие эти события. Основные виды эпоса: эпопея, поэма и роман в стихах. Рассказывая о действиях своих героев, автор передаёт нам свою тревогу за судьбу  героев, за их место в жизни. В эпосе нет авторского «я», а есть конкретный герой. Драма – это диалогическая форма стихов, в которой определённая поэтика с определёнными законами сцены. Драматические произведения по своим жанрам делятся на трагедию и комедию с производными (водевиль, фарс). Пушкин говорил, что никогда нельзя упускать случай написать лирическое стихотворение, ибо настроение, испытанное поэтом однажды, очень редко повторяется.  Я думаю, что то настроение, которое приходило однажды, уже больше никогда не повторится.

 

«Дважды в одну и ту же реку не входят». В стихах, при чтении, необходимы паузы и интонационные  ударения на выделенном в предложении слове.

 

Чувство – вот что хочет передать пишущий читателю. Любое  явление природы или какие-нибудь события жизни, показанные в стихах без чувств, будут лишь простой информацией. А стихи – это же не газета, их форма и содержание несёт в себе гораздо большее, чем просто информацию. Здесь не само слово главное, а что несёт оно, какое внутреннее содержание, настроение, отголосок, иносказание, то, что будет близко душе, а не только уму.

 

 

 

ВЯЧЕСЛАВ ФАХРУТДИНОВ

 

 

 

*  *  *

 

 

 

Зачем ты  меня обнимаешь,

 

зачем ты жалеешь меня?

 

И в доме огонь зажигаешь,

 

где свыклись давно без огня...

 

Мечтаешь о тонком колечке,

 

прохладную тянешь ладонь...

 

Но он не удержится в печке,

 

тобою зажжённый огонь.

 

Ты веришь, что всё понимаешь

 

в своём полуявственном сне...

 

Зачем ты меня обнимаешь,

 

когда уже крыша в огне?

 

 

ЕВГЕНИЙ ЮШИН

 

 

КУЗНЕЧИК

 

 

 

Кузнечик, травинка с ногами,

 

кому твоя песня?

 

-- Себе!

 

Я слышу: луна над лугами

 

в холщовой своей седине

 

течёт.

 

Это сладко и душно

 

влететь в лебеду головой.

 

-- Кузнечик, ты слышишь ли душу?

 

-- Я слышу туман голубой.

 

На краешке берега стоя,

 

я слышу огромный, густой

 

шум будущего

 

                           над волною,

 

сон прожитого под волной.

 

-- Кузнечик, измазав колени,

 

как мячик,

 

                 вприсядку летишь.

 

Ни боли в тебе,

 

ни сомнений.

 

Ах детство, рассветная тишь

 

Кузнечик, травинка с ногами,

 

кому твоя песня?

 

-- Себе!

 

Я слышу зарю под ногами

 

и звёздное пенье в трубе.

 

-- Кузнечик, то дым над трубою,

 

кому твоя, отвечай?! –

 

Кузнечик качнул головою.

 

-- Тебя я не слышу, прощай!

 

 

ИГОРЬ ЖДАНОВ

 

 

 

*  *  *

 

 

 

Вот возьму и уеду и всё прокляну,

 

всё, что снилось и нравилось мне,

 

и тебя, и твою голубую страну,

 

и зелёные камни на дне.

 

Ты на ласковом слове меня не лови.

 

Да и сердце не рви на куски.

 

Обалдеть от такой невесёлой любви,

 

от такой неизбывноё тоски.

 

Ты чего наболтала, чего наплела,

 

и зачем мне твоя ворожба:

 

ведь любовь и разлука – простые дела,

 

и безбожна пустая божба.

 

Каждый день начинался,

 

как смертная казнь,

 

только в казнь не преступно ль играть?

 

И терзала меня то привычки боязнь,

 

то боязнь навсегда потерять.

 

Вот возьму и забуду, как в небе звезду,

 

как названья цветов на лугу...

 

На меня не смогла ты накинуть узду,

 

значит, я всё равно убегу.

 

В пустоте, в одиночестве всласть погрущу

 

и другими делами займусь.

 

Позабудусь, а после возьму и прощу

 

и к тебе просветлённым вернусь.

 

Потому что мне эта отрава нужна.

 

Мне единственным светом в окне

 

ты сама и твоя голубая страна,

 

и зелёные камни на дне.

 

 

 

 

МИХАИЛ ДУДИН

 

 

 

*  *  *

 

 

 

Малинником диким зарос откос

 

над поворотом реки.

 

Сладчайший ветер твоих волос

 

коснулся моей щеки.

 

Мир, который нас окружал

 

малиной спелой пропах.

 

Губ твоих малиновый жар

 

растаял в моих губах.

 

И через душу прошли века,

 

а может быть только миг.

 

Потом в океан унесла река

 

твой просветлённый лик.

 

Неведомо мне, на какой волне

 

время оборвалось,

 

но всё ещё снится моей седине

 

ветер твоих волос.

 

 

 

ИГОРЬ ШКЛЯРЕВСКИЙ

 

 

 

*  *  *

 

 

 

И снова лодка на песке.

 

И небеса – пусты.

 

Блестит бутылка в роднике.

 

И ни одной звезды.

 

И ты – остывшая звезда,

 

звезда, которой нет.

 

Но сквозь года,

 

                             но сквозь года

 

ещё струится свет!

 

А я, наверно, слишком прост,

 

чтобы сходить с ума.

 

Чтоб верить свету мёртвых звёзд,

 

нужна мне ты сама.

 

А ты -- остывшая  звезда,

 

тебя на небе нет.

 

Но сквозь года,

 

                            но сквозь года

 

ещё струится свет.

 

 

 

ЮРИЙ КУЗНЕЦОВ

 

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ

 

 

 

Шёл отец, шёл отец невредим,

 

через минное поле,

 

превратился в клубящийся дым –

 

ни могилы, ни боли.

 

Мама, мама, война не вернёт...

 

Не гляди на дорогу.

 

Столб клубящейся пыли идёт

 

через поле к порогу.

 

Словно машет из пыли рука,

 

светят очи живые.

 

Шевелятся открытку на дне сундука –

 

фронтовые.

 

Всякий раз, когда мать его ждёт, --

 

через поле и пашню

 

столб клубящейся пыли бредёт

 

одинокий и страшный.

 

 

 

 

СТРОКИ О ПОЭЗИИ

 

 

 

       Тонок  и  многомерен  узор  поэтической  души.  Поэт  общается  с  миром  божественным, он  вслушивается  и  воссоединяется  с  тонким  незримо  таинственным  голосом, он  слушает  музыку  в себе  и  обволакивает  слова  и  строки  этой  музыкой. Появляется  образ…  Поэт словно  дышит  этим  звучащим  образом.  Стихи  поэтические – это  не  газетные  строчки, это  не  проза – это  внутреннее  пение подобное  молитве, гимну, причитанию, заклинанию, заговору…  Да, поэтическая  речь  эмоциональна, молитвенна, наполнена  паузами  и  повторами. «Есть  заговоры  совсем  как  нежные  лирические  песни», – писал  А. Блок.  Молитвенность  слова  в  поэзии  парит  над самыми  высокими  вершинами, накаляется  до  предела  и  достигает    божественного  восторга.  Стихотворный  размер  как  бы сам собой  образуется  от  звуковой  интонации  и  внутреннего содержания.  Важны  смысловые  оттенки  речи, их интонационная окраска, метафоричность, ассоциативность, иносказательность, – образные  обороты  многослойного  мира, энергия  слова.  Правильно  взятая  интонация  фразы  настраивает  мир  восприятия.  Воображение  читателя  можно  активизировать  недосказанностью, подтекстом, иносказанием… Глаголы повышают динамичность, дают  предложению  движение, жизнь.

 

Звуковая образность стиха имеет порой не только изобразительное, но  и  смысловое  значение.  Поэт  волен  в  своих  суждениях,  без вольности нет движения мысли, тонкого  изящества  в  построении стиха, должно быть самостоятельное устремление духа.  Некоторые люди  думают, что  образы  поэзии  всегда  можно  представить, но это не обязательно, порой в душе поэта  одно  или  несколько  слов вызывают гамму чувств, поток образов  и  ассоциаций, поэт как бы катает  слова, колдуя  над  звуками.  Поэт – первооткрыватель  образов, он  умеет  создать необыкновенный мир  и  творить в  нём чудеса. «Искусство – вечный поиск» (П. Пикассо). Поэт редко бывает  удовлетворён  созданным  произведением. Когда А.  Блок  закончил  поэму «Двенадцать», он записал 29 января 1918  года  (подчеркнув): «Сегодня я – гений» (3т.387).  Ритмы сами по себе выразительны, и необходимо только правильно применять звуковой  и  смысловой подбор слов.  Нужно  найти  свои  магнитные  потоки.  Тогда  жив  «организм»  стихотворения, когда  в  нём  движется, трепещет образный  ритм  чувства,  когда  энергия  души  нашла  в  себе  великую  энергию  божества.  Только  настоящее  поэтическое  творчество может обладать органической непосредственностью и  свободной  стихотворной  формой.  Каждый  человек  на  пути самосовершенствования – вечный  ученик.  Чувство, как  солнце, втекающее в цветок, наполняет стихотворение красотой  и  силой. Человек,  впитавший  чувства, обладает  богатством  необычного движения, переживания поэта, его духовный мир находит сходный с ним духовный мир переживаний других людей.  Поэт, как певец должен пропеть каждый звук, прочувствовать каждую интонацию, каждую паузу, и повторяю, Поэзии надо звучать как молитве, как гимну  божества  в  человеке.  Повторения  содержательно увеличивают магическую силу и значимость произнесённых слов. Необычность лексики  и  синтаксиса, неожиданность эпитетов  и метафор, магнетическое притяжение чувств  и  мыслей – говорит  о  поэте  с  новым  отношением,  свежим  восприятием  поэзии. «Существо  творчества  в  образах  разделяется  так  же,  как существо человека, на три  вида – душа, плоть и разум» (С. Есенин). А. Блок заметил, что  «в  стихах  всякого  поэта  9/10, может  быть, принадлежит  не  ему, а  среде, эпохе, ветру,  но  1/10 – всё-таки  от  личности».  Художественная  литература – это  умение  создать  в письменном  виде  художественное произведение – художественно отобразить, «нарисовать» словами, предложениями и т. д. – этюд, картину, серию  картин… Проза, так  же  как  стихи, имеет  ритм, фразовую  и  словесную соизмеримость  и  часто  звучит  как  стихи, граница  перехода туда  и  назад  порой  незаметна.  Настоящий  поэт  метафоричен. Словообороты  или  по-другому – тропы (метафоры, метонимии, эпитеты  и  др.)  делают  стихотворение  поэзией,  а  без  них  стих, даже  сложенный  по  всем  правилам  стихосложения,  пуст.  «Уже в  10  и  11 в.  мы  встречаем  целый  ряд  мифических  и апокрифических  произведений, где  лепка  слов  и  образов поражает  нас  не  только  смелостью  своих  выискиваемых положений, но и тонким изяществом своего построения» (С. Есенин). Словообороты  (тропы)  мы  часто  в  просторечии  называем образами, образностью… «Орнамент – это музыка.  Ряды его линий в чудеснейших и весьма тонких распределениях похожи на мелодию какой-то  одной  вечной  песни  перед  мирозданием»  (С.  Есенин). Поэты – художники  чувств,  живописцы  словесного  орнамента. Пересказать  настоящие  поэтические  стихи повествовательным языком прозы невозможно,  ими  надо  дышать.

 

О  красоте,  доброте,  нежности  и  т.д.  надо  напоминать почаще – капли  камень  долбят.  Пропаганда  зла на  экране  и  в жизни постоянно  о  себе  заявляет, рекламируя  жестокость, чтобы очерствить людей или запугать, нельзя оставлять человека  утопать в жестокости без доброты и ласки, нужно постоянно говорить, петь, писать и т. д. о хорошем.  Надо писать, бичуя все несправедливости мира, вникая  в  их  суть.  Дух –  вот  что  главное,  вот  что  строит стихотворение,  а  структура,  это  только  помощник.  Чем эмоциональнее  стихотворение, тем  оно  сильнее воздействует  на читателя.  «Поэзия  всегда обращается  к  личности.  Даже там,  где  поэт говорит с толпой, – он говорит отдельно с каждым из толпы».  (Н.  Гумилёв).

 

Поэт  сам  решает,  получилось  стихотворение  или нет,  никакой  хвале  или  хуле  до  конца нельзя  верить.  Нет  для Поэта  законов  поэзии, законы  диктует  сама  поэзия – чувства  и образы, сама  поэзия  выбирает  форму  и  содержание.

 

Темы  надо дозировать – печаль и радость, отчаяние и восторг и т.д., контрасты необходимы, они  ведут человека  по  дороге  совершенствования. Но  тема любви – самая великая  тема, самая  необходимая  тема, она творит мир, вдохновляя  и  утешая его, созидая красоту жизни. Надо сердце наполнить любовью  и  оно  зазвучит  красотой  строк. Уже  много  в  мире  написано  замечательных  стихов,  и  сперва поэту  нужно  учиться  на  их  примере, для  того,  чтобы  создать своё  лучшее  стихотворение, чтобы, опираясь  на  законы  других, создать  свои  законы  поэзии, свои  понятия.  Нельзя,  не  учась, опираться только  на  талант, не  надо  изобретать  заново  колесо. Поэт  пишет  для  себя, этим  воспитывает  и  совершенствует  себя, а  не  кого-то  другого,  это  золотое  правило  создаёт  настоящего поэта, а  выражению  личности  это  не  мешает.  «Выражая  себя  в слове, поэт всегда обращается к кому-то, к какому-то  слушателю. Часто этот слушатель он сам, и здесь мы имеем дело с естественным  раздвоением  личности.  Иногда  некий  мистический  собеседник, ещё  не  явившийся  друг,  или  возлюбленная,  иногда  это  Бог, Природа, Народ…» (Н. Гумилёв).  «Дело поэта вовсе не  в  том, чтобы достучаться  непременно  до  всех  олухов;  скорее,  добытая  им  гармония  производит  отбор  между  ними, с  целью   добыть  нечто  более интересное, чем средне человеческое, из груды человеческого шлака»  (А. Блок).  Писать  надо  «живой  речью»,  божественным слогом, который  поэт  получает  из  мира  энергий.

 

Я  позволю  себе  немного  отступить  от  темы  написания  стихов и порассуждать о пении, музыке, ритме и звуковом резонансе. Всё вокруг  звучит,  поёт,  только  не  каждый  слышит,  Во  всём  своя музыка, порой  тревожная, волнующая, порой  тонкая прозрачная, чистая. Музыка просится в душу поэта; оттенки чувства, мелодии мысли  волнуют  его  душу, будоражат  думы, навеивают  образы, и всё  больше  и  больше  нужно  музыки: музыки  нежности, музыки величия, музыки  восторга. В чём главный смысл пения? Человек поющий непременно включается в мощный энергетический поток, инстинктивно ощущая,  как  при этом  возрастает его собственная духовная  сила  и  значимость.  Но  это  может  быть  как  поток вселенской гармонии, так и звуковой мусор.

 

Но есть в пении нечто, что  не  просто  приближает  нас  к  природе,  а  делает  её  частью, открывает возможность пользоваться  её  ресурсами.  Это резонанс: частотное совпадение голоса со звуками мира – как слышимыми, так  и  неслышимыми.  Если  человеку  удаётся  «совпасть»  с вибрацией  пространства  или  найти  такое  частотное  совпадение с  голосом  другого  человека,  возникнет  эффект  усиления, многократного  умножения  силы  звука,  мощности  воздействия. Причём  в  случае совершенного  резонанса  это  воздействие обоюдное:  человек  получает  от  мира  природную  мощь  и  сам воздействует  на  природу,  управляя  стихиями  при  помощи голосовых  модуляций.

 

На  этом  эффекте  основаны восточнославянские обряды выкликания весны, вызывания дождя.  Существуют  психотехники, в  которых при помощи  голоса организм настраивается, как рояль, входя в резонанс с самим собой,  сообщая телу правильные вибрации. Таким образом, человек может поднять свой жизненный тонус, поправить общее состояние здоровья.

 

Великие древнегреческие философы Пифагор, Платон, Аристотель указывали  на  профилактическую  и  лечебную  силу  воздействия музыки. Они считали, что музыка устанавливает порядок  во  всей Вселенной, в том числе нарушению гармонии в человеческом теле. Они  отмечали,  что  музыка – мелодия  и  ритм – не  только перестраивает эмоциональное состояние, но способна регулировать отношения  между  людьми.  В  древности люди  понимали, что  как нарушение  законов  Вселенной  превратит  космос  в  хаос,  как нарушение  законов  геометрии  превратит  здание  в  руины – так нарушение  законов  музыкальной  гармонии  деформирует  душу человека,  его  внутренний  строй,  отношения  с  окружающими. «Одним  из  важнейших  понятий  в  этике  Пифагора  была «эвритмия» – способность человека находить верный ритм во всех проявлениях жизнедеятельности – пении, игре, танце, речи, жестах, мыслях, поступках, в рождении  и  смерти. Через  нахождение  этого верного  ритма  человек  мог  гармонично  войти  сначала  в  ритм полисной гармонии, а затем и подключиться к космическому ритму мирового  целого.» (В. Петрушин,  «Музыкальная  психотерапия»). Социопсихологи  знают,  что  при  помощи  определённых  ритмов можно  менять  состояния  и  настроения  толпы.  При  помощи музыкального  ритма  можно  ускорить  или  замедлить  сердечный ритм (эти всегда пользовались шаманы и знахари), можно продлить или сократить жизнь.

 

Далёкий  зов  миров  приходит  через  энергию  поэта,  обостряя  и утончая  струны  божественного…  «Похищенные  у  стихии  и приведённые в гармонию звуки, внесённые  в  мир, сами начинают творить своё дело» (А. Блок).  Звуковая гармония  и  пластика  стиха состоит и в том, чтобы одинаковые  по  звучанию согласные звуки не стояли  рядом в строке, -- происходит поглощение  (выпадание) одного из рядом стоящих звуков (как костра – звучит – как  остра), а  также  образуется  сдавленный  звук (тромб)  или  какофония. Если  сливаются  гласные  звуки, – получается  зияние  в  строке (…и  игрушки  искал…  И  у  её  Иоанна).  Неудачное  соседство звуков  и  слов, – когда возникает  новый, порой  нелепый  смысл без  желания  автора,  случайно, – называется  сдвигом. («С  свинцом  в  груди  лежал  недвижим  я» М. Лермонтов, два  «с»  сливаются  в  одно,  а  трагическая  строка  звучит  комично), («Со сна  садится  в  ванну  со  льдом» А. Пушкин, слышится «сосна»)...

 

Умение бесстрастно анализировать стихотворение, стать в позицию  взыскательного  критика – качество,  необходимое  в  работе. Стихотворение – это песня красоте. Не надо путать стихи и поэзию. Вадим  Кожинов назвал свою книгу «Стихи и Поэзия». «Ради  того,  чтобы  просто высказать  мысль,  не  стоило  бы  писать  стихи» (В. Кожинов).  «Должно восприниматься не слово как таковое, а нечто,  что  живёт  в  слове,  какая-то  внутренняя  сила.  В  конце концов,  какой-то  гул,  как   говорил  Маяковский...» (В. Кожинов). Начиная писать стихотворение,  неизвестно,  сколько  строк  напишется  поэтических,  поэтому  я говорю – я  пишу  стихи. Неверно  будет сказано – «я пишу поэзию». У Сергея Есенина в стихотворении «Я спросил сегодня  у  менялы»  всего  две  строчки  поэзии, -- это,  «Красной  розой  поцелуи  веют, лепестками тая на губах», остальное, это  стихи...

 

Если поэзия – это  образная  мысль,  окрашенная  чувством,  эмоцией,  то  образ  без  чувства  уже  не  будет поэзией, а  только  поэтическим  элементом.  Я встречал людей  с  образным воображением, которые из метафор строят целые конструкции. Из образных  конструкций  без  накала  чувств  выходит  голый конструкционизм. Конечно,  в  творчестве  это  интересное  явление,  но  не  самое высокое...

 

Написать  хорошее  стихотворение – это  тоже  большое  достижение.  Правильнее  было  бы  назвать  человека, пишущего  стихи, стихотворцем. Стихотворец – творец стихов, стихотворение – сотворение стихов.

 

В  «Изборник  Святослава  1073  года»  включено  теоретико-литературное сочинение «О  образах»,  византийского писателя Георгия Херобска жившего  не  позднее  IX века.  «Изборник»   был переведён в X веке с греческого языка для болгарского царя Симеона, а затем переписан  с неизвестного списка в 1073 г. дьяком Иоанном для черниговского князя Святослава Ярославича. В «Изборнике» рассмотрены  27  словесно-стилистических  приёмов  создания образности  (риторических  фигур  и  тропов):  а ллегория – «инословие»,  четыре  разновидности  метафор – «преводов»,  два вида  инверсии – «преступное»  и  «возврат»,  гипербола – «лихновьное»,  четыре  вида  осмеяния – ирония  («поругание»), сарказм  («похухнание»),  шутка  («поиграние»)  и  насмешка («насмеяние»),  сравнение – «сотворение»,  олицетворение – «лицетворение» и др.

 

«Что  такое  поэт?  Человек, который  пишет  стихи?  Нет, конечно. Он  называется  поэтом  не  потому, что  он  пишет  стихами; но  он пишет  стихами,  то  есть,  приводит  в  гармонию  слова  и  звуки, потому  что  он – сын  гармонии, поэт»  (А. Блок).  Поэт, как  артист, должен  уметь  перевоплощаться.  Самая  свободная  стихотворная форма –  свободный  стих  или  «верлибр» (по-французски), всё  же обладает  завершённостью  и  замкнутостью стиха.  Чем отличается свободный  стих  от  белого  стиха?  В белом  стихе  ритм  через промежуток повторяется, а в свободном стихе ритмический рисунок  может постоянно меняться. Мысль в стихотворении надо проводить ненавязчиво.  «Истинный  художник  выражает  то, что  думает, не страшась  столкновения  с  вековечными  предрассудками»  (Огюст  Роден).

 

Ещё в 1956 году Асеев опубликовал статью  «О  структурной почве  в  поэзии», где  резко  выступал  против «опрощения» стиля, против  того, что  «люди  перестали  обращать  внимание на выразительность средств», что «в погоне за простотой мы пришли… к примитивному  пониманию  задачи  поэтической  речи,  как  к чему-то  обиходному,  не  требующему  неустанного  внимания и поисков, и  обновления». Отдай  человеку  сияющие  божественные вершины,  излучающие  энергию поэзии,  засвети  в  душе человека солнце радости, сочувствия. «Неустанное  напряжение  внутреннего  слуха,  прислушивание  как  бы  к  отдалённой  музыке  есть  непременное  условие  писательского  бытия» (А. Блок).  Написать  поэтично – это,  значит,  вдохнуть  в  произведение  душу.  Когда  вещаешь, объявляя свои мысли напрямую, –  это декларативность,  она говорит, обобщая. Надо найти такие слова, чтобы  была  видна любовь,  а  не  утверждать  банально  напрямую – «Я  тебя  люблю».  Надо  не  говорить,  а  рисовать образными  средствами,  звуками,  эмоциями. «Ласковая и яркая краска сохраняет художнику детскую  восприимчивость; а  взрослые  писатели  «жадно  берегут  в  душе  остаток  чувства».

 

Пожелав сберечь своё драгоценное время, они заменили  медленный  рисунок  быстрым  словом;  но – ослепли,  отупели  к  зрительным  восприятиям» (А. Блок). Надо так выразить  чувство,  мысль,  чтобы  без  прямых  слов  было  понятно,  какое  чувство  или  мысль  хочет  передать  поэт  читателю.

 

Мысли  и  чувства  «создают»  и  автора,  и  читателя,  раскачивая музыку на частице сердца. Поэт  поёт  песню  духовной  мысли,  плывущей  из  объёмных  цветных  сказочных  миров,  живых,  одушевлённых поэтом.  Поэзия – чувства,  образные  мысли,  музыка – слитые с воспарившим  над    обыденностью  духом,  но  главное – дух, создающий  живое (одухотворённое) стихотворение. Философия  не  должна  быть  голой,  назидательной,  она  должна струиться  меж строк.

 

В поэзии, как в науке, необходим постоянный  поиск, вечное стремление  к  бесконечному.  Эксперименты,  опыты – это  и счастливые находки, и досадные потери, но удача поднимает дух  к  сияющим внутренним вершинам и зовёт  к  новым успехам на пути  поисков:  вечной  учёбы,  вечного  стремления.  Лжеистины царствуют  на  земле, люди  фанатично  веруют  в  то,  о  чём  и  не ведают, лжеистины многие  века  отравляют  людей, ввергая  их  в сумасшествие,  поэтому  поэту  нужно  идти  через  свой  опыт, взвешивая  им  информацию. Непонимание – это  не  старание вникнуть  в  суть  вещей. «Мне  непонятно,  значит  и  другим непонятно», – повторяет  непонимающий. Но  знанья  приходят  постепенно,  ступенька  за  ступенькой – спасает  человека  от невежества,  по  лестнице  знаний,  которая  уходит  в  заоблачные выси.  И  если  человек  не  может  ещё  вникнуть  во  что-то, это  значит,  что  глаза  его  и  мысли  зашорены,  и  что  ему  ещё  нужно расти и  умственно  познавать  мир,  и  духовно. Но  главное  – расти духовно,  тогда  можно  будет  шагнуть  на  следующую  ступеньку знаний, и  непонятное станет понятным, только  не  надо подгонять всё  под  свою  мерку.  Постоянная  неудовлетворённость  своим творчеством движет поэзию вперёд.  Поэзия – чувство,  окрашенное  образной мыслью.

 

Вот, именно – чувство.  Важно  не  только  о  чём написано, но  ещё  и  как  написано, если  хорошо  написано, живым, образным  языком, то  тогда  и  возникает   вопрос  «о  чём?». Ассоциации – это прекрасно, когда  что-то  в  стихотворении  можно найти  своё, свои  необычные  чувства, мысли, краски, звуки, найти мир  своего  виденья,  своего  ощущения,  свой  путь,  когда  можно что-то  додумать.

 

 

АЛЛА ТЕРЕХОВА

 

*  *  *

 

 

 

От ветки до ветки

 

пространство знобит,

 

под взрывами ветра,

 

встревоженный быт.

 

Шуршанье, шушуканье,

 

всхлипы – навзрыд...

 

За колкими звуками

 

кто-то стоит.

 

Кому это надобно –

 

ночью и днём

 

шуметь листопадами

 

в сердце моём.

 

 

          СЕРГЕЙ КРАСИКОВ

 

 

 

 

 

 

БЕЛЫЕ КОНИ ЛУНЫ

 

 

Опускаются крылья заката.

 

У холодной речонки измятой,

 

под высоким шатром тишины

 

не гагары сторожкие крячут,

 

не туманы кудлатые скачут, --

 

скачут белые кони луны.

 

Кони! Кони! Метельные кони!

 

Синий сумрак блестит на уклоне.

 

Белогривый туман у копыт.

 

Млечный путь шелестит на угорье,

 

звёзды яркие пляшут во взоре,

 

под ногами дорога кипит.

 

Откопытили, встали у древа,

 

светлоокая юная дева

 

белогривых коней распрягла,

 

спелых лунных лучей накосила,

 

в белостволье коней отпустила

 

и по лёгкой тропинке ушла.

 

Но, едва лишь лучи заиграли,

 

кони лунные вдаль ускакали

 

за околицу солнечных дней.

 

На опушке у лунного древа

 

ходит светлая-светлая дева,

 

ждёт умчавшихся лунных коней.

 

 

 

НАДЕЖДА ГРИГОРЬЕВА

 

 

 

 

 

*  *  *

 

 

 

Мне цветы раскрывали себя терпеливо.

 

И катилась река из неведомых мест.

 

И, взметая зелёной, клокочущей гривой,

 

выбегал из тумана стреноженный лес.

 

Мне тяжёлые пчёлы летели навстречу,

 

не жалея своих кратковременных сил.

 

Для меня ежедневно медлительный вечер

 

по ступенчатым тучам на землю сходил.

 

Хвойным запахом вечности звёзды пропахли,

 

однодневные храмы плели муравьи.

 

А берёзы стояли и тёплые капли

 

для меня собирали в ладони свои.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

МУШФИКИ (1538-1588)

 

 

 

 

 

*  *  *

 

 

 

Я в искушенье жертвенных погонь

 

Лечу на твой рубиновый огонь.

 

Измучен пусть, но груза не страшусь,

 

Жаль, что конца искуса не дождусь.

 

Вслед за тобой бегу ручьями слёз,

 

Волной твоих бунтующих волос.

 

И власти нет, чтоб счастье удержать,

 

И силы нет, от счастья убежать.

 

 

 

                 (перевод с персидского)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

***

 

Иван ВОЛОСЮК

 

(Из книги "ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗЕМЛИ")

 

 

 

Мы – поколенье, связанное крепко,

 

Одною цепью, кабелем одним,

 

И торрентов вытягиваем репку

 

Из серых, оцифрованных глубин.

 

 

 

Взрослеем рано, умираем рано,

 

Живём не так и молимся не так:

 

«Прости меня, и сохрани от спама,

 

Убереги от хакерских атак!»

 

 

 

***

 

Тяжело мне. На пахнущей гнилью

 

Чёрной тропке в саду – тяжело.

 

Разве сила моя – не бессилье?

 

Я, увидевший птиц эскадрильи,

 

Сам ещё становлюсь на крыло.

 

 

 

Высота в облаченьи пасхальном,

 

Вечер тих, и закат – не закат.

 

Почему так легко и печально,

 

Словно сны по дороге хрустальной,

 

Ручейки и бегут, и звенят.

 

 

 

И теперь возвращаются краски

 

К изначальной палитре простой.

 

Мир тепло сохраняет с опаской,

 

Так подсолнух без всякой подсказки

 

Сам за солнцем следит головой.

 

 

 

***

 

 

 

Я не боялся жить, и воду из реки пил,

 

Свободы не ценил, и не боялся уз,

 

Зачем же вы тогда придумали R-keeper,

 

Explorer  и  Bluetooth?

 

 

 

Мне некуда бежать, везде меня поймают,

 

Сим-карту вложат мне в мобильный, чтобы я

 

Не слышал, как Господь задумчиво играет

 

На флейте бытия.

 

 

 

 ***

 

 

 

 

 

Николай ПЕРЕЯСЛОВ

 

КОГДА ЖЕ НАСТУПИТ КОНЕЦ 800-ЛЕТНЕМУ ЗАТМЕНИЮ НАД «СЛОВОМ...»?

 

Первая древнерусская поэма таит в себе массу сенсаций, которые не хотят замечать ученые

 

В нынешнем году исполнилось сразу две даты, связанные со знаменитым произведением русской древности — «Словом о полку Игореве». Во-первых, 210 лет со дня первого опубликования памятника графом А.И. Мусиным-Пушкиным в 1800 году, и, во-вторых, 825 лет со дня непосредственно самой трагедии на Каяле, случившейся в 1185 году. И все эти годы над поэмой, словно солнечное затмение над Игоревым воинством, продолжает висеть репутация неразгаданности и таинственности, дающая основания тысячам профессиональных литературоведов и ещё большему количеству рядовых любителей русской древности выдвигать свои толкования многочисленных «тёмных мест» да строить предположения по поводу возможного авторства этого произведения... Вот и газета «НГ-НАУКА» от 19 апреля 2000 года поместила статью Александра Портнова «Князь Игорь — автор «Слова», которой, вторя голосам Н. Шарлеманя, В. Чивилихина, И. Кобзева, В. Буйначёва, В. Спицына и некоторых других исследователей памятника, доказывает, что именно новгород-северский князь Игорь Святославович и является автором посвященной самому же себе поэмы. Хотя, правда, приводя при этом в числе главных доказательств своей гипотезы те обстоятельства, что гипотетический автор «Слова» являлся князем, каковым является и Игорь, а также, что он — знает все подробности похода, плена и побега князя Игоря, чего, дескать, не мог знать никто другой, А. Портнов тут же добавляет, что «по одному лишь тексту авторство точно не устанавливается».

 

 

 

А между тем, именно текст поэмы является единственным, что у нас осталось для исследования вопроса об авторстве. Посмотрим для начала, действительно ли он настолько «тёмен», как о том пишут исследователи «Слова».

 

 

 

 

 

 

 

1.

 

 

 

«ВСЁ НЕ ТАК, РЕБЯТА»

 

 

 

 

 

 

 

Перечитывая как-то поэму, я уже в который раз споткнулся о строки, посвященные одному из эпизодов Игорева побега из плена: «Коли Игорь соколомъ полете, тогда Влуръ влъкомъ потече, труся собою студеную росу, претръгоста бо своя бръзая комоня», — переводимые практически во всех изданиях «Слова» следующим образом: «Когда Игорь соколом полетел, тогда Овлур волком побежал, стряхивая собою холодную росу, ибо утомили (в других вариантах — «притомили», «надорвали») они своих борзых коней», из чего получалось, что метафора скорости («соколом полетел», «волком побежал») вводится автором поэмы именно тогда, когда реальная скорость беглецов резко замедлилась, ибо они остались вообще без каких бы то ни было средств передвижения, кроме, как говорится, «своих двоих».

 

 

 

Абсурд? Ошибка переписчиков?.. Если переводить глагол «претръгоста» как «утомили» или «надорвали», как это делал академик Д.С. Лихачёв, то — да, безусловно. Но если посмотреть на него сквозь призму обыкновенного школьного разбора слова по составу, то станет видно, что это вполне понятный всем русский глагол, состоящий из приставки «пре-», корня «-тръг-» (т. е. «торг») и характерного для древнерусских глаголов двойственного числа окончания «-ста». Выступая однажды перед учащимися одной из рядовых московских школ, я предложил им проделать эту операцию, и ребятишки всего за пять минут, лучше любых академиков, «расшифровали» это не нуждающееся ни в каких расшифровках слово, ибо, не считая некоторого незначительного преобразования в его флексийной части, оно и до сего времени означает то же самое, что и в XII веке: «пре-тръг-оста» — «пере-торг-овали».

 

 

 

Таким образом, суть данного эпизода оказывается весьма проста: достигнув ближайшего населенного пункта, беглецы, доплатив необходимую разницу барышникам, обменяли своих взмыленных коней на новых, и уже на свежих скакунах полетели дальше. Вот в чем причина появления метафоры о соколе и волке, а также ключ к пониманию того, почему хан Гзак так легко дал уговорить себя отказаться от погони. Потому что она становилась заведомо бесполезной!

 

 

 

Половецкая Степь, которую благодаря эпитету «дикая» мы представляем себе чуть ли не абсолютной пустыней, на самом деле таковой почти никогда не была, и, по данным И.Е. Саратова («Памятники Отечества», 1985, № 2), уже в VIII—IX вв. «в верховьях Северского Донца и его притоков существовало более двенадцати каменных крепостей», не говоря уже о разбросанном по этим местам русском населении, носившем название «бродников», о котором упоминает в своей 4-томной «Истории казаков» А.А. Гордеев. «Население это, — пишет он, — обслуживало речные переправы, жило в пределах степной полосы и служило связью северных русских княжеств с Тмутараканью и морскими путями”. Понятно, что, находясь на стыке двух народов, такие поселения не могли не стать пунктами взаимного обмена между ними различными услугами и товарами. Здесь нанимались проводники для походов в Степь и переводчики для визитов на Русь, здесь работали кузнецы и оружейники, проводились регулярные торги и ярмарки. В Брянской области, по дороге на упоминаемый в летописях Трубчевск, одно из сёл еще и доныне носит своё древнее название — Переторги, в основе которого лежит тот же самый глагол, что мы видим и в “Слове о полку Игореве” — “претръгоста”.

 

 

 

Не более “темными” оказываются и многие другие места “Слова”, имеющие ныне по вине переводчиков весьма сомнительные толкования. Вот, например, автор описывает, как русичи покинули свои пределы и вышли в половецкую Степь, и с его уст срывается горестный выдох: “О Руская земля! уже за шеломянемъ еси!” — переводимый всеми как: “О Русская земля! уже ты за холмом”, хотя мы должны понимать, что слова эти принадлежат не кому-нибудь, а участвующему в походе ПОЭТУ, для которого самым страшным во всей этой акции было — наступление НЕМОТЫ, ибо после пересечения русско-половецкой границы он, как и все, надел в предчувствии возможной опасности ратный шлем и превратился из поэта в ВОИНА. “О Руская земля! — воскликнул он в эту минуту, — уже за шеломя НЕМЪ ЕСИ”, что означало, наверное, что-то типа: “Уже я одел шелом, и с этой минуты поэт во мне УМОЛКАЕТ!“ (сравним с современным: “Когда говорят пушки, МОЛЧАТ МУЗЫ”).

 

 

 

Или вот автор, повествуя о том, какие беды принесло Руси поражение Игоря, пишет: “Уже бо, братие, не веселая година въстала, уже пустыни силу прикрыла”, что Д.С. Лихачев с лёгкостью переводил как: “Уже ведь, братья, невесёлое время настало, уже пустыня войско прикрыла”, имея в виду, что степная земля и трава уже погребли (“прикрыли” собой) Игореву погибшую дружину. А между тем, если не делать этой немотивированной замены окончания в слове “пустынИ” на “пустынЯ” (зачем?..), то будет понятно, что речь в этом абзаце идёт не просто о констатации разгрома Игоревых воинов, но о том, что после их гибели настала такая страшная пора, которая заслонила собой даже нависавшую всегда со стороны половецкой Степи угрозу нападения — т. е. именно собой-то силу — чего? — “пустынИ” и “прикрыла”. И далее автор четко описывает, что же это за “година” такая настала: «Усобице княземъ на поганые погыбе, рекоста бо братъ брату: “Се мое, а то мое же”. И начаша князи про малое “се великое” млъвити, а сами на себе крамолу ковати. А погании съ всехъ странъ прихождаху съ победами на землю Рускую...»

 

 

 

 

 

 

 

2.

 

 

 

А БЫЛА ЛИ ВРАЖДА С ПОЛЕМ?

 

 

 

 

 

 

 

Таким образом, как становится видно даже из этих нескольких примеров, оснований не доверять тексту “Слова” у нас нет ни малейших, скорее даже наоборот — сомнения вызывают его переводы, безоговорочно признанные всеми за истину в последней инстанции и положенные в основу большинства школьных и вузовских программ, а также словарей и энциклопедий “Слова”. Приблизительная схема трактовки поэмы и описываемых в ней событий сводится в них к тому, что новгород-северский князь Игорь Святославович, якобы не успевший присоединиться к общерусскому походу против половцев, организованному незадолго до того киевским великим князем Святославом, почувствовал из-за этого ущемление своего самолюбия, и при поддержке немногочисленных сил своего брата Всеволода, сына Владимира и черниговского отряда ковуёв под командованием боярина Ольстина Олексича предпринял самостоятельную вылазку в Степь, где и был разгромлен объединенными силами донских половцев. Основная идея первой светской поэмы Древней Руси сводится таким образом к простой и очевидной мысли о том, что нападать на хорошо организованного соседа малыми силами неразумно, из чего выводится некий патриотический, на первый взгляд, призыв к объединению, сугубо меркантильная цель которого — сделать так, чтобы “была бы чага по ногате, а кощей по резане” (то есть, привести на Русь столько рабов, чтобы они продавались чуть ли не задаром) — прикрывается некоей смутной необходимостью защиты торговых путей через Степь, потребностью отвоевания древнего княжества Тьмуторокани и другими, столь же благородными, сколь и гипотетичными задачами, до боли напоминающими недавние мотивировки ввода советских войск в столицу Чехословакии или на земли Афганистана...

 

 

 

На самом же деле взаимоотношения Руси и Поля были на момент Игорева похода совсем не такими однозначными, как это изображается в школьных учебниках, и уж тем более не укладывались в привычный двучлен “хорошие русичи — плохие половцы”. Трудно сказать, откуда в труды современных исследователей попало убеждение о необходимости постоянной защиты торговых путей от кочевников. Лаврентьевская летопись, к примеру, сообщает под 1186 годом, что торговые караваны могли спокойно проходить через Степь ДАЖЕ ВО ВРЕМЯ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ, и подтверждение этому мы можем встретить также в работах С.Плетневой, О.Сулейменова и некоторых других авторов. Да и о “бедствии, случившемся на берегах Каялы”, узнали в Киеве, по замечанию Н.М.Карамзина, “от некоторых купцов, ТАМ БЫВШИХ”.

 

 

 

Но главнее всего для нас — то, что основная ветвь Ольговичей, к которой принадлежал и Игорь, НИКОГДА НЕ ВРАЖДОВАЛА С ПОЛОВЦАМИ, под всевозможными предлогами уклоняясь от общерусских походов против Поля. Так, сообщает под 1170 годом Ипатьевская летопись, Ярослав Черниговский, прибыв по приказу Мстислава Изяславича в Киев (а ослушаться его он не мог, “бяху бо тогда Олговичи в Мьстиславли воли”), в отличие от других князей, “вборзе” погнавшихся за половцами, предпочел остаться у обоза (“у воз”) в качестве наблюдателя за порядком. Аналогичный факт сообщается и под 1183 годом: в феврале этого года пришли половцы на Русь “с оканьным Концаком и с Глебом Тириевичемъ”, навстречу которым отправились Святослав Всеволодович и его дуумвир Рюрик Ростиславич. “У Ольжичь” они остановились, дожидаясь Ярослава из Чернигова, однако, когда тот прибыл, поход по его вине был сорван, так как Ярослав отказался присоединиться к князьям...

 

 

 

Такую же политику уклонения от сражений с половцами исповедовал и новгород-северский князь Игорь, систематически “не успевавший” или “опаздывавший” к месту сбора русских князей по приказу Святослава Киевского. Как отмечает Б.Рыбаков, с момента заключения Игорем Святославичем в 1180 году союза с двумя могущественными половецкими ханами Кончаком и Кобяком “ни Ярослав Черниговский, ни Игорь Северский фактически не участвовали НИ В ОДНОМ общерусском походе против половцев”. При этом, следуя примеру Ярослава Черниговского, Игорь не только не участвовал в антиполовецких походах сам, но старался помешать это делать и другим князьям, как это видно из описания похода 1184 года, когда ради срыва коллективного выступления русичей в Степь Игорь вынужден был затеять ссору с Владимиром Переяславльским, доведя того до такой вспышки гнева, что он прекратил своё участие в походе.

 

 

 

И даже две упоминаемые в летописи стычки Игоря с половцами никакого изменения на оценку этой позиции не оказывают, так как носят ощутимо случайный характер. Вот как рассказывает Ипатьевская летопись о встрече на реке Хороле (Хирии), произошедшей в конце февраля — начале марта 1184 года, когда после ухода Владимира Переяславльского Игорь отпустил вслед за ним и все остальные полки, а сам с небольшой дружиной проехал к русским границам, где и натолкнулся на переправлявшийся через речку небольшой отряд половцев. "И было в ту ночь тепло, шел сильный дождь, и поднялась вода, и не удалось им найти брода, а половцы, которые успели переправиться со своими шатрами — те спаслись, а какие не успели — тех взяли в плен; говорили, что во время этого похода и бегства от русских немало шатров, и коней, и скота утонуло в реке Хороле..."

 

 

 

Как можно заметить по данной записи, картина здесь вырисовывается далеко не воинственная. Конец февраля, вспученная дождями речка, через которую только что переправился половецкий табор СО СКОТОМ И ШАТРАМИ — значит, явно не для нападения на Русь (скорее всего, для поиска сохранившихся к этому времени года пастбищ, так как на своём берегу все уже были выедены) — и вдруг, откуда ни возьмись, появляется вооруженный отряд русичей. На берегу — паника, всадники поворачивают лошадей и исчезают там, откуда появились, а посреди реки остаются застрявшие телеги с женщинами и ребятней, поднимаются визг, плач, отчаянные крики...

 

 

 

С учетом того, что для взятия такого "полона" русичам пришлось, как минимум, лезть в ледяную февральскую воду и вытаскивать уносимых стремниной половчанок на берег, думается, что воины Игоря заслуживают за эту "операцию" не столько упреков в агрессивности, сколько медалей "За спасение утопающих".

 

 

 

Не более воинственно выглядит и стычка Игоря с половцами на реке Мерл, где степняки, завидев русские дружины, объезжающие дозором свои границы, попросту от них УСКАКАЛИ...

 

 

 

Надо признать, что древнерусско-половецкие отношения, предшествующие периоду событий "Слова о полку Игореве", характеризуются вообще не столько военными столкновениями и походами, сколько мирными союзами, довольно часто завершающимися брачными связями между русскими князьями и половецкими ханами. Например, сын Ярослава Мудрого — Владимир Ярославович — был женат на половчанке Анне. Святополк Изяславович (внук Владимира Святого) — женат на дочери половецкого хана Тугоркана — Елене. Юрий Долгорукий имел первой женой дочь половецкого хана Аепы, которая стала бабкой Игорю Святославовичу, из чего следует, что он и сам являлся частично половцем, правнуком хана Аепы. Киевский соправитель Святослава князь Рюрик Ростиславович был женат на дочери Беглюка, сестре хана Гзака (запомним на всякий случай этот любопытный факт, он нам может впоследствии пригодиться). Глава Черниговского дома Олег Святославович в свою очередь был женат на дочери половецкого хана Осолука — матери Святослава Северского и, соответственно, бабке Игоря (так что Игорь и по этой линии оказывается внуком половчанки и правнуком хана Осолука).

 

 

 

Владимир Мономах знал половецкий язык, мачехой его была половчанка. Андрей Боголюбский — сын Юрия Долгорукого и половчанки, дочери хана Аепы...

 

 

 

Так что же вынудило новгород-северского князя, столь упорно не желавшего портить дружественных отношений со своими степными соседями и еще в начале 1185 года в очередной раз уклонившегося от участия в общерусском военном рейде вглубь Поля, уже в апреле этого года проделать такой же самый рейд с гораздо меньшими силами? И можно ли согласиться с общепринятым утверждением, что это был поход ПРОТИВ крупнейшего половецкого хана Кончака, с которым Игорь был знаком уже немало лет и который в 1181 году был союзником Ольговичей в их войне против Рюрика и Давыда Ростиславичей, где Ольговичи и половцы потерпели поражение и где погиб брат Кончака, а он сам бежал в одной ладье с Игорем к Чернигову?

 

 

 

 

 

 

 

3.

 

 

 

НЕ БИТВА, НО СВАДЬБА

 

 

 

 

 

 

 

Причину похода Игоря в Степь нужно искать в той политике, которую передал в наследство Черниговскому дому еще его дед Олег Святославович, наперекор агрессивным устремлениям тогдашнего Центра развивавший тенденции сотрудничества и династических браков с Полем. На половчанках, как мы уже говорили выше, были женаты и он сам, и немалая часть мужчин из рода Ольговичей. Таким образом уже к началу XII века в большинстве князей Черниговского дома текло до трех четвертей половецкой крови, так что не просто странным, но и лишенным всякого логического обоснования выглядит бытующее сегодня представление об Игоревом походе в Степь как о ВОЕННОЙ ОПЕРАЦИИ.

 

 

 

Вспомним же: когда в феврале 1185 года Святослав Киевский звал Черниговского князя Ярослава для совместного похода против Кончака, тот ему ответил: "Аз есмь послал к ним мужа своего Ольстина Олексича, а не могу на свой муж поехати." А уже в апреле того же года отряд ковуёв этого самого Ольстина Олексича сопровождает дружину Игоря и его сына Владимира в Степь... Не к обусловленному ли во время недавних переговоров с Кончаком месту встречи?

 

 

 

Если следовать логике и соединить одной линией посольство Ольстина Олексича к Кончаку и последовавшую вслед за этим экспедицию Ольговичей в Степь, то надо признать, что акция Игоря носила отнюдь не военный характер и осуществлялась по предварительной договоренности с самим Кончаком. И если мы вспомним, что еще за несколько лет до роковой весны 1185 года Игорь просватал своего сына Владимира за дочь хана Кончака Свободу, то и вопрос о сути переговоров с ним Ольстина Олексича, и вопрос о цели неожиданного похода в Степь самого Игоря Святославича и его юного сына Владимира перестанет таить в себе какую бы то ни было тайну, ибо станет ясно, что это — продолжение все той же политики династических браков, которую завещал своим потомкам Олег Святославич. Встретившись с Кончаком и обсудив с ним место и время предстоящей свадьбы, Ольстин Олексич возвратился в Чернигов, чтобы 23 апреля, приняв на себя роль проводника, эскортировать свадебный поезд к обусловленному месту…

 

 

 

Некоторое смущение в такую модель прочтения событий вносит только не совсем уместный вроде бы для свадебного похода патетический пафос речей Игоря в начале поэмы — с этим его высоко-патриотическим, хотя и не имеющим логических предпосылок, выкриком: "луце жъ бы потяту быти, неже полонену быти", переводимым как "лучше быть убитым, чем пленным"; — но имеется достаточно понятное по-человечески объяснение и для этой патетической фразы, хотя, может быть, и не совсем в той плоскости, в какой мы привыкли смотреть на "Слово", видя в нем только образец сугубо воинской поэзии. Именно в угоду этой концепции современные ученые, сами признавая тот факт, что "нет никаких данных о враждебности Игоря к Кончаку, а также о враждебных действиях Кончака против своего верного (с 1180 года) союзника и своего свата Игоря" (Б. Рыбаков), продолжают, исходя из чисто внешней воинской атрибутики поэмы, сводить мотивировку поспешного выхода Игоря в Поле его стремлением нанести внезапный удар в самую глубину Половецкой земли и, прорвавшись к Керчи, возвратить себе принадлежавшее некогда Ольговичам Тьмутороканское княжество.

 

 

 

Увы, но большинство комментаторов "Слова" видят в Авторе поэмы и её персонажах одних только идеологов и стратегов, забывая, что это были самые обычные живые люди, подверженные различным страстям и слабостям. Так, приводимый украинским исследователем поэмы Степаном Пушиком гороскоп князя Игоря, в частности, говорит, что "он плохой семьянин, так как РЕВНИВ, вспыльчив, гневлив и груб". Понятно, что ревность в контексте истории черта не такая привлекательная для исследователя как чувство патриотизма, но именно она является тем импульсом, который заставил Игоря, не дожидаясь лета и не обращая внимания на тревожные знамения неба, снарядить свадебный поезд и двинуться через враждебное Поле к месту, где должно было состояться бракосочетание Владимира с Кончаковной. А виновником этой ревности была не кто иная, как знаменитая "плачущая" Ярославна, на которой Игорь Святославович женился за год до похода, в 1184 году, после смерти первой жены. В 1185 году Ярославне было шестнадцать лет, так что, с учетом того, что мачеха оказалась практически РОВЕСНИЦЕЙ своему пасынку Владимиру, нетрудно представить себе ту взрывоопасную ситуацию, в которой, как пишет Л. Наровчатская, “минул год со дня свадьбы Ярославны, когда она в свадебном платье с бебряными рукавами вошла в дом Игоря”. Ежедневная вынужденная близость молодых людей друг к другу, встречающиеся за столом взгляды, случайные касания, без которых не обойтись, живя под одной крышей, — это именно из-за них "спалъ князю умь по хоти" (то есть “сжигало князю ум ревностью по супруге”), причем фраза, как почти каждое выражение в “Слове”, имеет, по замечанию П. Мовчана, “многоэтажный” смысл, говоря одновременно как о терзаниях Игоря по поводу собственной жены, так и о его постоянном размышлении над поиском невесты для сына.

 

 

 

О самом же факте того, что женитьба Владимира была делом предрешенным, говорит то, что “молодой княжич выехал к отцу из Путивля, только что полученного им в удел, что неизменно предшествовало СВАДЬБЕ, которая, таким образом, завершала выделение юноши из семьи и свидетельствовала о его самостоятельности и независимости” (А. Никитин).

 

 

 

О не военной цели Игорева похода говорит и тот факт, что Ярославна ждала возвращения экспедиции не в городе мужа — Новгород-Северске, где должна была находиться, ожидая его с войны, а в городе сына (ведь Владимир все же официально считался ее сыном) — в Путивле, где она могла находиться только в одном случае — если бы ожидала прибытия туда невестки, то есть возвращения свадебного поезда уже не в дом отца, а в дом сына, где и предстоит жить молодым после СВАДЬБЫ. Считать же, что она в Путивле скрывалась от опасности половецкого набега, как это допускает в работе “Великий путь” Д.Лихачев, не представляется возможным по той причине, что это равносильно тому, чтобы после разгрома наших войск у Бреста бросаться скрываться из Москвы куда-нибудь в западную Белоруссию...

 

 

 

Думаю, что для верного прочтения поэмы нам необходимо отрешиться от понимания слова «полк» исключительно как воинского термина и посмотреть на него шире. Так, например, В. Аникин в книге “Русский фольклор” пишет: “слово "полк" в древнерусском языке означало не только “рать”, “войско”, “ополчение”, но и вообще всякое объединение людей, достаточное для выполнения каких-либо совместных действий. Таковы, в частности, ПОЕЗЖАНЕ, дружки жениха или ЖЕНИХОВ ПОЛК".

 

 

 

Справедливость такого прочтения слова "полк" подтверждается и традиционными приговорами дружки к родителям невесты, приводимыми в книге М. Забылина "Русский народ: его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия": "Отец родимый! мать родимая! у нас князь молодой, ясный сокол со всем ПОЛКОМ, со всем поездом..."

 

 

 

А поглядим на описание первой встречи русичей с половцами, произошедшей сразу же после перехода ими речки Сюурлий! Летописный рассказ об этом событии удивительно напоминает собой ритуал прибытия свадебного поезда с традиционным "непусканием" жениха и устраиванием "заломов", когда, как пишут в книге “Русский народный свадебный обряд” (Л., 1978) А. Байбурин и Г. Левинтон, "при приближении свадебного поезда стреляли из ружей, чтобы отпугнуть нечистую силу".

 

 

 

Вот как об этом сообщает Летопись:

 

 

 

"...И когда приблизились к реке Сюурлию, то выехали из половецких полков стрелки и, пустив ПО СТРЕЛЕ в сторону русских, ускакали. Еще не успели русские переправиться через реку Сюурлий, как обратились в бегство и те половецкие полки, которые стояли поодаль за рекой..."

 

 

 

Передавая свою версию рассказа об этом событии, Радзивилловская летопись прямо говорит: "И стояша на вежахъ три дни, ВЕСЕЛЯЩЕСЯ".

 

 

 

Не менее сомнительно с точки зрения "героичности" выглядит эта сцена и в самом "Слове":

 

 

 

 

 

 

 

            ...Съ зарания въ пятокъ топташа поганыя плъкы половецкыя,

 

 

 

            и рассушясь стрелами по полю, помъчаша красныя девкы половецкыя,

 

 

 

            а съ ними злато, и паволокы, и драгыя оксамиты...

 

 

 

 

 

 

 

Картинка с визжащими девками, согласитесь, напоминает не столько битву, сколько некий обряд "умыкания" (“помъчаша”?), упоминаемый Повестью временных лет в традициях именно новгород-северцев: "Браци не бываху в нихъ, но игрища межю селы, схожахуся на игрища, на плясанье и на вся бесовськая песни, и ту умыкаху жены себе..."

 

 

 

Не лишне также отметить и то, что вышеуказанное событие произошло не когда-нибудь, а именно "въ пятокъ" — то есть в пятницу, в день, который был посвящен богине Фрейе-Макоши и был связан с весенними праздниками Лады и Лели, почитавшихся у славян как "покровительницы ЛЮБВИ и БРАКОВ".

 

 

 

«Девицы, — пишет А. Афанасьев, — желающие выйти замуж, обращаются с мольбою к Пятнице: Матушка Пятница-Параскева! покрой меня (или: пошли жениха) поскорее».

 

 

 

Но куда уж скорее, чем в обряде УМЫКАНИЯ?

 

 

 

 

 

 

 

...И рассушясь стрелами по полю,

 

 

 

помъчаша красныя девкы половецкыя:

 

 

 

"А съними злато, и паволокы, и драгыя оксамиты!..."

 

 

 

 

 

 

 

Установленный профессором А. Гогешвили метод "разделенного языка", дает возможность словосочетание "а съ ними" прочесть как "а съними", и это снимает с описанной выше сценки последнюю неопределенность, превращая строку из простой констатации награбленного в по-мужски понятное повеление: «А сними-ка золото и паволоки, и все, что на тебе понавешано...»

 

 

 

И далее Автор "Слова" сообщает:

 

 

 

 

 

 

 

            Орьтъмами, и япончицами, и кожухы

 

 

 

            начашя мосты мостити по болотомъ

 

 

 

и грязивымъ местомъ...

 

 

 

 

 

 

 

Думается, что в свете всего выше сказанного вряд ли стоит трактовать данные строки как описание погони русичей за половцами, во время которой им якобы приходилось бросать эти предметы под копыта лошадей для того, чтобы преодолеть заболоченные участки. Более нелепой картины, чем конница, во время ПРЕСЛЕДОВАНИЯ ВРАГА бросающая себе под ноги кожухи и тюки шелка, трудно и вообразить! Если здесь только что проскакали убегающие половцы, то почему не могут пройти кони русичей? А если болото на их пути и впрямь такое, что не выдерживает всадника с лошадью, то неужели же можно всерьез поверить, что его проходимость улучшится от брошенных на его поверхность кожухов?..

 

 

 

Скорее всего, речь здесь идет об описании самого пира: вежи, которые "захватил" Игорь, были заранее приготовлены Кончаком и являли собой часть традиционного предбрачного ритуала, обуславливающего совокупление жениха и невесты, которое на другой день должно быть узаконено прибывшими к месту пира родителями невесты, в данном случае — ханом Кончаком. Получали своих "женихов" и половецкие девушки из свиты Кончаковны, специально оставленные в вежах к приходу русичей. В этом смысле кожухи и паволоки просто-напросто использовались в качестве ковров, пиршественных скатертей и брачных постелей (не укладывать же, в самом-то деле, молодую в "болото" или "грязивое место"!..)

 

 

 

Именно ПИР, приход Игоря в Степь С МИРНОЙ ЦЕЛЬЮ, а не нападение на половецкие вежи наиболее логично согласуется и с последующей репликой Автора поэмы, обронившего:

 

 

 

 

 

 

 

...Дремлетъ въ поле Ольгово хороброе гнездо.

 

 

 

            Далече залетело!

 

 

 

Не было оно обиде порождено

 

 

 

ни соколу, ни кречету,

 

 

 

ни тебе, чръный ворон, поганый половчине!..

 

 

 

 

 

 

 

То, что Ольговичи дремлют — это естественное состояние как после трудной сечи, так и после буйного пира, а вот сказать, что они не были рождены кому-нибудь на обиду после того, как это "гнездо" разорило мирное и ни в чем перед ними не повинное кочевническое становище, как это вытекает из нынешних преводов "Слова", было бы просто кощунством. Только тот, кто действительно не собирался никого обижать, кто пришел с добрыми намерениями и сам не ожидал нападения, имел право на этот горестный выдох. Не случайно ведь Л. Наровчатская останавливаясь на определении символики "шестокрлыльцев", отмечала, что "шестокрылый" или "умокрылый" сокол — это древний тотем рода Ольговичей, обозначающий "разумно охотящиеся соколы", "пасущие птицу", "не убивающие зря", что вполне согласуется со всем сказанным нами о политике Ольговичей в отношении к Полю. (Как отмечал в своей замечательной работе академик Л. Гумилев, “Олег Святославич за прожитые им шестьдесят лет не совершил ничего позорного. Наоборот, если и был на Руси рыцарь без страха и упрека, так это был он — последний русский каган.” Поэтому, думается, и прозвище "Гориславич", данное ему Автором поэмы, нужно понимать не через корень "горе", которого в нем не было и нет, а через двучлен "гореть + слава", т.е. "горящий славою" или “сгорающий в славе”. — Н.П.). Поэтому-то они и спали себе, "умыкнув" под бок специально оставленных для них "красных девок", определенных жребием сопровождать в далекую Русь юную Кончаковну.

 

 

 

Так бы оно, наверное, все и было, если бы "другаго дни велми рано” вместо родителей невесты на спящих поезжан не наехали ордынцы некоалиционного Кончаку, но родственного Рюрику Ростиславовичу, хана Гзака.

 

 

 

 

 

 

 

4.

 

 

 

“ВЕЛИКИЙ И ГРОЗНЫЙ” ИЛИ ПРОСТО... СТУКАЧ?

 

 

 

 

 

 

 

Так что же за политический результат таила в себе эта Игорева затея со свадьбой, завершись она благополучно? Почему, как отмечает А. Косоруков, в поэме, где “тридцать пять древнерусских князей названы и охарактеризованы, а двадцать — изображены”, лики всех участников этой “уникальной портретной галереи обращены к Новогород-Северскому князю Игорю Святославовичу”?.. Оценивая сложившуюся на момент  похода ситуацию, Б. Рыбаков пишет: «Прочный союз Черниговского княжества (Ярослав) и Северского (Игорь) с восточной Черной Куманией Кончака мог привести к сложению устойчивой коалиции — Ольговичи плюч Шаруканиды; территория такого союзного объединения была бы огромна: на западе она начиналась бы в семидесяти километрах от Киева (Моравийск — Козелец) и у водораздела Днепра и Дона; на востоке доходила до притоков Волги, а на севере достигала бы подмосковного Звенигорода. От Звенигорода она простиралась бы на юг до Керченского пролива и древней Тмутаракани…»

 

 

 

Понятно, что появление такого могущественного государственного образования рядом с Киевом свело бы на нет и без того с превеликим трудом сохраняемое главенство Киевских великих князей в политической и экономической жизни Древней Руси. Ведь и так Святослав Киевский, являясь номинально "великим и грозным" князем всей Руси, представлял из себя фактически беднейшего аристократа, которому по уговору с его дуумвиром Рюриком Ростиславовичем, взявшим себе города и земли Киевщины, принадлежали только сам город Киев, воинская дружина да право восседать на "отнем златом столе", что давало ему более политического, нежели реального капитала. Так что “на самом деле, — как констатировал академик Д.C. Лихачев, — Святослав был одним из СЛАБЕЙШИХ князей, когда-либо княживших в Киеве”.

 

 

 

(При этом следует учесть, что наличие самой многочисленной на Руси дружины и отсутствие достаточной экономической основы для ее содержания делали жизненно необходимым для Святослава Киевского сохранение состояния постоянной войны со Степью. Ведь только играя на патриотических чувствах князей и на декларируемой необходимости защиты Руси от половцев, он мог еще хоть как-то удерживать свою власть над рассыпающейся на удельные княжества державой. А для этого было необходимо ни в одной из областей тогдашней жизни не дать исчезнуть представлению о половцах как о “чуме XII века”, несущей Руси постоянную угрозу её существованию.)

 

 

 

В свете всего сказанного вызывает некоторое подозреие организованная Святославом во время Игорева похода поездка через Черниговские земли, где он явно хотел убедиться, что Игорь действительно отправился в Поле. Не случайно ведь его роль в трагическом разгроме Игорева полка вызывает прямые подозрения в предательстве у многих исследователей “Слова”, хорошо разглядевших отношение Святослава к Игорю. “Очень возможно и такое: узнав о походе Игоря, именно Святослав ДАЛ ЗНАТЬ ОБ ЭТОМ ПОЛОВЦАМ, поскольку крупная победа Новгород-Северского князя и его овладение Тмутараканью могли пошатнуть великокняжеский престол”, — открыто говорит исследователь поэмы Б. Зотов. Так что побудительные мотивы к предательству у Киевского князя были действительно весомые и, по-видимому, Игорь о них догадывался, не случайно же он, как отмечает Б.Рыбаков, “готовил свой поход ТАЙНО ОТ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ” и “больше боялся выявления своего похода РУССКИМИ КНЯЗЬЯМИ, чем СВОИМ СВАТОМ Кончаком”.

 

 

 

Если же вспомнить, что дуумвир Святослава — Рюрик был женат на сестре хана Гзака, как раз и осуществившего коварное нападение на свадебный поезд Игоря, то обвинение Святослава в предательстве покажется далеко не безосновательным. Более того: на фоне всего вышесказанного в ином свете воспринимается и тот факт, что, узнав от ехавшего через место схватки (!) купца Беловода Просовича весть об Игоревом поражении, Святослав, якобы для оборонительных целей, срочно посылает в его земли войско во главе со своим сыном. Подозревая возможность захвата оставшегося без руководства Новгород-Северского княжества, срочно собирает свои полки и Ярослав Черниговский, но не ведет их ни к границам с Полем, ни к Киеву, куда его пытается направить Святослав, а держит при себе, словно выжидая, как поведет себя на Игоревых землях сын Святослава Киевского...

 

 

 

К счастью, хотя Святославу и удалось запятнать торжество Игоревой политики трагедией на Каяле, сам князь и его сын остались живы, и после поручительства подоспевшего к месту ЧП свата Кончака свадьба Владимира Игоревича и Свободы Кончаковны все-таки состоялась. И более двух лет, пока Владимир находился в стане своего тестя Кончака, на половецко-русских границах стояло затишье...

 

 

 

 

 

 

 

5.

 

 

 

КТО ЖЕ АВТОР?

 

 

 

 

 

 

 

Для того, чтобы, опираясь только на текст “Слова” (а думается, мы только что убедились в том, что делать это можно вполне уверенно), установить, кто является его безусловным автором, необходимо рассмотреть следующие пункты.

 

 

 

 

 

 

 

А. Место написания поэмы.

 

 

 

 

 

 

 

О том, где было написано "Слово о полку Игореве", спорят давно и много, однако, называя в числе городов-претендентов Чернигов, Киев, Галич, а то и Брянск, Курск или Ярославль, исследователи исходят из чего угодно, но только не из самого текста поэмы. Вернее, они его учитывают, но учитывают скорее лишь как косвенную подсказку, посредством определенной диалектной окраски намекающую на один из возможных регионов творчества неведомого Автора. Или же вообще обосновывают выбор места написания поэмы исключительно политическими симпатиями: скажем, показалось исследователю, что Автор симпатизирует Святославу Киевскому, значит, и местом написания поэмы объявляется Киев. Показалось же, что с большей теплотой он говорил об Игоре, значит — творил в Новгород-Северске или Чернигове.

 

 

 

А между тем, с гораздо большей степенью вероятности адрес «творческой лаборатории» первого поэтического гения Руси можно определить непосредственно по тексту самого «Слова». Трудно сказать, почему этого не сделали раньше, ведь все исследователи поэмы, начиная с Д.С. Лихачева, пришли к выводу, что в ней нет ни одного слова, которое бы не несло в себе какой-нибудь значимой информации, и даже более того — такая информация заложена уже в самом порядке их расположения в строке, в принятом Автором принципе перечисления или правилах последовательностей, которые, как отмечал Г. Сумаруков, «позволяют глубже понять литературную манеру древнего автора и, следовательно, полнее раскрыть неожиданные стороны его произведения. Принцип последовательностей, таким образом, становится своеобразным инструментом в исследовании древнего источника…»

 

 

 

Убедиться в справедливости сказанного весьма нетрудно — достаточно раскрыть любое из многочисленных изданий "Слова" и перечесть текст. Пример последовательного ряда (а может быть, и ключ ко всем остальным рядам поэмы) дан уже в самом названии: "Слово о полку Игореве, Игоря, сына Святославля, внука Ольгова". Как видим, принцип последовательности данного ряда логически весьма прост: обозначается, так сказать, эпицентр будущего перечисления — в данном случае это сам Игорь, — а затем выстраиваются по степени удаленности ОТ НЕГО и другие члены последовательности, сначала ближайший к нему — Святослав (ОТЕЦ), а следующим — более удаленный по времени — Олег (ДЕД).

 

 

 

Вынося такую формулу в заголовок, Автор как бы говорит, что и все другие последовательности поэмы построены по этому же логическому принципу, а если где-нибудь он нарушен, то в этом нужно видеть какой-то особый смысл. Картина была бы иной, если бы принцип последовательностей опирался на парадоксальность, и в названии значилось бы "Слово... Игоря, внука Ольгова, сына Святославля", что уже заведомо исключало бы выявление какой бы то ни было системы, а значит — и возможных исключений из нее, несущих на себе дополнительную информацию. Но примеры "Слова" показывают, что та же схема, что и в названии, используется Автором и во всех дальнейших случаях. Например, описывая манеру исполнения Бояна, Автор говорит, что, желая кому-либо творить песнь, он вспоминал давно забытые всеми усобицы, запускал в эти "перъвые времена" десять соколов своей творческой фантазии (они же — десять пальцев на струнах) и уже те, гоня к нему из прошлого сюжеты и образы отшумевшей эпохи, на какую из подходящих случаю песен ("старыхъ словесъ") первой натыкались, та ему, словно лебедь, и "пояше — старому Ярославу, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю предъ пълкы касожьскыми, красному Романови Святъславлючу..." Эпицентр последовательности здесь — десять соколов, вектор распространения ее членов — от "първыхъ временъ" к Бояну, поэтому князья и названы строго в соответствии с тем, как бы их "встречали" по хронологии летящие из древности соколы: Ярослав (978 — 1054 гг.) — затем Мстислав (поединок с Редедей состоялся в 1022 году) — и последним Роман (убит в 1079 году).

 

 

 

Исключение во всей поэме составляет только один-единственный случай, когда, описывая подъем охранно-предупредительного штандарта с изображением Дива, Автор вкладывает в его уста адресованное всем половецким землям предупреждение, звучащее явно наперекор принятому правилу последовательностей:

 

 

 

 

 

 

 

...Збися дивъ — кличетъ връху древа,

 

 

 

велитъ послушати — земли незнаеме,

 

 

 

Влъзе, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню,

 

 

 

и тебе, Тьмутороканьскый блъванъ!..

 

 

 

 

 

 

 

В работе "Кто есть кто в "Слове о полку Игореве" Г.В. Сумаруков с большой убедительностью установил, что наименования "земля незнаемая" и "Влъга" нужно читать не через запятую, а как топоним одного объекта — “Земля Незнаемая Волга”, ибо это была обширная территория Нижнего Поволжья и Среднего Дона, то есть САМЫЕ ВОСТОЧНЫЕ пределы половцев.

 

 

 

Поморьем же по мнению ряда исследователей "Слова" названа в поэме местность в районе Торских озер, в окрестностях современного города Славянска. Поморье граничило с русской Черниговской землей и располагалось ЗАПАДНЕЕ ЗЕМЛИ НЕЗНАЕМОЙ ВОЛГИ.

 

 

 

Посулье — это граница Переяславского княжества с Половецкой землей, территория, местонахождение которой ни у кого не вызывает сомнений: "по Суле". Находилась она ЗАПАДНЕЕ ПОМОРЬЯ.

 

 

 

Что же касается Сурожа и Корсуня, то это не крымские города Судак и Херсонес, никогда не являвшиеся половецкими центрами, а во-первых, территория в районе реки Мокрая Сура с притоками Сухая Сура и Каменная Сура, что находится между Днепром и верховьем Ингульца, где до сих пор в названиях современных сел сохраняется “эхо Сурожа” — Сурско-Литовское, Сурско-Михайловка и ж.д. станция "Сурское"; и во-вторых: это район современного города Корсунь-Шевченковского, где в XII веке обитали отмеченные летописью какие-то "корсунские половцы". Эти Сурож и Корсунь располагаются последовательно С ВОСТОКА НА ЗАПАД ПОСЛЕ ПОСУЛЬЯ.

 

 

 

Неизвестным в нашей цепочке остается пока что лишь таинственный "Тьмутороканьскый блъванъ", но, по-моему, исследователи совершенно напрасно отождествляют его с известным керченским камнем. Ведь по укоренившейся в древнерусской литературе традиции в ряду географических понятий просто не могло быть инородного объекта! Поэтому неуместны здесь ни предлагаемые исследователями "пэглэван", ни "идол", ни "столб на берегу моря".

 

 

 

Само слово "Тьмуторокань" исследователи переводят по-разному: одни — как "город торков" или "город сорока тысяч торков" (А. Никитин), другие (например, Н. Баскаков) — как "свободный от налогов", "не платящий налоги", "имеющий грамоту на освобождение от налогов" (tarxan), но в обоих случаях это один из тех городков, которые располагались на русско-половецкой границе и в которых проживало смешанное население — различный беглый люд из Руси, торговцы , проводники в Степь и на Русь, наемные воины, ожидающие “покупателей" на свои услуги, кузнецы, ростовщики, булочники, оружейники, лекари, бродяги, отбившиеся от орды и осевшие здесь половецкие семьи, и многие другие, вынужденные и природные авантюристы. Это о них упоминает в своей книге "Червленый Яр" ученик Л. Гумилева историк и географ Шенников, говоря о создании в XII веке в среднем течении Дона на границе тогдашних Руси и Степи своеобразной ВОЛЬНИЦЫ, не входившей ни в одно из княжеств. Это, по его словам, были многонациональные объединения, создавшие СВОЙ ОСОБЫЙ БЫТ, своеобразные ОБЫЧАИ и КУЛЬТУРУ, и послужившие этнической базой для появления казачества (тюркское слово "казак" как раз и означает — ВОЛЬНЫЙ).

 

 

 

На аналогичное понимание Тьмуторокани наводит и упоминаемая нами выше книга А. Гордеева “История казаков” (М., 1992).

 

 

 

Понятно, что такие поселения действительно не платили никому никаких налогов, ибо, как "ласковое дитя", они "сосали" сразу двух маток — и Русь, и Степь, находясь в то же время постоянно как бы между молотом и наковальней.

 

 

 

Так можно ли было, адресуясь к одному из таких городков, применить такое определение, как, простите, "болван"? Да уж скорее БАЛОВАНЬ! "Вольник", как сказала о нем Л. Наровчатская, — город-авантюрист, город-баловень, живущий, как говорится, "и нашим, и вашим", но и страдающий при нарушении мира и от тех, и от этих. "Бала" на турецких диалектах — это "дитя", "ребенок", а "вэнь" — "выписанная буква, письмо", что перекликается с той самой "грамотой, освобождающей от налогов", которая содержится и в слове "Тьмуторокань". И вот этот "Тьмутороканьскый балъвань" — КРАЙНЯЯ ЗАПАДНАЯ ТОЧКА в цепи перечисляемых Дивом земель, так что мы теперь можем увидеть выстроенную строго с востока на запад последовательность: Земля Незнаемая Волга — Поморье — Посулье — Сурож — Корсунь — и Тьмутороканьский город-баловань на самой границе Степи с Русью. Нетрудно заметить, что все названные пункты располагаются строго по одной линии, но, вопреки установленной нами ранее схеме, перечислены не от эпицентра к периферии, а совсем наоборот: от периферии — к эпицентру! Ведь мы помним, что происходит в описываемом эпизоде: русичи пересекли границу со Степью и вышли на открытое пространство, где тут же подняли над собой охранный знак, призванный объяснить всем встреченным половцам, что Игорь пришел в Степь не ради войны, а ради свадьбы. Эпицентр здесь — Див, и весь последующий ряд должен откладываться именно ОТ НЕГО, то есть, предупреждая половцев, он должен был "велеть послушати" сначала БЛИЖАЙШЕМУ К СЕБЕ Тьмутороканьскому баловню, а затем Корсуню, Сурожу, и так — С ЗАПАДА НА ВОСТОК — вплоть до самой дальней от него — Земли Незнаемой Волги.

 

 

 

На самом же деле эти местности перечислены в абсолютно противоположном порядке — С ВОСТОКА НА ЗАПАД, что не соответствует ни логике движения Игоревых полков в Степь, ни самому правилу последовательностей. Объяснено это может быть только одним — тем, что Автор, делая ретроспективное описание распространения "крика" Дива, произвел перечисление половецких земель не от того места, где ЭТОТ “КРИК” ПРОЗВУЧАЛ, а от того места, где НАХОДИЛСЯ ОН САМ, УЖЕ РАБОТАЯ НАД ПОЭМОЙ! В этом случае ошибка в логической последовательности легко объясняется тем, что, влагая в уста Дива перечисление половецких территорий, он машинально перечислил их НЕ ПО ХОДУ ПРОДВИЖЕНИЯ ИЗВЕСТИЯ ВГЛУБЬ СТЕПИ, а ОТ СВОЕГО НЫНЕШНЕГО МЕСТА ПРЕБЫВАНИЯ, то есть — от Земли Незнаемой Волги.

 

 

 

Выходит — "Слово" написано не на Руси, а среди половцев?

 

 

 

А почему бы и нет — ведь мы знаем, что во время битвы на Каяле четверо русских князей попали в плен, и знаем, что условия половецкого плена отнюдь не напоминали собой условий нашего недавнего Гулага. Игорь, например, имел возможность выписать себе из Путивля “попа с причтом”, а также десять человек свиты, и целыми днями занимался с ними соколиной охотой...

 

 

 

Так кто же из этой четверки мог проговориться и указать в поэме свое местопребывание у половцев — Землю Незнаемую Волгу?

 

 

 

Игорь?

 

 

 

Всеволод?

 

 

 

Святослав?

 

 

 

Владимир?..

 

 

 

По летописи мы знаем, что Игоря пленил Чилбук из Торголове, вежи которого, по данным Сумарукова, располагались на реке Тор, в окрестностях нынешнего города Славянска. Всеволод оказался у Романа Кзича, владения которого находились в междуречье Северского Донца и Оскола, СЕВЕРНЕЕ Изюмского брода. Святослава увел в плен Елдечук из рода Бурчевичей. Вежи этого хана занимали территорию в верхнем течении реки Волчья, то есть прямо К ЮГУ от места битвы. Практически все трое этих пленников находились на одной и той же вертикали, соответствующей Поморью, и только сын Игоря — Владимир — далеко на левобережье Северского Донца, во владениях Копти из Улашевичей, километрах в ста ВОСТОЧНЕЕ места битвы, где-то в районе треугольника нынешних городов Лисичанск — Старобельск — Сватово. Именно здесь начинались самые восточные пределы половцев — Земля Незнаемая Волга, с которой Автор "Слова" непроизвольно и начал вложенное в уста Дива перечисление половецких земель — и, как видим, начать именно так не мог НИКТО, КРОМЕ ВЛАДИМИРА.

 

 

 

Потом, когда Кончак, доводя до конца начатое Игорем дело, перевел Владимира в свои вежи и доженил-таки на своей дочери, работа над поэмой продолжалась уже не в Земле Незнаемой Волге, а в районе современного города Славянска, где располагались его кочевья.

 

 

 

 

 

 

 

Б. Время написания поэмы.

 

 

 

 

 

 

 

Благодаря установлению места написания "Слова", сам собой оказывается разрешенным и вопрос о времени его создания, ибо вести отсчет территории от Земли Незнаемой Волги Владимир Игоревич мог только во время своего пребывания на этой земле в качестве пленника, то есть в интервале от дня пленения 12 мая 1185 года и до того момента, когда его перевел в свои вежи Кончак. Здесь он находился, как минимум, в течение еще двух лет, пока юная супруга Свобода Кончаковна не родила от него наследника, и только в 1187 (а по другим данным — в 1188 году) возвратился на Русь.

 

 

 

Именно написание "Слова" Владимиром во время пребывания в плену примиряет между собой те взаимоуничтожающие друг друга утверждения исследователей, что оно якобы не могло быть написано ни раньше 1188 года, когда возвратившийся на Русь Владимир Игоревич смог рассказать о диалоге ханов Гзы и Кончака, ни позже 1 октября 1187 года, когда умер Ярослав Осмомысл, к которому Автор обращается еще как к живому. Ведь это там, на Руси, любому из гипотетических авторов "Слова" нужно было дожидаться возвращения Владимира Игоревича из плена, чтобы узнать о разговоре его тестя с ханом Гзаком, но не ему, тому, кого этот разговор в первую очередь только и касался, ибо в нем решалась его собственная судьба. Он узнал о нем сразу же, как только этот разговор состоялся, причем не только в пересказе, но и в закреплении всего сказанного в нем на практике, ибо после этого он был переведен в вежи Кончака и "опутан красною девицею", то есть ПОВЕНЧАН, для чего, по-видимому, из Руси и был перед этим вытребован "поп с причтом".

 

 

 

"Слово" было создано в 1185 году, считает А. Горский, а в 1188, после возвращения из плена Владимира Игоревича, в него были включены диалог Кончака и Гзака и провозглашение "славы" молодым.

 

 

 

Однако из текста поэмы хорошо видно, что "Слово" еще ничего не говорит о возвращении самого Владимира, а только провозглашает ему славу, а это значит, что оно было написано все-таки ДО ЕГО ВОЗВРАЩЕНИЯ ИЗ ПЛЕНА. О собственной же свадьбе, как и о разговоре своего тестя с Гзаком он знал намного раньше, чем кто бы то ни был на Руси. Во всяком случае, задолго до называемого исследователями в качестве рубежного для создания поэмы 1188 года...

 

 

 

 

 

 

 

В. Самохарактеристика авторского стиля

 

 

 

и его идейно-политических воззрений.

 

 

 

 

 

 

 

Среди косвенных признаков, способных внести дополнительные характеристики в портрет устанавливаемого Автора, одним из важнейших следует считать наличие в созданном им тексте ярко выраженных проявлений влияния того или иного диалекта, что может дать подсказку либо к определению происхождения Автора, либо к установлению среды его длительного обитания. В "Слове о полку Игореве" исследователи выделяют наличие двух бросающихся в глаза диалектных групп — ТЮРКИЗМОВ (Н. Баскаков, К. Менгес, О. Сулейменов) и ГАЛИЦИЗМОВ (В. Франчук, Л. Махновец, С. Пушик...). Использование обеих групп опять-таки очень легко объясняется тем, что автором "Слова" был Владимир Игоревич. Ведь уже два года в их доме жил сын Галицкого князя Ярослава Осмомысла Владимир Ярославич, благодаря которому, надо полагать, и состоялось знакомство, а затем и женитьба Игоря на Ярославне. Причем, как замечают исследователи, Владимир Галицкий пребывал в Северской земле не просто в качестве гостя, но и в роли воспитателя и наставника княжича Владимира Игоревича, так что было бы странно, если бы за столь долгий срок в молодую память формирующегося поэта не запало ни словца из галицкой лексики! Запали, и запали не только отдельные слова, но и рассказы о самом Галиче, о его "златокованномъ" столе и восседающем на нем грозном Ярославе Осмомысле...

 

 

 

Точно так же объясняется и проникновение в ткань "Слова" большого числа тюркизмов, произошедшее вследствие того, что с 1185 по 1188 год Владимир жил и творил в условиях половецкого плена, существуя практически исключительно в тюркской языковой и культурной среде. Именно это обстоятельство, кстати, объясняет и его осведомленность о районах, занятых различными половецкими ордами, отмеченными в поэме под тотемами "волков", "лисиц", "ворон" и других животных (о чем писал в своей книге Г.В.Сумаруков), а также знакомство с неизвестным на Руси до XVIII века индусским эпосом "Махабхарата", из которого он взял для своей поэмы образы Карны и Шальи (Карны и Жьли), что объясняется только длительными контактами с половцами, привезшими это сказание из своих скитаний по Востоку, о чем писал псковский исследователь древнерусской литературы М. Устинов. У половцев же Владимир узнал и о таких неизвестных, по мнению А.Портнова, на Руси китайских тканях, как “паволоки” и ”оксамиты”, которые как раз и имелись у пришедших С ВОСТОКА кочевников.

 

 

 

А возьмем необычный — "панорамный", как его окрестил Д.С.Лихачев, — взгляд Автора и его всеохватное политическое осмысление феномена Древней Руси, — не потому ли они стали возможны, что он смотрел на Русь и русские проблемы не изнутри, где очень часто "лицом к лицу — лица не увидать", а именно со стороны, сквозь призму времени и растояния? Нам ведь известны примеры подобного рода из более поздних эпох — Н. Гоголя, писавшего о России из своего "прекрасного далека", П. Чаадаева с его "философическими" письмами из Европы, А. Солженицына с вермонтскими проектами "обустройства" России...

 

 

 

Многих исследователей, правда, смущает молодость Владимира, из-за чего его кандидатура на авторство никогда серьезно не рассматривалась, но, как заметил ростовский краевед и исследователь "Слова" В. Моложавенко, он и "не мог быть немощным стариком — певец и воин, слагавший Игореву песню. Молодой — потому что его привлекает и воинская удаль, и храбрость, и подвиги, и неравнодушен он к молодицам..."

 

 

 

А вот он описывает бегство своего отца из плена, вот он подвел его в своем воображении к серому утреннему Донцу и...

 

 

 

 

 

 

 

            ...Не тако ти, рече, река Стугна:

 

 

 

            ростре на кусту уношу князю Ростиславу,

 

 

 

            затвори дне при темне березе...

 

 

 

            Плачется мати Ростиславля

 

 

 

            по уноши князи Ростиславе...

 

 

 

 

 

 

 

Вы чувствуете, что это не взрослый муж, не Игорь вдруг ударился в эти слезливые воспоминания об "уноше" Ростиславе, а он, Владимир, подойдя мысленно с отцом к водам Донца и поежившись от утренней прохлады, вспомнил о своем трагически погибшем при одной из переправ сверстнике?..

 

 

 

 

 

 

 

...Почти три года Владимир Игоревич пребывал на чужбине, оставаясь в качестве полузаложника-полуродственника, не испытывая ни в чем ни нужды, ни отказа, ни неуважения, но в то же время и не участвуя ни в каких важных делах половецкого народа, а тем более своей далекой и родной Руси. Чем же он жил все эти долгие месяцы и дни — страстью к молодой жене да соколиной охоте?.. Возможно. Но еще — восьмушкой пергамента, одиночеством и не по возрасту тяжелыми воспоминаниями об удаляющейся в прошлое кровавой весне 1185 года.

 

 

 

 

 

 

 

            ...Что ми шумить, что ми звенить —

 

 

 

            далече рано предъ зорями?

 

 

 

            Игорь плъкы заворочаетъ:

 

 

 

            жаль бо ему мила брата Всеволода...

 

 

 

 

 

 

 

Забыть такое можно или только погрузившись с головой в государственную деятельность, или — выплеснув его на бумагу, чему Владимир Игоревич и посвящает свой вынужденный почти трехгодичный "досуг" в орде тестя. Он не был мальчиком, как это считают некоторые исследователи поэмы, — тогда вообще взрослели раньше, чем теперь, с юного возраста вовлекаясь не только в военные мероприятия, но и в экономическое управление княжествами, а у Владимира, к тому же, была за спиной такая "наука повзросления" как трагедия на Каяле... Да и сам период написания "Слова" охватывает его возрастной интервал от пятнадцати с половиной до восемнадцати лет, а это, согласитесь, уже далеко НЕ ДЕТСТВО. Он понимал все, что происходило вокруг него — как в современном ему, так и в историческом контексте, не исключая ни действий врага Черниговского дома Святослава, наименование которого в поэме "великим и грозным" есть, по замечанию Геннадия Карпунина, не что иное, как "типичное противоречие формы содержанию, являющееся комизмом", ни даже своих старших "коллег по перу", этаких "рюхиных XII века", уже, по-видимому, тогда начинавших сводить всю поэзию к знаменитым "взвейтесь" да "развейтесь", то есть — поэтов старшего поколения Бояна и Ходыну, которых современные интерпретаторы "Слова" наградили почетным званием "песнетворцы", тогда как в тексте первого издания значилось "пестворца" — т.е. слегка искаженное переписчиком “лестворца” — не просто льстецы и подхалимы, но именно ЛЬСТЕТВОРЦЫ, создатели заведомой лжи и неправды.

 

 

 

Судя по всему, помимо собственных творческих задач, "Слово" являлось еще и полемическим ответом на появившиеся сразу же после трагедии на Каяле политические пасквили таких вот "лестьтворцев" из стана Рюрика и Святослава, следы "творческой" деятельности которых до сих пор видны в летописных повествованиях об Игоревом походе, изображающих его в выгодном для Киевских соправителей и неприглядном для Ольговичей свете. “Тии бо два храбрая Святъславлича, — Игорь и Всеволодъ, — уже лжу убудиста которою”, — замечает Автор, имея в виду доходящие до него в Степь слухи (“лжу”) о происшествии, участником которого был он сам. И в этих слухах событие на Каяле изображалось, конечно же, далеко не так, как оно выглядело на самом деле, "ведь если Обида, — писал по этому поводу А.Косоруков, — сеяла рознь, озлобляла людей, создавая психологические предпосылки для войн, то ЛЖА маскировала обманом подлинные цели..." (Тот же А.Косоруков, кстати, писал, что "быль-правда" Автора "Слова" и "замышления" Бояна "явно исключают одно другое" — Н.П.). И, отказываясь следовать традициям "вещего Бояна", Автор отрекался именно от принципов этого самого "лестворства", маскировавшего за пышным эпическим слогом горькую правду "былин сего времени". Не случайно ведь и в самом слове "замышления", характеризующем стиль Боянового творчества, слышится более от "измышлений", нежели от "замыслов" как от непосредственно поэтического акта.

 

 

 

 

 

 

 

ЭПИЛОГ

 

 

 

 

 

 

 

...Итак, вчитаемся в текст поэмы: “на стороне Игоря все боги и природа, они помогают ему бежать из плена. Вся Русь — до дальнего Дуная — радуется возвращению князя... А коль так, вовсе незачем искать автора в Киеве, Галиче, Полоцке, то есть за пределами Новгород-Северской земли, вотчины Игоря. Он отсюда...” — писал о возможной кандидатуре на авторство поэмы В. Моложавенко. И на основании всего написанного нами выше, мы теперь можем подтвердить: да, он отсюда, это сын новгород-северского князя Игоря — Владимир Игоревич.

 

 

 

Вот, завершая своё творение, он, как и подобает по законам эпистолярного жанра (а чем "Слово" не письмо из Степи на Русь или из века двенадцатого в век двадцать первый?..), самым ПОСЛЕДНИМ из упоминаемых в тексте имен, как подпись под посланием, вывел:

 

 

 

 

 

 

 

            ...Певше песнь старымъ княземъ,

 

 

 

            а потомъ молодымъ пети:

 

 

 

            «Слава Игорю Святъславличу,

 

 

 

            буй туру Всеволоду,

 

 

 

            ВЛАДИМИРУ ИГОРЕВИЧУ!»

 

 

 

 

 

 

 

И чем это не похоже по интонации на прозвучавшее шесть с половиной столетий спустя знаменитое: “Ай, да Пушкин, ай, да сукин сын”? Гений — он и в XII веке гений...

 

 

 

 

 

  ***

 

 

 

 

Общеписательская Литературная газета №1(98) за 2018 год
Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7
Страница 8
Страница 9
Страница 10
Страница 11
Страница 12
Страница 13
Страница 14
Страница 15
Страница 16
Страница 17
Страница 18
Страница 19
Страница 20
Страница 21
Страница 22
Страница 23
Страница 24

ЮБИЛЕЙНЫЕ И ПАМЯТНЫЕ ДАТЫ ФЕВРАЛЯ

5 февраля – День Рунеберга в Финляндии

7 февраля – День памяти святителя Григория Богослова

7 февраля 1478 года – родился Томас Мор, английский писатель и государственный деятель

7 февраля 1968 года – умер Иван Пырьев, советский сценарист и кинорежиссёр

8 февраля 1828 года – родился Жюль Верн, французский писатель-фантаст

8 февраля 1998 года – умер Хальдоур Лакснесс, исландский писатель, Нобелевский лауреат

10 февраля 1938 года – родился Георгий Вайнер, советский писатель

11 февраля 1948 года – умер Сергей Эйзенштейн, советский сценарист и кинорежиссёр

14 февраля – Международный день дарения книг

14 февраля – День святых Кирилла и Мефодия в католической церкви

17 февраля 1988 года – умер Александр Башлачёв, советский поэт и рок-музыкант

19 февраля – День дарения книг в Армении

19 февраля 2008 года – умер Егор Летов, советский поэт и рок-музыкант

21 февраля – Международный день родного языка

26 февраля 1938 года – родился Александр Проханов, советский и российский писатель и общественный деятель

28 февраля – День народного эпоса «Калевала»

28 февраля 1978 года – умер Эрик Рассел, английский писатель-фантаст

 

 

ЦИТАТА ДНЯ

Виктор Петров:

"Смысл рифмуемых слов не столько в сказанном, сколько в некоей возвышающей его надмирности" .  

   
Адрес:
Тел.:
E-mail:
создание сайтов
IT-ГРУППА “ПЕРЕДОВИК-Альянс”